Боевой амулет

Подошедший инспектор, узнав его, кисло усмехнулся:

– А, старый знакомый. Так это ты обуть меня решил. Обиделся?

– Я, – с мальчишечьим вызовом ответил Жорик.

– Зря, – равнодушно констатировал инспектор, – моя жена на кокаине сидит. А вы ей про какой-то «герыч» талдычили. И в ОБНОНе у меня свои люди имеются. Так что пролетели вы, парни. Вот только где приземлитесь, я не знаю.

Из-за спины инспектора вынырнул приземистый крепыш. Без замаха он саданул Жору ребром ладони по шее и тут же впечатал кулаком по солнечному сплетению. Свет в глазах парня померк. Прежде чем потерять сознание, Жора услышал, как дуэтом закричали его друзья.

Мошенников не убили, но бока намяли крепко. Перед армией Жоре пришлось полежать в больнице. Он даже подумывал, не использовать ли этот случай, чтобы отмазаться от службы. Справки судмедэкспертизы и из травматологического отделения у него имелись. Но тут взбунтовалась мать:

– Иди в армию. Может, хоть там из тебя человека сделают. А тут, в этом проклятом городе, тебе и твоим дружкам точно голову отвинтят. Или в тюрьме загнешься, как папаша твой непутевый.

Крепыша Жора встретил на сборном пункте.

Офицеры, прозванные в народе «покупателями», отбирали призывников для своих частей. Они обходили ряды стриженых пацанов, сверяли что-то в бумагах и забирали понравившихся. Несмотря на форму морского пехотинца, Жора узнал своего мучителя. Но теперь крепыш был официальным лицом, производящим отбор новобранцев для частей бригады, расквартированной в крае. Остановившись возле Плескачева, крепыш загадочно усмехнулся, пошелестел бумагами и с садистским удовлетворением процедил:

– Опять наши дорожки пересеклись. – Обернувшись, он бросил сотруднику военкомата. – Я забираю этого салажонка.

Военкоматовский прихрамывающий офицер с орденской колодкой на груди отрицательно покачал седой головой:

– Не получится. Он в десантуру идет.

Морпех недобро ухмыльнулся:

– Ну и черт с ним. Пусть послужит Отечеству в славных воздушно-десантных войсках…

Вспоминая прошлое, Жора думал, что жизнь на гражданке прожил какой-то другой человек. Теперь он уже не был шебутным пацаном из Кёнига, готовым ввязаться в любую авантюру. Пройдя через Чечню, он внутренне изменился, хотя на словах, пожалуй, не смог бы объяснить суть этого преображения.

Так бывает с людьми, побывавшими на войне.

Глава 4

До Моздока младший сержант Плескачев добрался в изрядном подпитии. Группа дембелей начала праздновать свое увольнение из армии еще на территории Чечни. Когда за спиной остался контрольно-пропускной пункт на границе двух республик, все замолчали, а затем вдруг как по команде зашумели, заговорили каждый о своем. Для дембелей, уцелевших в кровавом аду войны, которую официальные лица стыдливо именовали «контртеррористической операцией», жизнь засверкала новыми красками. Каждый делился планами на будущее и тут же перескакивал на воспоминания, связанные с боевым прошлым. Казалось, война с ее неизбежной грязью, кровью, потом и болью, вызванной потерей друзей, навсегда осталась за невидимой чертой, за тем КПП, который за спиной. А каждый праздник по старорусской традиции полагалось хорошенечко отметить. Причем сделать это надо было немедленно, не откладывая в долгий ящик.

У каждого из демобилизованных парней имелась надлежащая для этого случая заначка. В сумме доля спиртного превышала возможности, в общем-то, крепких парней. К прибытию на конечный пункт назначения многие из попутчиков Жоры уже лыка не вязали. Но эту слабость ребятам можно было простить. Сам Плескачев много не пил. Хватанул для куража граммов триста водки, закусив большими ломтями щедро нарезанного хлеба с намазанным на него сантиметровым слоем тушенки. Бутерброды ему подсовывал сидевший рядом лопоухий ефрейтор из частей Краснодарского полка особого назначения.

Ефрейтор по фамилии Вовка Курасов был чрезвычайно словоохотлив. За несколько минут он успел изложить всю свою небогатую довоенную биографию, рассказать о родителях, пытавшихся заниматься фермерством, и о собственных планах на будущее. В паузах болтливый ефрейтор щедро наливал водку в стаканы, сделанные из обрезанных пластиковых бутылок. Страшно морщась, он проглатывал водку и тут же начинал тараторить по-новому:

– Я, блин, со стариками останусь. Никуда не хочу из деревни уезжать. Башлей поднакопим, технику новую купим, хозяйство на ноги поставим. В город, блин, не хочу линять. Что мне в городе делать? На мусоровозе г…но возить? Нет уж дудки, вы, городские, сами за собой дерьмо убирайте. А я на земле работать останусь. – Впав в глубокую задумчивость, он через минуту добавил: – И бабы в городе крученые. Все на понтах, а делать толком ничего не умеют. Только морды штукатурят да по магазинам шастают. Мне в этом отношении чечены нравятся. У них бабы свое место знают. Против мужа слова пикнуть не смеют.

Еле сдерживая смех – уж очень забавным был лопоухий ефрейтор, – Жора поддержал решение соседа:

– Толково мыслишь, земеля. Вот только если синьку давить будешь, то пропьешь хозяйство к едрене фене.

Добираться домой через Моздок младший сержант Плескачев решил сознательно. Была более безопасная трасса на Ставрополь. Через станицу Червленая, через весь Грозный, а затем на Джалку и Петропавловскую колонны шли непрерывным потоком. Боевики даже смотреть в сторону этой трассы боялись. Дорога контролировалась федералами с неимоверной тщательностью. Ее проверяла инженерная разведка, а блокпосты стояли на ней, точно бревна в частоколе. Но на любой охраняемой трассе и проверяющих, готовых в любой момент напомнить дембелям, что они позорят своим пьяным видом доблестные вооруженные силы, предостаточно. Каждое же неосторожно оброненное слово могло испортить праздничное настроение, переполнявшее душу. Только тот, кто тянул солдатскую лямку, может понять волшебное ощущение свободы, эйфорию счастья, которые захлестывают молодое сердце солдата, сполна отдавшего долг Родине. А если эти самые долги пришлось выплачивать в Чечне, да и при этом еще остаться живым, то чувства эти стократно усиливаются. Но у Жоры была еще одна весьма веская причина, зовущая его в Моздок.

Оказавшись как-то полгода назад в этом городе вместе с капитаном Верещагиным по делам службы, Жора Плескачев познакомился с девушкой. Потомственная казачка, чьи предки пришли на берега неприветливого Терека сотни лет назад, торговала на одной из центральных улиц мороженым. Увидев статную продавщицу, Жора застыл как вкопанный, не решаясь подойти. Он несколько раз измерил вдоль и поперек тротуар, на котором располагался лоток мороженщицы, согрел ладонями мелочь, звенящую в кармане, и лишь потом осмелился подойти.

Бойкая деваха, давно заприметившая десантника в выгоревшей от солнца форме, сразу определила, откуда он прибыл.

– Ну что, гвардеец, из Чечни? – постреливая бойкими глазками, произнесла мороженщица.

– Откуда догадалась? – тихо радуясь тому, что разговор завязался, спросил младший сержант.

– Видон у тебя сильно боевой. Да и ходишь ты по городской улице осторожно. С оглядкой. Так ваши многие ходят. – Она глубоко вздохнула, демонстрируя объем груди в максимальном наполнении.

Девушку звали Юля. Ее родители умерли еще до первой чеченской войны, оставив в наследство дочери квартиру в Грозном, дачу и бокс в гаражном кооперативе. Приданого девушка лишилась очень быстро. Квартиру, окна которой выходили на Дом правительства, заняли чеченцы из личной охраны Дудаева, а в лабиринтах гаражного кооператива вообще было небезопасно появляться молодой девушке.

Юля махнула на бокс рукой, радуясь тому, что успела перегнать из него отцовские «Жигули» шестой модели. Некоторое время она жила на даче и даже наведывалась в город, чтобы посмотреть на окна родительской квартиры. Она еще надеялась, что все вернется на круги своя, что справедливость восторжествует и что город, где прошло ее детство, станет прежним. Молодости свойственно верить в будущее. Но с каждым днем становилось только хуже и хуже. Когда в Грозном начались уличные бои, девушка сложила в багажник машины уцелевшие пожитки, закрыла калитку дачи на висячий замок и отправилась в рискованное путешествие, как и тысячи других беженцев. Она направилась в Моздок, к единственной тетке по материнской линии.

На трассе «Жигули» неоднократно попадали под обстрел, который вели и федералы, и сепаратисты. Очередь, выпущенная из ручного пулемета, чуть было не продырявила бензобак.

На блокпостах солдаты, разглядывая искореженную жесть, удивленно цокали языками и не скупились на грубоватые, но честные армейские шутки:

– В рубашке родилась. Еще немного, и гриль из твоей «шестерки» получился бы. А вместо курочки ты бы в этом гриле зажарилась.

Бездетная тетка приняла девушку с распростертыми объятиями. Она же помогла устроиться на работу и пообещала после смерти отписать домик с садом и огородом. Но Юля не торопилась принять очередное наследство. Ей все казалось, что она сможет вернуться домой. Но как оказалось, возвращаться было не к чему. Это Юля поняла, когда все-таки, несмотря на все увещевания тетушки, съездила в Грозный. Увидев город-призрак, она поклялась никогда сюда не возвращаться. От многоквартирного дома остались только три первых этажа, готовых обрушиться в любую минуту. Гаражный кооператив, попавший в зону обстрела ракетной артиллерии, превратился в свалку из битого кирпича, бетонных обломков и узлов из перекрученной арматуры, а от дачи осталась лишь калитка с висячим замком и мертвые, обожженные пожаром деревья. Больше Юля на родину попасть не стремилась.

Обо всем этом симпатичная мороженщица рассказала Жоре Плескачеву при более тесном знакомстве. Обстоятельства сложились так, что в Моздоке десантникам пришлось застрять на целую неделю. Капитан Верещагин, которому младший сержант рассказал о завязавшемся знакомстве, отнесся к сложившейся ситуации с пониманием.

– Дело молодое, Жора, – сказал капитан. – Я тебя делами грузить не стану. Сами справимся. Считай, что у тебя краткосрочный отпуск. Ты только девчонке голову зря не кружи. Не обижай понапрасну. Ей, видать, пришлось хлебнуть горя полной меркой. Так что ты поаккуратней с девушкой. А не то я сам тебе яйца винтом закручу.

На последнее замечание командира младший сержант не обиделся. В отличие от остальных офицеров капитан Верещагин ругался мало и редко. Более того, Плескачев заметил одну очень интересную особенность, которая заключалась в том, что самыми виртуозными матерщинниками, самыми отъявленными любителями похабщины были тыловые крысы, не нюхавшие пороха. Боевые же офицеры загибали исключительно по делу или в качестве добродушной шутки. А совсем не ругаться в армии было никак нельзя. Без забористого мата армейский механизм не работал.

Несколько дней, проведенных с Юлей, перевернули жизнь младшего сержанта. На сбитых простынях кровати, стоявшей в комнате маленького дома, молодые люди безудержно занимались любовью. Под утро, устав от страсти, они шептали друг другу разные милые глупости, прислушиваясь, как за хлипкой стеной беспокойно ворочается тетушка.

Утром Плескачев убегал в часть, где квартировались командированные в Моздок десантники. Но перед уходом тетушка успевала покормить младшего сержанта свежеиспеченными блинами, которые так вкусно было обмакивать в плошку с густейшей сметаной или янтарным медом. Младший сержант ел, а тетушка, подперев ладонью щеку, многозначительно вздыхала:

– Ешь, солдатик, ешь. Может, после службы вернешься за моей Юлькой. Увезешь ее подальше от войны.

Уплетая за обе щеки блины, Плескачев смеялся:

– Тетя Вера, так здесь же нет никакой войны. До Чечни далеко, хоть это и один федеральный округ.

Подливая медка в глиняную плошку с нарисованными синей глазурью васильками, тетушка, поджав губы, горестно бормотала:

– Не понимаю я твоих мудреных слов…. Федеральный округ, федеральный округ… Слишком вы все умные. А я знаю одно – если где-то полыхнуло, то огонь пойдет дальше. Пока пожар не потушен, никто спать спокойно не может. Помяни мое слово…

Уехать десантникам из Моздока пришлось неожиданно. Командир полка вызвал группу капитана Верещагина срочной телефонограммой. В зоне ответственности полка активизировались боевики. Их отряды, точно капли ртути, соединялись в одно большое соединение, а это означало только одно – боевики готовят очередную крупную операцию. В такой ситуации каждый человек был на счету.

Командир полка полковник Дронов, изучивший тактику чеченов еще во времена бесславной первой кампании, четко усвоил незамысловатую истину: сила силу ломит. Когда-то умники с генеральскими погонами на плечах, позаканчивавшие Академию Генштаба и мнящие себя стратегами не хуже Наполеона, позабыли это элементарное правило. За головотяпство генералов сполна заплатили солдаты.

Полковник Дронов, в ту пору командовавший батальоном, хорошо помнил, как превосходящие силы противника с остервенением волчьей стаи атаковали плацдарм, который удерживали его ребята. За реку Сунджа десантники боевиков не пропустили. О потерях, которые понес батальон, полковник Дронов помнил всегда. А ведь все могло быть по-другому. И не надо было генералам заканчивать свои академии. Достаточно было перелистать страницы старых хроник. Внимательно прочитать воспоминания участников кавказской войны позапрошлого века. Тогда, устав от бесчинств горцев и бесконечных стычек, командование сконцентрировало силы, добилось десятикратного превосходства над армией имама Шамиля и только после этого отдало приказ нанести удар. Ошеломленный превосходством русских, имам сложил оружие, сдавшись на милость царя.

Спустя более чем сто лет военачальники Российской армии действовали с точностью до наоборот. Не оценив должным образом силы противника, они бросили в кровавый котел слабо подготовленные части, не подкрепленные резервом. Вновь пришлось учиться на собственных ошибках. А война выставляет за ошибки слишком большие счета, за которые полагается платить жизнью солдат.

С тех пор Дронов своих людей оберегал. Понапрасну солдат под пули не подставлял. Как мог, противостоял генеральской тупости, резонно полагая, что на местах ситуация виднее. Хотя желающих вмешаться в оперативный расклад было хоть отбавляй. Каждый из высоких начальников стремился дать свои ценные указания и отхватить за них орден на грудь или очередное звание. Но времена изменились. Полковник это чувствовал. Поэтому непрошеных советчиков он вежливо, но твердо посылал куда подальше. Дальнейшей карьеры полковник Дронов на солдатской крови делать не собирался и в отставку отправиться не боялся. На таких офицерах, как он, держится армия. Но «наверх» люди, подобные Дронову, пробираются редко. Зато подчиненные таких командиров уважают. Каждый их приказ исполняется беспрекословно. Поэтому первой попутной «вертушкой» группа капитана Верещагина убыла в зону ответственности полка.

Месяц полк нес службу в усиленном режиме. Часть десантников отправилась на усиление блокпостов, часть вошла в состав мобильных групп, готовых в любую секунду убыть в указанный квадрат. Однако боевики активности не проявляли. Наконец, по сведениям разведки, бандформирование, распавшись на малочисленные отряды, рассредоточилось по всему юго-востоку Чечни. Произошло лишь несколько незначительных боестолкновений. Зато активизировалась минная война.

Младший сержант Плескачев, выделенный вместе со своим отделением для прикрытия инженерной разведки, дневал и ночевал с саперами. А у тех работы хватало. Чечены изощрялись, как могли. Помимо традиционных растяжек и фугасов, изготовленных из артиллерийских снарядов, они придумали штуки и похитрее. Казалось, изобретательности минеров нет предела. На глазах изумленного младшего сержанта саперы извлекли радиоуправляемый фугас из дупла старого бука, росшего у дороги.

Военная судьба была благосклонна к младшему сержанту. Работая с саперами, он несколько раз попадал в серьезные передряги, но выходил из них живым и здоровым. Под самый занавес службы, когда до дембеля оставалось меньше двух месяцев, подразделение Плескачева получило новое задание. Командование приняло решение уплотнить систему опорных пунктов в предгорных районах Чечни. На одном из них пришлось служить Плескачеву.

На господствующей над местностью высотке десантники вырыли окопы в полный профиль, соорудили нечто вроде смотровой вышки, обложили огневые точки мешками с песком, а брустверы укрепили кладкой из камней. Конечно, для большей прочности не помешали бы бетонные блоки. Но опорный пункт находился в труднодоступной местности, и добраться до него можно было только на гусеничном вездеходе.

Раз в две недели десантникам привозили продукты. Две БМП, сопровождавшие вездеход, останавливались возле линии окопов. Десантники спешно перетаскивали груз из железного чрева вездехода в землянку, исполнявшую роль погреба и складского помещения. Последним аккордом разгрузки была передача почты. Ответственный за груз торжественно запускал руку за пазуху, извлекал оттуда стопку конвертов и с прибаутками отдавал послания солдатам. Эта процедура никогда не менялась, превратившись в некий ритуал. Хотя, по правде сказать, Плескачев, как и другие, с удовольствием сначала заполучил бы письма и лишь потом приступал бы к разгрузке.

Юля писала не слишком часто. Она вообще не любила писать. В наше время люди отвыкли излагать свои чувства и мысли на бумаге. Жора аккуратно складывал редкие послания в картонную коробку, а присланную фотографию повесил над деревянным настилом, служившим сержанту местом для сна. Сослуживцам долго засматриваться на изображение девушки он не позволял. Эти приступы ревности были прекрасным поводом для насмешек над влюбленным младшим сержантом. Но насмешек не злых и в меру грубых. На опорном пункте жизнь скучна, а время тянется, как прилипшая к подошве жевательная резинка. Любой повод скрасить нудное существование использовался на сто процентов. Но сослуживцы Плескачева знали, что есть определенная грань, за которую переступать нельзя.

На войне нервная система человека перестраивается. Солдат может проявить потрясающее хладнокровие в самой сложной ситуации, а может взорваться и натворить глупостей из-за неосторожно оброненного слова. Зная взрывной характер парня из Кёнига, сослуживцы на фотографию все-таки засматривались, но языками лишнего не трепали.

Спокойная жизнь на опорном пункте оборвалась внезапно. Сначала случилась неприятность с машинами, доставлявшими продовольствие. Головная «бээмпэшка» наскочила на мину. С выбитыми катками и сорванным траком она превратилась в груду бесполезного металла. Погиб водитель, остальные получили контузии различной степени тяжести. Подрыв означал одно – в доселе спокойном квадрате активизировались боевики. Сколько их и каковы планы чеченов, никто не мог знать.

Дальнейшие события развивались стремительно.

По данным, полученным в результате воздушной разведки, вокруг опорного пункта сжималось кольцо окружения, а по одной из троп, выходящей прямиком на место дислокации десантников, шел многочисленный отряд. Для того чтобы спуститься на равнину, этому отряду было необходимо уничтожить опорный пункт. Боевики четко координировали свои действия. Чтобы не задерживать марш, они решили уничтожить препятствие силами авангарда. Обычно такие операции предваряла психологическая война в радиоэфире. Какой-нибудь отморозок, с перекошенными от ваххабитской пропаганды мозгами, сутки напролет талдычил по рации всякие гадости. На сей раз все было по-другому. Только однажды в наушниках раздался хриплый от ненависти голос, произнесший короткую фразу:

– «Десы», вешайтесь.

Радист не успел переключиться на передачу, чтобы ответить боевику по достоинству, с упоминанием его матери, всех родственников и соплеменников, с которыми хотел бы вступить в половую связь. Невидимый собеседник, прохрипев пожелание, немедленно ушел с радиоволны. Зато на связь очень скоро вышел капитан Верещагин. Он уже был в курсе событий. Поэтому без долгих предисловий отдал приказ:

– Плескачев, будь готов. Скоро «чехи» пожалуют. Держись до упора.

– Понял, товарищ капитан. Будем стоять, как хрен после «Виагры», – с фальшивой бодростью отрапортовал младший сержант, хотя на душе у Плескачева кошки скребли.

Понявший состояние подчиненного, капитан, разговаривая с сержантом как с равным, добавил:

– Не хорохорься, Жора. Знаю, что страшно. Но ты ведь стреляный воробей. Должен понимать, что к чему…

Финальная фраза прозвучала многозначительно. Расшифровать ее Плескачев не смог, но понял, что от их твердости зависит очень многое. Перед тем как отправить на позиции людей, распределив боеприпасы, Жора толкнул короткую, но проникновенную речь. Вглядываясь в лица парней, он, немного заикаясь от волнения, сказал:

– Мужики, скоро «духи» на наше хозяйство попрут. Расклад не в нашу пользу. Боеприпасы расходуйте экономно. Когда помощь придет – не знаю. Но держаться надо до упора. Так Верещагин приказал. – После короткой паузы он добавил: – Все, мужики, торжественный митинг окончен. Занимайте места согласно купленным билетам. Представление начинается…

Еще до рассвета боевики атаковали опорный пункт с четырех сторон. Наткнувшись на плотный огонь, чечены откатились, чтобы, перегруппировавшись, ударить снова.

Самым слабым местом обороны было северное направление. Тут склон возвышенности был слишком пологий, а сектор обстрела перекрывала полоса леса. Часть деревьев десантники вырубили, расчищая площадку для посадки вертолетов. Боевики не могли скрытно подойти к укреплениям. Северную сторону взял на себя Плескачев.

Установив сошки пулемета в щели между камнями бруствера, младший сержант присоединил магазин, поколдовал над механизмом введения боковых поправок в прицеле, чтобы затем короткими очередями хлестнуть по возникшим на опушке леса фигурам. Чечены, не сумев преодолеть открытое пространство, прятались за стволами деревьев, отступали в чащу леса. Но атаки возобновлялись с пугающей частотой. С каждым часом боевиков становилось все больше и больше. К атакующим подтягивались основные силы банды. Сколько их – десантники не знали.

Когда откуда-то из глубины леса раздался характерный квакающий звук, переходящий в надсадное визжание, к младшему сержанту пробрался его одногодок Петька Пугачев. Пугачев, уже подготовивший парадную форму на дембель и успевший сплести из парашютных строп неуставной шнур роскошного аксельбанта, мрачно отметил:

– «Чехи» миномет подтащили. Сейчас пристреляются.

Шлепнувшаяся со значительным перелетом мина разорвалась далеко от линии окопов. Взрыв прозвучал как предупреждение о неизбежности поражения. Слишком неравными были силы горстки десантников, державших безымянную высотку, и невидимой стаи, кружившей возле нее.

Не оборачиваясь на разрыв, Плескачев протянул другу помятую пачку с сигаретами без фильтра, погладил приклад пулемета и тихо сказал:

– Не каждому такой дембельский аккорд достается. Верно, Питон?

– Это ты точно, Кёниг, подметил, – вставляя сигарету в покрытые запекшейся корочкой пересохшие губы, ответил друг.

Больше ничего не говоря, он исчез, чтобы занять отведенную позицию. Через минуту автомат Петьки мерно зарокотал, отражая очередную волну атаки. А примерно через час на связь вышел капитан Верещагин. Надев на голову наушники, липкие от крови (радист получил легкое ранение, о чем свидетельствовал сорванный на виске лоскут кожи и залитая багровой жидкостью половина лица), Плескачев внимательно выслушал инструкции командира.

Мембраны наушников, казалось, согнутся от скороговорки капитана:

– Жора, «вертушки» на подходе. Предупреди ребят, слышишь… всех подтягивай к площадке. Будем вас вытаскивать.

Не спуская глаз с опушки леса, Плескачев уточнил обстановку:

– «Вертушки» не сядут. С севера «чехи» прут как очумелые. Надо немного шлифануть опушку. Отогнать козлов в глубь леса. Повторяю, командир, без зачистки опушки садиться опасно.

По клокочущему звуку вращающихся винтов, сопровождавших каждое слово капитана, Плескачев понял, что Верещагин находится на борту идущих на помощь вертолетов. От этого младшему сержанту стало спокойнее. Он верил командиру даже больше, чем себе. Поправляя потерявшие устойчивость во время стрельбы длинными очередями сошки, он пробормотал себе под нос:

– Мама, не горюй, скоро тут станет весело.

И тут же в наушниках раздался встревоженный голос капитана:

– Не понял, Жора. Что ты бубнишь…

– Да это я так. Болтаю не по делу, – отозвался Плескачев. – Тут «духи» миномет подтащили. Пока мажут. Наводчик у них слабенький. Но скоро накроют по полной программе.

В наушниках зазвенела тишина, которую прервал вопрос:

– «Двухсотые» есть?

– Нет, – радуясь, что может сообщить хоть одну приятную новость, отрапортовал младший сержант.

Капитан облегченно выдохнул.

– Так держать. Ждите скоро в гости.

– До встречи, командир! – откликнулся младший сержант, нажимая на курок ручного пулемета.

Когда вертолеты огневой поддержки, прозванные в войсках «крокодилами», возникли на линии горизонта, десантникам стало совсем жарко. Словно предчувствуя, что добыча может ускользнуть из западни, заметно увеличившаяся по численности стая усилила натиск со всех сторон. Мины ложились все точнее, а цепи атакующих становились все гуще. Чечены яростно наседали, не считаясь с потерями. Но вид «вертушек» остудил их пыл. Они, как по команде, сначала замерли, приостановив атаку, а затем стали пятиться назад.

Первая пара «Ми-24Е» выстроилась в боевой порядок. Все происходило очень быстро. По бокам вертолетов вдруг возникли белесые облака, внутри которых блеснули сполохи пламени. Это ракеты, оторвавшись от подвесок, ушли к цели. Темный лес, в чаще которого прятались боевики, содрогнулся от разрывов. Следом за первой парой «крокодилов» стремительно вышла на боевые позиции вторая двойка вертолетов. Сделав залп, она развернулась, огибая опорный пункт с юга. Вертолетчики, рискуя, шли на предельно низкой высоте, закладывая умопомрачительные виражи. У боевиков могли оказаться переносные зенитно-ракетные комплексы. Поэтому действовать приходилось стремительно. Чтобы обозначить свои позиции, десантники пускали сигнальные дымы. Оранжевые столбы, похожие на гигантские стволы деревьев, покрытые корой апельсинового цвета, поднимались к небу. А с небесной синевы, поддерживая атаку вертолетчиков, неожиданно вынырнул штурмовой «Су-27». Ас, сидевший за штурвалом, произвел прицельное бомбометание по квадрату, чьи координаты указал по рации младший сержант.

В эти минуты земля превратилась в ад. Деревья с вырванными корнями, обреченно шелестя кронами, падали навзничь. Стальной ливень осколков разлетался во все стороны, разыскивая живую человеческую плоть. Ошеломленные авианалетом боевики на время потеряли способность атаковать. Теперь они хотели только одного – зарыться поглубже в землю, исчезнуть с ее поверхности, укрыться от секущего дождя раскаленных осколков. Но это было временным желанием. Плескачев знал, что, как только стихнут разрывы, банда вновь пойдет в атаку.

Под прикрытием непрерывно барражирующих «крокодилов» транспортный «Ми-17» тяжело опустился на расчищенную площадку. Благодаря провидению и искусству летунов ни одна бомба, ни одна выпущенная ракета не повредили площадку. Десантники уже подтянулись к месту эвакуации.

Завершающим этапом операции командовал капитан Верещагин. Он и еще несколько солдат прикрывали отход своих людей плотным огнем. Патронов капитан не жалел. Выпуская веером автоматные очереди, он заставлял недобитых боевиков, чьи фигуры мелькали на затянутой дымом опушке, залечь и не поднимать головы.

– Быстрее, мужики, уходим, уходим! – кричал он, хотя подгонять солдат не имело смысла.

Все и так делалось очень быстро и слаженно. Последним в вертолет загрузили бледного от потери крови Петьку Пугачева. Он получил ранение в голову. Осколок рассек ему лоб, надбровную дугу и часть левой щеки. На почерневшем от пороховых газов и грязи лице рана была почти незаметна.