Я дрался с асами люфтваффе. На смену павшим. 1943—1945.

воздушных боев — ?

Источники:

1) ЦАМО РФ, ф. 86 гиап, оп. 216374, д. 3 «Журнал боевых действий полка» (за 1943 г.);

2) ЦАМО РФ, ф. 240 гиад, оп. 1, д. 18 «Оперативные сводки штаба дивизии» (за 1945 г.).

Летчики 86-го ГИАП у обломков штурмовика Хш-129

Николай Шилин, кр. звена Боровченко и Василий Канищев

Верхний ряд: Николай Шилин, Тимофей Алейников (вто­рая фотография, справа), Василий Канищев.

Нижний ряд: Николай Шилин и Василий Канищев, Валентин Кокошкин, Тимофей Алейников (справа).

Кожемяко Иван Иванович

Курсант Иван Кожемяко

Летчик Иван Кожемяко

Родился я 15 июня 1922 года в Кривом Роге, в се­мье шахтера. Через несколько лет после моего рожде­ния мать умерла в родах, рожая моего младшего брата. Оставшись с двумя малолетними детьми, отец в шахте работать уже не мог, и мы вынужденно переехали в ху­тор Михайловский, к родне (это там же, на Украине). К этому времени его здоровье, подорванное тяжелой работой в шахтах, стало совсем неважным, и он сдал нас с братом в детский дом, а вскоре после этого умер. Было тогда мне года четыре. Когда мне исполнилось лет девять или десять, я и еще несколько ребят из дет­дома убежали. С год бродяжил, попрошайничал, подво­ровывал, «резвился» как мог, пока меня милиция не поймала окончательно (меня милиция ловила дважды, но в первый раз я и оттуда убежал) и снова отправила в детский дом. Потом я остыл — понял, что ничем хоро­шим для меня такая «вольная» жизнь не закончится. На­до сказать, что в детдоме была хорошая школа, с та­лантливыми учителями и мне учиться понравилось. Я стал хорошо учиться, только на «отлично». В детдоме я пробыл до семнадцати лет, после чего меня направи­ли работать в район, в хутор Михайловский. Так ска­зать, для дальнейшего трудового воспитания и получе­ния специальности. Там, в сельской школе, я закончил «семилетку», после чего поступил в техникум оборон­ной промышленности в городе Шостка. Техникум был с усиленным изучением химии вообще и динамитов с по-рохами в частности. Производственную практику мы проходили на двух шосткинских предприятиях — поро­ховом заводе и фабрике по производству кинопленки (позже — знаменитая «Свема»).

В этом техникуме я познакомился с человеком, ко­торый во многом, хоть и случайно, и определил мою судьбу. Звали его Иван Кожедуб [Кожедуб Иван Никитович, майор. Воевал в составе 240-го иап и 176-го гиап. Всего за время участия в боевых действиях выполнил 330 боевых вылетов, в воздушных боях лично сбил 62 самолета про­тивника. Трижды Герой Советского Союза, награжден орденами Ле­нина (дважды), Красного Знамени (7 раз), Александра Невского, Отече­ственной войны 1-й ст., Красной Звезды (дважды), медалями. Наиболее результативный летчик-истребитель ВвС КА и всей антигитлеровской коалиции]. К моменту нашего знакомства я учился на втором, а он на выпускном кур­се техникума. Наши фотографии оказались рядом на «доске почета» наиболее успевающих студентов — Ко­жедуб и Кожемяко. Его это так развеселило, что он и пришел к нам в комнату общежития, познакомиться — что это за Кожемяко такой? Подружились.

Как-то раз поднялись мы с Иваном на четвертый этаж нашего общежития (оно стояло на окраине Шост-ки, окна как раз выходили на поле аэроклубовского аэ­родрома). Смотрим — самолетики взлетают, садятся — красота! Тут меня Иван (а он к этому времени уже аэро­клуб закончил) и начал подбивать: «Смотри — летит! А ты не хочешь попробовать полетать?! А чего?! Ты да­же не представляешь, до чего это интересно! Давай не­медленно поступай!» Так меня он яростно убеждал, что я решил: надо попробовать. Прошел медкомиссию и стал заниматься в аэроклубе. Случилось это весной 1939 года. Первую половину дня учусь в техникуме, вторую — в аэроклубе. В техникуме я такой был не один, поэтому для нас — курсантов аэроклуба — даже специальную машину выделяли, чтобы возить нас на занятия и обратно. Кроме того, на фабрике-кухне при пороховом заводе нас, «летчиков», кормили отдельно, выделяли специальный стол.

В этом Шосткинском аэроклубе Осоавиахима мы летали на самолете У-2. К концу обучения налет у меня был около восьми часов. Самостоятельных полетов де­сять по кругу, два полета в пилотажную зону, два или три полета в паре. Учили нас очень быстро. Война уже была на носу, это чувствовали, поэтому торопились. Весной 1939 года начали заниматься, а осенью (в ок­тябре или ноябре, уже не помню точно) нас выпустили со свидетельствами летчиков. Штурманской подготов­ки практически не было. Дали основы ориентирования. Также был небольшой курс аэродинамики и курс по изучению двигателя М-11. По пилотажу на выпускном экзамене надо было выполнить «в обе стороны» — раз­ворот, боевой разворот, вираж (крен 15°), глубокий ви­раж (крен 45°), полупереворот, бочку и плюс ко всему мертвую петлю и штопор. Надо сказать, что штопор, боевой разворот, полупереворот и бочка были необя­зательными элементами на экзаменационном полете, их выполнение оставлялось на усмотрение курсанта. Если ты чувствовал, что можешь их выполнить, то вы­полняешь, а если нет, то нет. Я выполнил.

Почти сразу после окончания аэроклуба к нам прие­хали «купцы» — летчики-инструкторы из Чугуевского авиационного военного училища, слетали с нами, про­верили технику пилотирования. Похоже, техника моего пилотирования этих летчиков вполне удовлетворила, поскольку после этого полета мне сказали, что я слетал успешно и зачислен в Чугуевское авиационное училище летчиков-истребителей, куда должен немедленно от­правиться для дальнейшего прохождения военной службы. На мою просьбу дать мне полгода, чтобы за­кончить техникум и получить диплом, мне ответили: «Стране нужны летчики!» Ну, нужны так нужны. Получил я в военкомате путевку, быстро собрался и поехал.

Приехал я в Чугуевское училище. За первые 1,5—2 недели прошли «курс молодого бойца», приняли прися­гу, после чего выехали на полевые аэродромы.

В училище готовили летчиков на Два типа истреби­телей — И-15 и И-16. Я попал во 2-ю эскадрилью, мы изучали истребитель И-16. В училище я надеялся встретить Ивана Кожедуба, но после техникума я с Ива­ном так и не встретился.

Ладно, поселили нас в палатках, рядом с полевым аэродромом, неподалеку от хутора Благодатного. Ста­ли летать, вначале на У-2, потом на УТ-2. Осень сырая, холодная, дождливая. Но ничего, мы ребята молодые, кровь горячая. Прожили в палатках до зимы. К зиме 1939/40 года подошло время начинать учиться летать на истребителе, и только тогда нашу эскадрилью из па­латок переселили в нормальные казармы. Для полетов на УТИ-4 нас перевели на центральный аэродром горо­да Чугуева, где была бетонная полоса, там же недалеко были и казармы. Летали много: три летных дня в неде­лю выходило.

Истребитель И-16 начали изучать сразу. Особенно много времени отдали изучению двигателя М-25, осо­бенностям его эксплуатации. Изучали и двигатели М-62 и М-63. Они не сильно отличались от М-25, в основном только устройством нагнетателя.

Так же серьезно стали изучать штурманское дело.

—  Тактику в училище изучали?

—  Слабо — можно сказать, обзорно, да и тактика была устаревшей — звенья по три самолета. До сих пор помню: правый ведомый смотрит влево, левый — впра­во, а ведущий — вперед. Только к самому концу обуче­ния, уже во время войны, стали изучать бой парами и четверками" но тоже обзорно.

Весной 1941 года мы уже летали на И-16 самостоя­тельно, по кругу, а на УТИ-4 (с инструктором) начали отработку простого пилотажа (на УТИ-4 и И-16 летали практически одновременно, т. е. вначале на УТИ-4 отрабатываем элемент с инструктором, а потом на

И-16 — самостоятельно). Ну, а в июне началась война. Мы стали рапорта писать с просьбой направить нас на фронт, патриотизм у нас был большой. Нам постоянно отказывали — тогда, помню, сильно на это обижались. Теперь я понимаю — куда нас, желторотиков, на фронт?! Посбивали бы нас сразу.

Потом на наш училищный аэродром сел полк на СБ. Вот тут мы и стали понимать, что война идет нешуточ­ная и немца с наскоку не взять. Потери у бомбардиров­щиков были очень большие. Пойдет девятка — возвра­щаются пять-шесть.

Через некоторое время на наш аэродром сели и два истребительных авиаполка, один на Як-1, другой — на ЛаГГ-3. На нас, курсантов, эти самолеты впечатление произвели. Конечно, по сравнению с И-16 эти истреби­тели выглядели сверхсовременно. Мы ходили, востор­гались: «Вот это истребители!» Встречались с команди­рами этих авиаполков, просили, чтобы они нас забрали к себе, не дожидаясь, пока мы закончим училище. Драться с немцами мы хотели неподдельно.

С началом войны летать практически перестали — почти все горючее шло на фронт, в боевые части. Надо еще сказать, что вскоре после начала войны все имею­щиеся в училище более или менее новые И-16 были пе­реданы в боевые полки. У нас в училище остались толь­ко те И-16, которые имели высокую степень износа, да УТИ-4 (тоже не новые). Изношенная матчасть не позво­ляла изучать сложный пилотаж — только простой. Мак­симум, что разрешалось делать на этих машинах, это мертвую петлю. Вот так на этих машинах мы и летали — по кругу, виражи, полубоевой разворот, и не больше.

Немцы продолжают наступать! Взял немец Полтаву, стал приближаться к Харькову.

Тут поступил приказ об эвакуации училища в тыл — инструкторам имеющиеся в училище И-16 и УТИ-4 пе­регнать, а курсантам эвакуироваться «своим ходом». «Своим ходом» — это значит пешком. С Чугуева мы шли пешком до Воронежского Калача. 15 дней! Лиха хлебнули, насмотрелся я за эти дни на всякое. В Калаче дали нам два дня на отдых и приведение себя в поря­док. Потом нас погрузили в эшелоны, и приехали мы в Баку. В Баку посадили нас на пароход «Шаумян», и но­чью по Каспию нас перевезли в Красноводск. В Крас-новодске курсантов и обслуживающий персонал снова погрузили на «товарняки», и приехали мы (наша эскад­рилья) в Чимкент. Там нас и разместили. Аэродром там был приличный, довольно хорошо оборудованный, гэвэ-эфовский, хотя и без бетонной полосы. Вырыли мы себе землянки (поскольку жилья на всех не хватало), начали летать. Восстанавливали летные навыки, летая на У-2 и УТ-2, потом понемногу стали летать на УТИ-4 и И-16.

Надо сказать, что в Чимкент, для изучения, к нам прибыли и новые истребители, ровно две штуки — бое­вой ЛаГГ-3 (одноместный) и учебный Як-7В (двухмест­ный). Прислали и инструкторов, владеющих новой тех­никой. Вот один из этих инструкторов нам и «помог» — поломал «лагг» настолько серьезно, что полеты на нем стали невозможны.

Случилось это так. При рулежке «дутик» «лагга» по­пал в колею. Инструктор резко газанул, чтобы из колеи выскочить, «дутик» и свернулся. Вместе с «дутиком» свернулся усилительный шпангоут и переломились стрингера. Сломался истребитель напополам. Мы, ко­нечно, подбежали посмотреть — е! все деревянное! — стрингера, центральный лонжерон, шпангоуты — в об­щем, все! «Вот это техника!..» Поэтому «лагг» был такой тяжелый, потому что весь был из дерева. У нас и так к этому истребителю доверия было немного, а посмот­рели мы на него изнутри, и оставшееся доверие к «лаг-гу» пропало начисто. Что же это за самолет, который запросто напополам сломать можно?! Полеты на «лаг-ге» запретили, потому как возможностей его полноцен­но отремонтировать у нас не было. Может, оно получи­лось и к лучшему, что не стали этот «лагг» изучать, а то еще неизвестно, в какой бы полк я потом попал и на ка­кую матчасть. Воевать на «лагге» — не дай бог!

Остался у нас Як-7В. На нем нас немного «поката­ли» — «показали» нам на нем взлет и посадку, точнее, сделали мы на «яке» по нескольку взлетов и посадок. Под непосредственным руководством инструктора из второй кабины. По крайней мере, мы знали, как это на­до делать. Самостоятельно на «яке» я не летал. А из училища меня выпустили на И-16.

Я даже не могу сказать, что нас готовили быстро — нас готовили очень быстро. Скоростным методом. Да­ли нам звание «сержант-пилот», и все — летчик готов! Это был конец 1941 года.

Сразу после выпуска весь наш курс целиком отпра­вили, но не на фронт, а в зап, располагавшийся в по­селке Укурей на «Маньжурке» — так тогда называли границу СССР с Маньчжурией. Там нас стали переучи­вать на истребитель Як-7Б. «Яки» в запе были Новоси­бирского завода. (Кстати, до нас этот полк учил летчи­ков на истребителе И-16, но с нашим прибытием всех этих летчиков, кто летал на «ишаках», отправили в Мо­скву.) В запе на переучивание на Як-7Б мне дали ровно 5 полетных часов. То есть если считать с довоенным налетом, то налет у меня составлял где-то так — часов 15 на УТ-2, 10 часов на УТИ-4 и 4—5 на И-16. Плюс 5 часов на Як-7Б в запе.

—  На что в основном шло полетное время в учи­лище и запе? На ваш взгляд, эта подготовка, что вы получили, была достаточной или нет?

—  Совершенно недостаточной! О какой достаточно­сти можно говорить, если ни в училище, ни в запе я ни разу не стрелял, ни по земле, ни по конусу!

В училище все полетное время ушло на то, чтобы мы более или менее овладели техникой индивидуаль­ного пилотирования И-16. Строем не ходили, сложный пилотаж не изучали, ни одного воздушного боя не про­вели.

В запе — снова изучали пилотаж (уже и с элемента­ми сложного), провели несколько воздушных боев, по­ходили строем и парой. Но и в запе мы ни разу не стре­ляли, ни по наземным целям, ни по воздушным.

Можно сказать прямо, что Як-7Б я до конца не осво­ил. Не мог я поначалу в воздушном бою взять от этой машины все, что она была способна дать. Да и на взле­те-посадке я этого истребителя поначалу побаивался. Но летать меня научили. Я пилотировал хорошо, маши­ну чувствовал. Все-таки на И-16 я летать научился (по крайней мере на уровне простого пилотажа), а раз уме­ешь летать на И-16, сумеешь и на всем остальном.

Надо сказать, что в запе нам уже преподавали бо­лее современную тактику воздушного боя — парами и четверками. Причем тактику преподавали достаточно серьезно, с особенностями маневрирования, тактиче­скими приемами, изучением ТТХ истребителей и бом­бардировщиков противника: скорость, маневренность, уязвимые места, расположение стрелков и т. п. По пла­катам запоминали вынос упреждения и точки прицели­вания, при различных углах атаки. Ничего не скажу, теоретическая подготовка по тактике в запе была не­плохой. Ее бы практикой подкрепить... Но не было го­рючего.

Вообще-то в запе количество летных часов между летчиками распределилось неравномерно. Так, первым делом проверили, кто как пилотирует. Пилотируешь хо­рошо — тебе летать поменьше, плохо — чуть-чуть по­больше. Я, по меркам запа, пилотировал хорошо, по­этому и вышло мне только 5 часов, а кому-то — 6—7. С другой стороны, и командование запа тоже понять можно — от него требовали выпустить как можно боль­ше летчиков, и, исходя из мизерности выделенных средств, оно каждого летчика стремилось научить хоть чему-то, и этим дать ему шанс на выживание в воздуш­ном бою.

Там же, в запе, мне открыли секрет, как надо це­литься, чтобы наверняка сбить вражеский самолет: «Загоняй его в прицел, и как только его крылья из «кольца» вылезать начнут, так открывай огонь — не промахнешься!»

В запе мы учились целым авиаотрядом до начала 1943 года. Эти «пять полетных часов» растянулись на­долго. Летали редко, поскольку были серьезные про­блемы с ГСМ. Все же на фронт шло. Да и самолеты по­износились капитально — не столько летали, сколько ремонтировались. Не поверишь, но в месяц выходило слетать раза два, не чаще.

Ну вот, налетали мы 5 часов, после чего решили от­правлять нас на фронт. Я еще немножко повозмущался: «Куда меня на фронт?! Я же ни разу не стрелял!» — а мне инструктор и говорит: «Захочешь жить — сразу стрелять научишься!»

В начале 1943-го вызывают нас в Москву (помню, что Главное управление ВВС тогда было в здании Ака­демии им. Жуковского) целым авиаотрядом и распре­деляют по фронтам. И наконец в начале весны (кажет­ся, в марте) 1943 года я попадаю на Юго-Западный фронт (потом его переименовали в 3-й Украинский), причем не куда-нибудь, а именно на «свой» аэродром Чугуевского авиаучилища, на котором я начинал как во­енный летчик, на хутор Благодатный. Вот такой «кру­жок» получился.

Распределили меня в 867-й иап. Полк был выведен из-под Сталинграда на пополнение и переформирова­ние. После сталинградских боев остались от полка рожки да ножки — комполка погиб, из трех командиров эскадрилий уцелел один, из девяти командиров звень­ев выжили трое или четверо, из рядовых летчиков оста­лось двое или трое. (Больше в течение всей войны наш полк таких потерь никогда не нес.) На тот момент, ко­гда я прибыл в полк, его командиром стал Семен Леон­тьевич Индык [Индык Семен Леонтьевич, подполковник. Воевал в составе 194-го иап, 291-го иап. Командир 107-го гиап (867-го гиап) с декабря 1942 г. до конца войны. Всего за время участия в боевых действиях выполнил 93 боевых вылета, в воздушных боях сбил 8 самолетов про­тивника. Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина, Красного Знамени (четырежды), Красной Звезды, медалями]. Фактически полк восстанавливали зано­во, пополнили очень серьезно, причем пополнили не только летчиками-сержантами (каким был и я), но и летчиками — младшими лейтенантами (с конца 1942 года из авиаучилищ летчиков стали выпускать младшими лейтенантами). Ничем эти ребята от нас не отличались, ни по мастерству, ни по уровню подготов­ки, но они офицеры, а мы только сержанты. Надо ска­зать, что мы, молодые, уже начали потихоньку воевать, когда в полк стали приходить и летчики с боевым опы­том. Нас пополнили «стариками», как вернувшимися из госпиталей, так и просто переведенными из других полков. Благодаря этому мы стали летать на боевые за­дания под их руководством, и многие «молодые», в том числе и я, быстро подтянулись до вполне приличного боевого уровня. Так что к битве на Курской дуге наш полк имел уже вполне качественный боевой состав.

Мой первый боевой вылет был в составе пары, на Як-7Б, с таким же необстрелянным, как я, младшим лейтенантом. Он — ведущий, я — ведомый. Меня и по­ставили к нему только потому, что я хорошо знал мест­ность: «Кожемяко, ты же с этого училища. Знаешь рай­он, не потеряетесь. Лети». Вот и полетели два желторо-тика. У обоих боевого опыта — ноль. Конечно, надо было пару комплектовать с опытным, повоевавшим летчиком, но тогда взять опытного было неоткуда.

Задание было такое: уничтожить позицию наблюда­теля. Возле станции Коробочкино, на господствующей высотке, наши войска засекли наблюдателя — в замаскированном ветками окопе блестела какая-то оптика. Окоп был в глубине немецкой обороны — видимо, по­этому поразить наблюдателя артиллерией не удава­лось. А вреда, судя по всему, этот немец наносил нема­ло, поскольку со своей позиции просматривал не толь­ко весь наш передний край, но и наш аэродром. Вот и пришел приказ уничтожить позицию наблюдателя па­рой истребителей.

«Мой» младший лейтенант решил с заданием по­кончить быстро и просто — сразу после взлета и набо­ра высоты рванул по прямой, прямо на цель. Я, естест­венно, за ним. Перелетаем передний край, и лейтенант тут же в пике на этот окоп (я остался повыше, чтобы контролировать воздушное пространство). Пикирует, а огня не ведет. Может, оружие отказало, а скорее всего, от волнения с предохранителя забыл снять. Теперь уже не скажешь, почему не сделал он ни одного выстрела, а вот немцы сделали — как дали по нему «эрликоны» (20-мм зенитки), так он, не выходя из пике, упал и взорвался!

Я из зоны зенитного огня выскочил, дух слегка пе­ревел. И задаю себе вопрос: «что мне делать?» Один остался — спросить совета не у кого. Потом решил: раз приказа никто не отменял, надо выполнять задание. Сделал небольшой кружок, зашел со стороны немецко­го тыла. Спикировал я на этого наблюдателя (окоп и че­ловек в нем сверху просматривались очень хорошо), пропорол наискосок эту «яму» длинной очередью из пушки и пулеметов и на полном газу к своим. Только один заход и сделал. «Эрликоны» по мне тоже пальну­ли, но не попали. Прилетел, доложил, как погиб мой ве­дущий. Вот такой первый вылет. И ведь мы знали, что там есть зенитки! Но неопытность подвела.

Потом постепенно пошло. Вскоре я стал команди­ром звена — я сержант-командир, а у меня в подчинен нии три младших лейтенанта, офицеры.

Мой полк в составе авиационного корпуса дрался на Курской дуге, участвовал в освобождении Харькова,

Павлограда, Днепропетровска, освобождал Запорожье. На Дуге и под Запорожьем были очень крепкие воздуш­ные бои. После освобождения Запорожья наш полк стал 107-м гвардейским (за успешные бои на Курской дуге и на Украине). Потом наш корпус перебросили на 1-й Украинский фронт. Там наш полк дрался за освобо­ждение Львова и над Сандомирским плацдармом. За­кончили войну в Германии.

За время войны я совершил 130 боевых вытетов, провел 25 воздушных боев. Меня один раз сбивали, но и я сбил четыре немецких самолета. Не только остался в живых, но и ни разу не был ранен, — думаю, что дрался неплохо.

— Как я понял, вы начали войну на истребителе Як-7Б. Каково ваше общее впечатление о нем?

— Машина была неплохой. Кабина была удобной. Хоть зимой, хоть летом не было ни слишком жарко, ни слишком холодно. Это ко всем «якам» относится, и к Як-1, и к Як-9. Сиденье хорошо регулировалось, все рычаги и тумблеры под руками. Обзор из кабины был хороший во все стороны. Даже назад, несмотря на вы­сокий гаргрот. По крайней мере обзор назад был не ни­же «удовлетворительно». Если, конечно, не пользовать­ся плечевыми ремнями. Так мы ими и не пользовались. Максимальная скорость в горизонтальном полете — 570 км/час (по прибору). Это было меньше, чем у «мес­сера» километров на 20. Если мы были на одной высо­те, то догнать «мессер» Як-7Б не мог. Это очень не­приятно — «мессеру» от тебя в бою легче оторваться и легче тебя догнать, но в бою 20 км/час — это неболь­шое преимущество. Его еще надо уметь реализовать. Намного хуже отставания по скорости было то, что Як-7Б был «тупой» — разгонялся и тормозил медленно. Дашь газ, так он пока-а раскачается... А убираешь газ, а он все прет! Вот «мессер», тот «за газом ходил», очень динамичный. Динамика разгона очень важная ха­рактеристика, она обеспечивает боевую скорость, здесь у «мессера» было безусловное преимущество. Если бы он был не такой «тупой», то это был бы совсем хороший истребитель, но он был тяжелый, и М-105 был для него слабоват.

—   Разница в боевых скоростях была сильной?

—   Нет, боевые скорости Як-7Б и «мессера» были практически одинаковы — от 200 до 540—550 км/час, но высокую боевую скорость «мессер» мог держать по­дольше, «як» скорость терял быстрее.

—   Фонарь держали открытым?

—  Поначалу — да. С фонарем сначала было очень плохо — отсутствовал аварийный сброс. Ручка, откры­вающая фонарь, открывала замки тросовой тягой. В воздушном бою ведь как — противник всегда стре­мится ударить по кабине, значит, и по фонарю. Если этот тросик перебивали или «распускали» (а такое слу­чалось относительно часто), самостоятельно кабину летчик открыть не мог, фонарь невозможно было сдви­нуть. Кабина в гроб превращается. Потом, когда аварий­ный сброс сделали, стали летать с закрытым фонарем.

—  Как осуществлялся аварийный сброс?

—  Поначалу система была такой: — надо было очень сильно толкнуть или ударить по стеклу фонаря снизу (обычно это делали обеими руками одновременно), по­ближе к переднему краю фонаря. Фонарь как будто «вы­щелкивался» из пазов, его передняя часть приподыма­лась, ее подхватывал поток, и все — фонарь улетал. Не очень хорошая система, поскольку если ты ранен, то сил сбросить фонарь у тебя может и не хватить.

Потом систему сброса изменили. Сделали так: вдоль переднего края фонаря проходил боуден — что­то вроде трубки, в которую был вставлен пружинистый тросик. Конец тросика был выведен в кабину, на нем была закреплена такая резиновая красная «груша». Для сброса фонаря надо было тянуть «грушу» на себя. Тро­сик выходил из паза, проворачивал небольшой двупле­чий рычаг, который, в свою очередь, довольно легко сдвигал и приподнимал переднюю часть фонаря. Эта система аварийного сброса уже просуществовала до конца войны.

—  Качество остекления кабины (прозрачность плексигласа) было нормальным?

—  Всяко бывало. Особенно поначалу. Бывал плекс и с желтизной, и поцарапанный (не то чтобы это сильно мешало, но неприятно), а с конца 1943 года и до конца войны качество плексигласа стало хорошим.

—  Приборное оборудование вас устраивало?

—  Вполне. Весь комплекс основных приборов присут­ствовал. Да нам много и не надо было. Температура во­ды, температура и давление масла, температура головок цилиндров. В бою ты больше ни на что и не смотришь.

—   Бронеспинка и бронестекло на Як-7Б были?

—  Бронеспинка стояла. Стальная плита, с палец толщиной (то ли 10, то ли 12 мм — не помню точно). Простые пулеметные пули «держала», но бронебойные ее пробивали.

Бронестекло тоже было. Прочное.

—Двигатель на вашихЯк-7Бкакой стоял: М-105ПА или  М-105ПФ?

— Вначале простой, потом, под конец 1943 года, машины пошли с форсированным. У большинства на­ших Як-7Б двигатель был простой — 1100 л.с. на 1-й ступени нагнетателя. Я и на Курской дуге на простом двигателе воевал, и на Днепре. С форсированным дви­гателем машин в полку было мало. Хотя Як-7Б даже с М-105ПФ все равно до Як-1 недотянул. Тяжелый.

—   Як-7Б был сложным в пилотировании?

—  Нет. На взлете «момент вращения» очень легко компенсировался рулем поворота. Посадка — просто. Полет — очень просто, «як» сам летел.

Все типы истребителей Яковлева были просты в управлении, не только Як-7Б. Пилотировались «яки» очень легко. Усилия на рули нужны были небольшие. «Яки» — самолеты для пилотажа.

—  Радиостанция на Як-7Б была? Как она рабо­тала, качественно или нет?

—  Стояла. РСИ-3. Опять-таки она была на всех ти­пах наших «яков».

Поначалу приемник и передатчик стояли только на самолетах ведущих, а у ведомых был только приемник. На моем первом «яке» стоял только приемник — я же начал воевать как ведомый. Потом, уже со второй поло­вины 1943 года, приемники и передатчики стали ста­вить на все машины.

Что касается качества работы, то работала эта стан­ция неважно. И трещала, и пищала (коллектор искрит, отсюда и «трески-писки»). Поначалу было сложно, по­том и мы приноровились, и радиотехники со станциями поработали, связь стала по качеству не ниже «посред­ственно». В бою, по крайней мере, мы друг друга слы­шали постоянно. Да, рация работала посредственно, лучше и не скажешь.

Я с задания прилетал и инженеру полка доклады­вал: «Мотор работал нормально. Показания прибо­ров — нормально. Управление — нормально. Оружие — нормально. Радио — плохо, сильный треск». И в этом послеполетном докладе у меня за всю войну слова не поменялись.

—   Вооружение Як-7Б вас устраивало? Надежно ли работало пулеметно-пушечное вооружение?

—   Вооружение — отлично! 20-мм пушка ШВАК (стреляла через полый вал редуктора) и два синхрони­зированных (под капотом) УБС — 12,7-мм пулемета Бе­резина. Вооружение мощное.

Работали и оружие и синхронизаторы надежно. Иногда, конечно, случались отказы, но это либо от не­знания техники, либо из-за плохого обслуживания или недосмотра. Был интересный случай.

Как-то под Запорожьем полетел я ведомым со стар­шим лейтенантом Медведевым [Медведев Кирилл Аверьянович, капитан. Воевал в составе 107-го гиап (867-го иап). Всего за время участия в боевых действиях выполнил около 200 боевых вылетов, в воздушных боях лично сбил 7 самолетов противника. Награжден боевыми орденами и медалями] (инструктором-коман­диром звена из Чугуевского училища, его прислали на боевую стажировку, но он в училище не вернулся, ос­тался в полку воевать), на сопровождения корректиров­щика. Корректировщик Ил-2 ходил над нашим (правым) берегом Днепра и корректировал огонь артиллерии по немецкому берегу (левому). Наша пара держалась с некоторым превышением и смещением в сторону солн­ца. И тут появляется «мессер», почему-то один. Да ведь какой хитрый — прошел над самой водой, между бере­гами и пошел в атаку на наш «ил» снизу. Медведев, он опытный был, засек этого «сто девятого» и — со сниже­нием на него. Я за ведущим. Медведев заходит на этот «мессер» сзади, уже можно огонь открывать, и вдруг резко отваливает мой ведущий в сторону и мне по ра­дио: «Иван — атакуй! У меня оружие отказало!» Я до­бавляю газку, резко проскакиваю вперед, причем настолько резко, что не успел я опомниться, как «мессер» уже полностью заполняет кольцо прицела и начинает «вылезать». Я от неожиданности всадил в него длин­нющую очередь из пушки и пулеметов. Полбоеком­плекта одной очередью! Совершенно не отложилось в памяти, сколько и чего попало в «мессер», но, похоже, летчика я убил сразу. «Мессер» не загорелся, а внача­ле задрал нос, потом упал на крыло, закрутился спи­ралью и врезался в землю. Это был мой первый сби­тый.

Но самое интересное началось потом. От моего залпа соскочил затыльник пушки и заклинил мне нож­ное управление. Педали практически перестали рабо­тать. Пытался я этот затыльник сдвинуть вперед, но на­до наклониться посильнее, а ремни не пускают. Я веду­щему передал (передатчик у меня уже стоял), что заклинило ножное управление, и «креником» развер­нулся и полетел «домой». Сел нормально. А что случи­лось? Оказывается, техник по вооружению гайку креп­ления затыльника не законтрил. В полете от вибрации гайка отвернулась, а от стрельбы вообще соскочила, вот затыльник и «съехал».

Вот видишь, в одном боевом вылете отказ оружия на двух истребителях. Было и такое. Но вообще-то от­казы оружия были большой редкостью. Работало воо­ружение очень надежно.

Техника по вооружению поначалу хотели судить, но эскадрилья посовещалась и решила его под суд не отда­вать, наказать внутри полка. Так что техника не судили.

—  Мощность наших 20-мм осколочно-фугасных снарядов вас устраивала?