Екатерина Великая

Вздохнув с облегчением, Екатерина принимает решение отныне следовать «независимым путем», то есть не связывать свою судьбу с судьбой Петра. «Вопрос стоял так, – пишет она, – либо погибнуть из-за него или вместе с ним, либо спастись самой, спасти детей своих, а быть может, и государство от крушения, опасность которого неминуема в силу моральных и физических особенностей великого князя».

Неприязнь окружающих лишь усиливает ее решимость. Вице-канцлер Воронцов и фаворит Иван Шувалов добились того, что Станислава Понятовского отзывают в Польшу, но она упрашивает Бестужева отложить его отъезд. Неужели у нее опять отнимут любимого человека, когда она вот-вот станет матерью! В ночь с 8 на 9 декабря 1758 года начались схватки. Узнав об этом, великий князь тотчас устремляется в ее спальню. На нем мундир гольштейнского полка, сапоги со шпорами, перевязь через плечо и «огромная сабля сбоку». Покачиваясь и еле ворочая языком, с блуждающим взглядом, он заявляет Екатерине, что пришел защищать ее от всех врагов, как храбрый гольштейнский офицер. «Я тотчас поняла, что он был пьян, – пишет она, – и посоветовала ему идти и лечь, чтобы императрица, когда она придет, не увидела его пьяным, да еще вооруженным с головы до ног, в этом ненавистном ей гольштейнском мундире».

Через несколько часов императрица и великий князь, успевший к тому времени переодеться, занимают место в спальне, чтобы присутствовать при появлении младенца. На этот раз Екатерина рожает дочь. Она хочет, чтобы умилостивить царицу, назвать ее Елизаветой. Императрица безразлична к такой чести и выбирает имя Анна, как у ее старшей сестры, матери великого князя. После чего крестит новорожденную малым крещением и уносит ее в свои апартаменты, так же как и первого ребенка. Екатерина не возражает. Таково правило. Вновь она получает дар от императрицы (шестьдесят тысяч рублей), и опять ее оставляют одну, без ухода, в своей спальне. Но, под предлогом защиты от сквозняков, она приказала поставить возле алькова большие ширмы, отгораживающие часть комнаты. За ними она принимает, по секрету от императрицы, ближайших друзей, и в том числе Станислава Понятовского. Он, как всегда, неузнаваем в белокуром парике и, когда страж спрашивает: «Кто идет?» – спокойно отвечает: «Музыкант великого князя». Если постороннее лицо спрашивает, что прячет это нагромождение ширм у постели, Екатерина отвечает: «Стульчак». Так, пришедший от императрицы граф Шувалов застает великую княгиню одну, лежащую в печальной позе, а в двух шагах от нее, за ширмами, друзья «давятся от смеха, присутствуя при этой сцене».[43]

Но смех и игра не мешают Екатерине с тревогой следить за судом над Апраксиным. Старик-фельдмаршал умер «от апоплексического удара» во время первого же допроса, но следствие продолжается. С каждым днем становится все очевиднее, что канцлер Бестужев будет замешан в деле. Его сопернику, вице-канцлеру Воронцову, не терпится занять его место, и он наговаривает на него как на предателя императрицы. Братья Шуваловы, дяди фаворита Елизаветы, открыто поддерживают обвинение. По их словам, этот сильный и несгибаемый человек, пятнадцать лет державший в руках внешнюю политику России, всего лишь неблагодарный интриган. Вместо того чтобы слепо продолжать служить царице, он втайне сблизился с «молодым двором», стал на сторону великой княгини и даже делает святотатственную ставку на близкую кончину Ее величества. Посол Австрии граф Эстергази и посол Франции маркиз де Л'Oпиталь поддерживают кампанию, проводимую Воронцовым и Шуваловым.

Как-то в феврале, в воскресенье, когда «молодой двор» готовился отпраздновать двойную свадьбу (Льва Нарышкина и графа Бутурлина), Екатерина получает записку от Станислава Понятовского, где он сообщает, что накануне арестованы Бестужев и ювелир Бернарди, чьими услугами она часто пользовалась для пересылки писем, Ададуров, бывший ее учитель русского языка, и Елагин, один из ее верных друзей. Екатерине тотчас стала ясной вся серьезность грозящей опасности. Несомненно, враги Бестужева представят ее как главную соучастницу. Произведут обыск у смещенного сановника, перероют все бумаги. Писем, написанных ею Апраксину и Бестужеву, а также известного проекта наследования престола будет достаточно, чтобы ее осудить. Так что же, пришел конец ее свободе? «Скрепя сердце» отправилась она в церковь. Никто не заговаривает с ней об арестах. Лишь великий князь, никогда не любивший Бестужева, изображает радость. Подчеркнуто держится в стороне от жены, как будто хочет показать, что не имеет отношения к преступлениям, в которых ее обвиняют.

Вечером, после двух свадебных церемоний, Екатерина должна была как ни в чем не бывало еще присутствовать на ужине, потом на балу. Но оставаться в неизвестности выше ее сил. С холодной решительностью подходит она к Никите Трубецкому, одному из вельмож, которым поручено дознание, и спрашивает: «Нашли ли вы больше преступлений, чем преступников, или больше преступников, чем преступлений?» Удивленный такой смелостью, тот бормочет: «Мы делали лишь то, что нам приказали, но преступлений пока не нашли. Поиски безрезультатны». Тогда она обращается с тем же вопросом к другому исполнителю, маршалу Бутурлину, и тот со вздохом отвечает: «Бестужев арестован, но пока мы даже не знаем за что».[44]

На следующий день посланник Гольштейна Штамбке передает Екатерине записку от арестованного канцлера, он ее успокаивает: вовремя успел «все бумаги сжечь». Она тут же следует его примеру. Ночью «сжигает все»: бумаги, книги счетов, старые письма, разные черновики. Все чисто. Если арестуют, никаких доказательств политических переговоров. Тем временем дознаватели обнаружили несколько бумажек, написанных Понятовским Бестужеву. Этого достаточно, чтобы императрица потребовала в категорической форме от короля Польши отозвать Станислава. Потрясенный молодой человек объявляет себя больным и прячется дома. «Днем он не покидал своего особняка, а по ночам таинственно появлялся у великой княжны», – пишет Ж. Кастера. Екатерина умоляет Станислава пореже приходить к ней. Видя, с каким остервенением царица преследует ее друзей, она не решается никого приглашать к себе. Она изолирована, ее избегают, как зачумленную, шепотом поговаривают, что ждать грозы уже недолго. Ждет ее в лучшем случае немилость императрицы и высылка в Германию, а в худшем – пытка, тюрьма и смерть.

Глава IХ

Решающие встречи

Последний день карнавала 1759 года. В придворном театре должна идти комедия русского автора. Станислав Понятовский убедительно просит Екатерину присутствовать, чтобы положить конец слухам о ее якобы заточении в собственной спальне по приказу императрицы. Екатерина заказывает кареты себе и свите, но граф Александр Шувалов, с лицом, постоянно дергающимся от тика, сообщает ей, что великий князь против этого выхода в свет. Она тотчас понимает причину этого резкого отказа: если она поедет на спектакль, ее должны будут сопровождать фрейлины, в их числе фаворитка Петра Елизавета Воронцова, с которой он, по-видимому, намеревался провести вечер.

Екатерина настаивает, прибегает Петр и кричит «с каким-то странным орлиным клекотанием». Она возражает ему и Александру Шувалову тоже. Она пойдет в театр, если надо – одна и без кареты. Но сперва она напишет императрице о том, как третирует ее муженек, и будет просить разрешения покинуть двор и вернуться в Германию, в свою семью. Великий князь уходит, за ним несколько озадаченный Александр Шувалов, а Екатерина тотчас берется за перо. «Я стала писать письмо императрице по-русски, в максимально патетическом стиле, – вспоминает она в своих „Мемуарах“. – Начала с перечисления благодарностей за милость и благодеяния, мне ею оказанные со дня приезда моего в Россию, и добавляла, что, к сожалению, я их не заслужила, ибо навлекла на себя ненависть великого князя и явное неудовольствие Ее величества, что я очень несчастна и умираю от скуки в своей спальне, где мне запрещают самые невинные развлечения, а посему настоятельно прошу ее положить конец моим мучениям и отослать меня обратно к моим родственникам тем или иным способом, по ее усмотрению. Поскольку живу я хотя и в одном доме со своими детьми, но их не вижу, мне все равно, нахожусь ли я рядом или за сотни километров от них; я знаю, что она окружила их заботой, какой им не обеспечат мои скромные возможности, и осмеливаюсь просить ее продолжать эти заботы и что в надежде на это я проведу остаток жизни среди своих родных в молитвах Всевышнему за ее здоровье, за здоровье великого князя, детей моих и всех, кто делал мне добро или причинял зло, но состояние моего здоровья, из-за всех пережитых горестей, таково, что мне приходится опасаться за жизнь мою, а посему и обращаюсь к ней с просьбой отпустить меня лечиться на воды, а оттуда – к родителям».

Очевидно, Екатерина заранее обдумала это письмо. Она полагает, что пришел момент, когда надо идти ва-банк. Ей грозят, будет грозить и она. Она блефует с поразительным хладнокровием. Просит разрешить ей то, чего на самом деле она больше всего боится, – уехать из России. Да и куда ей ехать, если вдруг императрица удовлетворит ее просьбу? В Германию? Отец ее умер, единственный брат поссорился с королем Пруссии и сражается в рядах австрийской армии, Фридрих лишил мать доходов от герцогства Цербстского, и она скрывается в Париже под именем графини Ольденбургской, в долгах как в шелках, запуталась в политических и любовных интригах, влачит несчастное существование эмигрантки, поносит своих врагов и мечтает быть принятой в Версале. Императрица и слышать не хочет об этой назойливой «кузине». А великая княгиня, имея ограниченный доход, не может удовлетворить запросы своей матушки. В 1759 году Иоганна фактически разорилась. По ее словам, дочь высылает ей «несколько фунтиков чая да ревеня». И на самом деле Екатерине хочется забыть и прошлое, и свою семью. Она – удивительный пример добровольного отказа от своих исконных корней. Всякий взрослый человек в большей или меньшей степени питается свежими силами, черпая их в своем детстве, он связан тысячью чувствительных струн со скрытой силой родной земли. Она – нет. Раз и навсегда она решила, что ее место – в России. Природе этого человека напрочь чуждо чувство сомнения. Она терпеть не может возврат к прошлому, угрызения, колебания, увертки. С самых юных лет она живет для борьбы, для побед. И теперь она надеется, что царице придется принимать решение и она отступит перед столь поразительным отказом. Не без опасений вручила она письмо Александру Шувалову с просьбой немедленно передать его Ее величеству. Он обещает выполнить просьбу и, вдруг смягчившись, говорит, «подмигнув глазом», что заказанные ею кареты поданы. Екатерина, торжествуя, выходит из дворца и в приемной видит великого князя и Елизавету Воронцову, играющих в карты. «Увидев меня, он встал, чего он никогда не делал, и она тоже. Я ответила глубоким реверансом и пошла своим путем».[45]

В театре она демонстративно держится прямо, и взор ее ясен под сотней лукавых взглядов, обращенных на ее ложу. Императрица не пришла. «Думаю, что ей помешало мое письмо», – замечает с удовольствием Екатерина. По ее мнению, письмо не останется без ответа. Но дни проходят, а царица молчит и не показывается. Полное безразличие. Да передал ли ей послание Александр Шувалов? Екатерина теряется в догадках, почему императрица так сурова по отношению к ней, больших грехов на совести не имеющей, и так снисходительна к Петру, напоказ выставляющему свое низкопробное пруссачество. Наверно, потому, что она – невестка, посторонняя, а Елизавета не любит молодых женщин. И еще потому, что Ее величество угадывает в ней волевой характер, а великого князя считает дурачком. Начался пост. Просчитывая каждый свой шаг, Екатерина решает ежедневно подолгу и прилюдно молиться в церкви, «чтобы все видели мою привязанность к православной вере».[46] Напрасный труд. Императрица по-прежнему не желает ее видеть. Больше того, на третью неделю поста по приказу царицы из числа свиты великой княгини неожиданно исключают верную ей госпожу Владиславову. От отчаяния и гнева Екатерина рыдает и объявляет, что тот, кто сменит госпожу Владиславову, «встретит враждебное отношение и даже побои»; в конце концов великая княгиня заявляет заплаканным своим служанкам, что она больна, и ложится в постель. Александр Шувалов вызывает врачей, все они один за другим щупают пульс, находят его слабым и предлагают свое лечение. Она их выгоняет и требует священника. Но не первого попавшегося, а того, кто исповедует императрицу. Оказывается, отец Дубянский – дядюшка одной из горничных Екатерины. Приглашая его к изголовью, она рассчитывает получить вкрадчивого посредника между ней и грозной Елизаветой. И она не ошибается. Выслушав ее исповедь, старый поп, оказавшийся «умнее, чем полагали», полностью одобряет ее, осуждает злобность врагов ее и предлагает ей постоянно кричать во всеуслышание из своей спальни, что она хочет вернуться в Германию, ибо, как он считает, Ее величество ни за что не согласится отпустить ее. И он заверяет Екатерину, что немедленно пойдет к царице и будет убеждать ее принять несчастное дитя. Слово свое он сдержал. И вот Александр Шувалов объявляет Екатерине, что императрица назначает ей аудиенцию «в следующую ночь». Дело в том, что Елизавета все чаще дремлет днем и оживает, когда остальные спят.

13 апреля 1759 года в десять часов вечера Екатерина встает с постели, одевается, ее причесывают, и она готовится к бою. Нервы ее напряжены до предела. Александр Шувалов обещал прийти за ней в полночь. Она ждет. Никого. Чтобы успокоиться, она говорит себе: «Счастье и несчастье – в сердце каждого, если чувствуешь несчастье, стань выше его и сделай так, чтобы счастье твое не зависело ни от каких событий».[47] Несмотря на такие мужественные размышления, она так утомлена, так взволнованна, что садится на канапе и засыпает. Около половины второго ее будят. Александр Шувалов проводит ее в апартаменты императрицы, но сам не уходит. Там же находится великий князь. Получается, что это не разговор с глазу на глаз, как надеялась Екатерина, а явка на суд, где все судьи против нее. За время ее мнимой болезни муж ни разу не зашел к ней. Случайно ей стало известно, что в то же утро он поклялся Елизавете Воронцовой, что женится на ней, как только овдовеет. «Оба очень радовались моей болезни».

Ее величество принимает обвиняемую в огромном холодном зале, плохо освещенном редкими канделябрами. Между двух окон поблескивают золотые тазики, где императрица совершает свой туалет. В одном из тазиков Екатерина видит стопку бумаг. Не ее ли это письма Апраксину и Бестужеву? Они! Вещественные доказательства на суде. Она в ловушке. За широкими ширмами, стоящими у стены, слышится дыхание, угадывается чье-то присутствие. Позже она узнает, что фаворит Елизаветы Иван Шувалов и двоюродный брат его граф Петр прятались там, чтобы слышать ее показания. Публика на местах. Пьесу можно начинать. Инстинктивно Екатерина выбирает тактику излияния слабой женщины с разбитыми нервами. Перед ней сидит императрица, огромная, с толстым слоем краски на лице, с высокой грудью и широкими бедрами, с холодным взглядом. Екатерина падает на колени у ног этой статуи осуждения и начинает свою речь: она выбилась из сил, никто ее не любит, пусть ее отпустят на родину! Императрица потрясена, у нее слезливый нрав, украдкой она утирает слезы и просит Екатерину встать. Та отказывается.

«– Как могу я вас отпустить? – говорит императрица. – Вспомните, ведь у вас есть дети!

– Мои дети в ваших руках, и лучше им нигде не будет, – отвечает Екатерина по-прежнему на коленях. – Надеюсь, что вы их не покинете!

– Но что сказать народу о таком возвращении?

– Ваше величество скажет то, что сочтет нужным, а именно почему я навлекла на себя вашу немилость и ненависть великого князя.

– На что вы будете жить у родителей?.. Мать – в бегах; ей пришлось покинуть дом и уехать в Париж!

– Я знаю, – вздыхает Екатерина. – Ей вменили в вину преданность интересам России, и король Пруссии ее изгнал!»[48]

Так Иоганна, а следовательно, и дочь ее предстают как жертвы борцов за русские интересы. Елизавета, не ожидавшая такого объяснения, раздумывает, смягчается, протягивает руку женщине, распростертой на полу в красивом платье, заставляет ее встать и тихо говорит:

– Бог свидетель, как я плакала, когда, по приезде в Россию, вы были смертельно больны, и, если бы я вас не полюбила, я не оставила бы вас здесь.

И пока Екатерина рассыпается в благодарностях за прошлые благодеяния, так подчеркивающие нынешнюю опалу, императрица подходит вплотную к ней и говорит шепотом:

– Вы чересчур горды. Вспомните, как в Летнем дворце я подошла однажды к вам и спросила, не болит ли у вас шея, ибо увидела, что вы еле склоняете голову, а вы отделывались легким поклоном из-за гордыни.

Екатерина возражает, говорит о своей преданности, восхищении, но царица прерывает ее:

– Вы воображаете, что умнее вас никого нет!

– Если бы я так думала, – со стоном говорит Екатерина, – мое нынешнее положение и сама эта беседа – лучшее доказательство, меня опровергающее, ибо по глупости своей я не поняла, что вы изволили мне сказать четыре года тому назад!

Разочарованный тем, как развертывается беседа, где раненое самолюбие берет верх над политическими соображениями, великий князь начинает шептаться в углу с Александром Шуваловым. Вдруг, возвысив голос, он заявляет:

– Она ужасно злая и дико упрямая!

– Если вы говорите обо мне, – восклицает Екатерина, – я рада, что могу сказать в присутствии Ее величества, что я действительно зла на тех, кто советует вам совершать несправедливости, и стала упряма с тех пор, как убедилась, что мои поблажки привели лишь к враждебности с вашей стороны!

С каждой минутой уверенность в себе у нее возрастает. Может быть, все обойдется банальным внушением, ограничится небольшим столкновением между теткой и племянницей? Во всяком случае, императрица, по-видимому, забыла главную претензию – измену. Она ходит по залу взад и вперед, шурша большим своим платьем. И вдруг – удар в лоб. После стычек – решающий штурм.

– Вы постоянно вмешиваетесь в дела, которые вас не касаются, – говорит царица, сверля Екатерину испепеляющим взглядом. – Во времена императрицы Анны я никогда не решилась бы на такое. Как вы смели, например, писать приказания маршалу Апраксину?

Екатерина резко возражает:

– Я? Мне и в голову такое не приходило.

– Как вы смеете отрицать? Вон в тазу ваши письма!

Она показывает бумаги, лежащие в золотом тазике, и добавляет:

– Вам было запрещено писать.

– Я действительно нарушила запрет и прошу у вас прощения, – отвечает не смущаясь Екатерина. – Но раз мои письма здесь, эти три письма могут доказать Вашему величеству, что я никогда не писала приказаний ему (Апраксину); в одном я сообщала, что говорят о его поведении… А два других письма – это поздравление с рождением его сына и новогодние пожелания.

– Бестужев говорит, что было много других.

Екатерина выдерживает взгляд императрицы и спокойно отвечает:

– Если Бестужев говорит так, он лжет.

– Ну что ж! – кричит Елизавета. – Раз он лжет о вас, я прикажу пытать его!

Екатерина не дрогнула. Такая грубая угроза могла вызвать только улыбку. Теперь она уверена, что против нее нет доказательств, одни глупости. Выпустив из себя гнев, императрица постепенно успокаивается. Этим моментом пользуется великий князь, осыпав свою супругу неуклюжими проклятиями. Догадываясь, что она вот-вот выиграет схватку, он хочет вернуть удачу. «Было ясно как день, – напишет Екатерина, – что он хотел отделаться от меня, чтобы заменить меня, если удастся, очередной любовницей». Оглушенная криками племянника, императрица не скрывает своей усталости. В этом семейном споре, когда муж размахивает руками и вопит, а жена молчит, сохраняя достоинство, она явно на стороне жены. Она подходит к Екатерине и, многозначительно взглянув на племянника, тихо говорит:

– Я многое могла бы сказать вам, но не хочу подливать масла в огонь, вы и так в ссоре!

Это свидетельство доверия после трудного боя внушает Екатерине чувство победы. «Я вся размягчилась…» – пишет она. И шепчет на ухо императрице:

– Я тоже не могу говорить, хотя очень хотела бы открыть вам сердце и душу.

И вновь глаза императрицы увлажнились. Чтобы скрыть волнение, она вместе с Александром Шуваловым провожает до двери Екатерину и великого князя. Время – три часа утра. Измученная, но радостная Екатерина велит горничным раздеть ее, но в дверь стучит Александр Шувалов. Он пришел по поручению императрицы передать великой княгине «ее поздравления», просьбу не огорчаться и обещание иметь еще одну беседу с ней без свидетелей. В эту ночь Екатерина засыпает как в раю. Утром ей передают слова, сказанные Ее величеством одному из придворных: «Она (великая княгиня) любит правду и справедливость; это очень умная женщина, а мой племянник – скотина».[49]

Хоть ей и лестны эти слова, Екатерина ждет по-прежнему «еще одну беседу», как обещала Елизавета. Императрица ленива и непостоянна, может быть, она уже передумала? Во всяком случае, Петр по-прежнему ведет себя нагло, а Воронцова так уверена, что он женится на ней, что принимает людей в великокняжеских покоях, как если бы она была его законной супругой. Опасаясь, что со временем ее победа в ночной баталии потеряет свое значение, Екатерина вновь заговаривает об отъезде. И на этот раз ее уловка удается. Один из ее злейших врагов и союзник великого князя, вице-канцлер граф Михаил Воронцов, умоляет ее со слезами на глазах и громко всхлипывая (у него «больной зоб») отказаться от плана, который так огорчает императрицу! Но она не отступает. Говорит, что детей от нее скрывают. Повторяет, что делается все, чтобы она не хотела здесь оставаться. Через несколько дней ей докладывают, что ей разрешено в тот же день, в три часа пополудни, повидать сына и дочь, а после этого ее примет Ее величество.

Она приходит точно в назначенное время и видит двух совершенно чужих ей детей, недоуменно глядящих на нее: Павлу пять лет, Анне – всего несколько месяцев. Екатерина играет с ними в окружении гувернанток и кормилиц, с неодобрением наблюдающих эту сцену. Она действительно не так уж и взволнованна. Она родила этих двух детей для кого-то другого. А сейчас мирится с чувством абстрактного материнства и больше думает о предстоящей встрече с императрицей, чем о славных мордашках играющих с ней детишек. Ей почти что не терпится покинуть их и встретить ту, от кого зависит ее судьба. Наконец Александр Шувалов объявляет, что императрица ждет ее. Екатерина быстро входит. Дверь открывается и закрывается за нею. Они одни. В зале никаких ширм, где мог бы скрываться свидетель. Сразу царица ставит условие: «Требую, чтобы вы честно отвечали на все мои вопросы, о чем бы я ни спросила». Екатерина клянется «открыть ей душу без каких-либо оговорок». Вновь речь идет об Апраксине, об измене Бестужева, о дурном поведении великого князя… По-видимому, хотя Екатерина об этом умолчала в своих «Мемуарах», царица хочет побольше узнать о любовной связи племянницы с Сергеем Салтыковым и Станиславом Понятовским, об охлаждении ее отношений с Петром, о подлинном происхождении Павла и Анны.[50]

Как бы там ни было, после этого объяснения за закрытыми дверями между двумя женщинами устанавливается некий «модус вивенди». Почетный и теплый мир заключен путем уступок, отречения и слежки. Екатерина вновь появляется при дворе и больше не говорит об отъезде из России. «Императрица очень хорошо приняла ее и оказала больше почета, чем обычно», – пишет маркиз де Л'Oпиталь. Екатерина получила разрешение видеть своих детей один раз в неделю, и этого она даже не ожидала. Они живут и воспитываются в Петергофе, а она живет во дворце в Ораниенбауме, в двадцати верстах от детей. Политические волнения больше ее не интересуют. К тому же дело Бестужева спущено на тормозах. Смертный приговор против канцлера-изменника отменен. Его просто сослали в родовое имение. Подобная же участь постигла и его «сообщников»: Бернарди, Елагина и Ададурова. И наконец, Станислав Понятовский выслан из России. Екатерина встретила этот удар с горестным спокойствием. Она уже так давно была к этому готова! Но в апреле 1759 года, через несколько недель после отъезда ее любовника, умерла дочь, рожденная от него, маленькая принцесса Анна. И от этой внезапной утраты потоки слез прорвали плотину. Хорошо еще, что малышка умирала вдали от нее! А то ее бы и обвинили в том, что не сумела сберечь! А через месяц в Париже умрет ее мать. Французы тут же опечатали ее переписку. Екатерина опасается, как бы некоторые из писем, отправленных ею Иоганне, не попали бы в Россию, в руки к царице. Но герцог Шуазёль отлично сделал все, что нужно. Компрометирующие документы сожжены. Мебель попала в руки кредиторов «графини Ольденбургской», и они грозятся продать ее с молотка. Нехотя императрица соглашается заплатить кредиторам несколько сотен тысяч франков, чтобы замять скандал. Екатерина вздыхает с облегчением, но испытывает огромную пустоту вокруг. Даже в политическом плане она изолирована. Пока Бестужев руководил делами в империи, она знала, что он поддержит ее до конца. Теперь же, когда он потерпел поражение, она может рассчитывать только на себя в ежедневной борьбе за престол. Это ее не страшит. Главный ее козырь, как она считает, – непопулярность великого князя. Чем больше он будет удивлять двор своими фантазиями, тем больше у нее шансов взять верх над ним. С императрицей все ясно. Она умрет. Престолонаследие фактически открыто. Екатерине тридцать лет. У нее волчий аппетит на власть и на любовь. Порой ей кажется, что жизнь ее только начинается.

Глава Х

Любовь, мрак, коварство

Пока Екатерина старается вновь собрать вокруг себя в салонах своих сторонников, далеко от столицы с переменным успехом продолжается война, жестокая и беспощадная. В январе 1758 года под командованием Фермера русские заняли Кенигсберг, а 25 августа того же года под Цорндорфом армии столкнулись в битве столь же кровавой, сколь и неопределенной: оба противника считают себя победителями, и в обоих станах служат благодарственный молебен. На следующий день русские разбили войска Фридриха под Кунерсдорфом, а австрийцы оккупировали Саксонию. Собравшись с силами, король прусский в августе 1760 года одерживает победу в битве при Лигнице. Правда, через два месяца австрийцы и русские входят в Берлин. Но вскоре вынуждены оставить город. В Торгау пруссаки опять одерживают победу. В окружении императрицы эти внезапные всплески энергии противника, которого полагали поверженным, вызывают смешанное чувство досады и восхищения. Как не воздать должное военному таланту монарха, не желающего сдаваться перед коалицией трех великих держав. Однако среди русских офицеров, вышедших в большинстве своем из дворян с сильными патриотическими традициями, настроения совсем иные. Придворная знать, общаясь с дипломатами и зарубежными гостями, поддерживая семейные узы, не знающие границ, весьма подвержена чужеродным влияниям. Здесь считается хорошим тоном прислушиваться к откликам из Европы и иметь достаточно широкий кругозор. Зато в армейской среде считают, что прежде всего надо быть русским. Это – главное. Многие офицеры открыто возмущаются тем, что видные лица империи в военное время проявляют симпатии к Пруссии. Некоторые даже намекают, что великий князь, чье преклонение перед Фридрихом ни для кого не секрет, предает Россию и шпионит в пользу того, кого он называет своим учителем. И действительно, Петр, ослепленный своим кумиром, только и думает, с кем бы передать ему все, о чем говорят на секретных заседаниях военного совета императрицы. Новый посол Англии Кейт получает эту информацию и пересылает ее Фридриху кратчайшим путем и быстрейшим образом. Таким образом, король Пруссии узнает о предстоящих передвижениях русских войск раньше, чем приказы доходят до них. За эти услуги великий князь, естественно, получает какие-то деньги, но он, несомненно, действовал бы так же лишь из желания сделать красивый жест. Летом 1759 года он принимает участие в судьбе прусского офицера, взятого в плен в битве под Цорндорфом. Это граф Шверин, адъютант короля Пруссии. Этому знатному пленнику русские оказывают почести, словно он проезжий вельможа. Считают за честь принимать его самым пышным образом. «Если бы я был императором, – взволнованно сказал ему Петр, – вас бы не стали держать в плену!» Поселили его в Петербурге, в особняке неподалеку от императорского дворца.

Вместе с почетным пленником поселили двух русских офицеров не столько для охраны, сколько для развлечения. Один из них – Григорий Орлов, проявивший геройскую храбрость в той же битве при Цорндорфе. Трижды раненный, он не покинул поле боя, хотя его уговаривали товарищи, и еще азартнее продолжал сражаться во главе своих солдат. Для поощрения командиры отправили его на отдых в Петербург в качестве телохранителя графа Шверина. Свой отдых Григорий Орлов проводит в игорных домах, питейных заведениях и в постели девиц. Не оставляет без внимания и знатных дам. Так, он соблазнил и похитил красавицу Елену Куракину, любовницу его шефа генерала Петра Шувалова.[51] Такой рискованный поступок, вызванный страстью или бравадой, заставляет биться сердца всех дам. Его любовные успехи придают еще больше блеска его боевым заслугам. Он признан безрассудным, им восхищаются. Все думают, что Петр Шувалов положит конец самоуверенному лейтенанту. Но юноша явно родился под счастливой звездой: генерал внезапно умирает, так и не отомстив. Женщины истолковали это как чудо, мужчины хмурятся. Для дам Григорий Орлов – человек исключительной силы, для мужчин – гуляка, бретёр, заслуживающий примерного наказания. Из своего полузаточения Екатерина с симпатией следит за проделками пылкого жеребенка.

В гвардейских полках служат пять братьев Орловых: Иван, Григорий, Алексей, Федор и Владимир. Из них Григорий – самый соблазнительный. Очень высокого роста, атлетического сложения, с красиво посаженной головой. Нежность и тонкость лица находились в странном контрасте с мощью его тела. У этого устрашающего гиганта был бархатно-нежный взгляд и почти женская улыбка. Разумеется, он красивее, чем Станислав Понятовский, отъезд которого огорчил Екатерину, и даже прекраснее Сергея Салтыкова. Но ум у него посредственный, а образования почти никакого. Происхождение скромное. Дед его, рядовой лучник, в 1689 году был замешан в бунте стрельцов. Приговоренный к смертной казни, взошел на эшафот, спокойно оттолкнув ногой окровавленную голову соратника, обезглавленного перед ним. Увидев столь бесцеремонную смелость, Петр Великий пришел в восхищение и помиловал бунтаря. Он был принят в регулярную армию, верно служил царю и дослужился до офицерского чина. Сын его, Григорий Иванович, стал губернатором Новгорода. В пятьдесят три года он женился на благородной девице Зиновьевой, и она подарила ему девять сыновей, из которых выжили только пятеро. Эти пятеро героев и были братья Орловы, чьи подвиги приводили в восхищение двор и город. Единые, как пять пальцев руки, они составляют дружную компанию весельчаков; полное доверие друг к другу и взаимопомощь – их непреложный закон. Ограниченные, но отменно здоровые, все они дорожат своей честью, любят службу в полку, а также бутылку, карты и женщин. Солдаты их обожают за безудержную храбрость и свободу нравов. В казарме они – царь и бог, при дворе на них все заглядываются.

В один прекрасный вечер, сопровождая своего «пленника» Шверина на приеме у великого князя, Григорий Орлов дежурит во дворце. У Екатерины только что произошла тяжелая сцена с мужем, вся в слезах она подходит к окну, чтобы вдохнуть свежего воздуха, и видит под окном гиганта с ангельским лицом. Он поднимает голову и посылает ей взор, полный почтительного восхищения. Она мгновенно тает и думает лишь о том, как уединиться с этим утешителем, ниспосланным небом.[52] Конечно, он не принадлежит к знатному сословию, чтобы быть принятым при дворе в круг великой княгини, как это было с Сергеем Салтыковым, Станиславом Понятовским или даже с Захаром Чернышевым. Екатерина слишком хорошо знает, как не терпится ее врагам очернить ее, и не допускает мысли о рискованном приеме этого верного рыцаря в своих покоях. Она попросила свою подругу Прасковью Брюс устроить для них свидание вне дворца, в маленьком домике на Васильевском острове. С самого начала между ними устанавливается полное единодушие. Как могло случиться, что эта женщина с широким кругозором, почитательница Монтескье и Вольтера, получает такое удовольствие от общения с солдафоном, у которого высокий лоб, но детский ум? Ей тридцать лет, в ту пору это был возраст расцвета зрелой чувственной женщины, ему – двадцать пять. Никаких полусентиментальных, полуинтеллектуальных бесед, столь дорогих ей, с ним она иметь не может. Он удерживает ее горячей кровью, силой своего стана. Екатерина чувственна в самом простом смысле этого слова, поэтому, как знаток, она ценит ласки Григория Орлова, но, вернувшись во дворец, тотчас садится тайно писать очень нежные письма Станиславу Понятовскому, безутешному изгнаннику, знакомцу великих умов, который один только и может оценить все оттенки ее переживаний. О, если бы могла она приблизить к себе их обоих! Но была и еще одна причина, чисто политическая, привязавшая Екатерину к прекрасному Григорию. B ee глазах он и его братья олицетворяют русскую армию. Отдаваясь ему, она приближает к себе гвардейские казармы. Как можно забыть, что нынешняя императрица взошла на престол благодаря энтузиазму этих солдат? Говорят даже, что она их подпоила по этому поводу! Екатерина до этого не дойдет. Но она давно поняла, что для нее лучше положиться на преданность младших офицеров, исконно русских людей, чем добиваться симпатий высшего командования, так зависящего от придворных интриг. Предаваясь ласкам Григория Орлова, она и удовольствие получает огромное, и подготавливает возможный государственный переворот. Так что этот роман оправдан в равной степени и со стороны рассудка, и со стороны чувств. Что касается Григория Орлова, то он живет как во сне. Тотчас дает отставку княжне Куракиной. Конечно, Екатерина – не первой свежести дама, но из-за близости к трону она озарена сверхъестественным ореолом. Ее ранг молодит ее, украшает и делает желанной. Унижения, которые ей приходится сносить из-за мужа, продавшегося Германии, заставляют каждого честного мужчину взять ее под защиту. Свою любовь к России, к православной вере, свое уважение к армейским традициям она проявила тысячу раз. Весь клан Орловых гордится тем, что один из них отмечен ею. Пятеро братьев готовы служить ей верой и правдой. Пока они лишь ведут среди офицеров пропаганду в ее пользу.

Один из пяти Орловых, Алексей, кажется, больше других проявляет нетерпение и горит желанием свергнуть врагов великой княгини. Алексей не так прекрасен, как его старший брат; на лице его, от рта до уха, виден шрам, след драки в кабаке, за что его и прозвали «резаным». Но гордый вид его от этого не пострадал. Он способен ударом кулака свалить быка, и к физической его силе добавляется еще ум, цинизм и честолюбие. Характер у него покрепче, чем у Григория. Но Екатерину немного страшит его вспыльчивость; как человек действия, он мало интересуется политикой. А чтобы преуспеть, она должна иметь возможность рассчитывать и на силу (Орловы и вся армия), и на хитрость (придворные союзы).

Из-за падения Бестужева она многое потеряла. Старый политик, искушенный в делах государственных, был для нее бесценным и мудрым советчиком. К счастью, один из друзей низложенного канцлера, граф Никита Панин, остался в фаворе у императрицы. Ученик Бестужева в области политики, Панин обладает культурой, благородными манерами, свободным умом, он любит вкусно поесть и поухаживать за дамами. Десяток лет тому назад Бестужев даже подумывал, не сделать ли из него фаворита Елизаветы. Но случилось так, что Панин уснул у дверей туалета царицы, вместо того чтобы проникнуть в него в нужный момент, как подобает петушку-победителю. Его отсылают с дипломатической миссией в Копенгаген, оттуда в Стокгольм, и вот в 1760 году Елизавета отзывает его в Санкт-Петербург. Постаревшая и разочарованная царица не думает заменить им неутомимого Ивана Шувалова. Она поручает ему пост гувернера царевича Павла. Екатерина тотчас сближается с Паниным. По многим пунктам их политические взгляды совпадают. Как и она, он против прусских тенденций великого князя. Как и она, он полагает, что Петра надо будет отстранить от престола после смерти императрицы. Но он предлагает посадить на престол несовершеннолетнего Павла, окруженного регентским советом под ее председательством, а она не понимает, зачем провозглашать императором ее сына, когда она вполне готова править сама.

Пока они так рассуждают, Воронцовы втайне готовятся короновать Петра, который затем разведется, объявит о незаконности рождения Павла и женится на их родственнице, фрейлине Елизавете Воронцовой. И сам великий князь полностью разделяет эти планы. У него две навязчивые идеи: во-первых, немедленно прекратить войну с Пруссией, во-вторых, жениться на своей любовнице. Разумеется, и Екатерина, и ее незаконнорожденный сын должны быть предварительно удалены с глаз долой. Он не скрывает своих намерений. Горбатая и кривая фаворитка, прозванная Екатериной в насмешку Помпадуршей, ведет себя, как законная жена. И даже в салонах великой княгини она расхаживает, как по завоеванной территории. Эти стены и эта мебель принадлежат ей. Некоторые добиваются ее расположения, предвидя грядущие перемены. Уверенный, что наконец-то его любят таким, как он есть, Петр находит в уродстве и вульгарности своей подруги дополнительные причины для ее обожания. И чем больше он чувствует себя к ней привязанным, тем больше он ненавидит ту, кто одним своим присутствием нарушает его счастье.

Но, чтобы отделаться от Екатерины, надо, чтобы сперва умерла императрица. А Елизавета, ослабевшая и утомленная, в свои пятьдесят лет отчаянно цепляется за жизнь. Разжиревшая, с распухшими ногами и прерывистым дыханием, она проводит часы в молитвах, не желая лечиться, ест и пьет, как бочка, которая вот-вот лопнет. Порой ее приводят в чувство вести с войны, и она клянется вести ее до победного конца, быть верной своим союзникам. Затем впадает в беспамятство и не может даже подписать бумаги, которые скапливаются у нее на столе. Ее трясет, ласки молодого любовника уже не способны ее разогреть. Впрочем, Иван Шувалов отлично понимает, что его должности скоро придет конец, и он уже начинает подыскивать новую покровительницу. Неожиданно из противника Екатерины он становится ее настойчивым ухажером. Конечно, он понимает, что, переходя из постели императрицы в постель великой княгини, с точки зрения удовольствий он только выиграет, но, в отличие от Воронцовых, он полагает, что после смерти Ее величества Екатерина сама станет или царицей, или по крайней мере регентшей. И это продлится долго, ведь Павлу всего шесть лет. Екатерина угадывает его мысли, это ее забавляет, и она не разочаровывает Шувалова. Наряду с Орловыми и Паниным этот союзник тоже может усилить ее позиции в борьбе с великим князем.

Еще более удивительная помощь подоспела ей, быть может, поважнее, чем Иван Шувалов. Это Екатерина Дашкова, урожденная Воронцова, родная сестра любовницы великого князя. Недавно выйдя замуж за князя Дашкова, эта семнадцатилетняя княгиня резко выступает против своего семейства и полностью попадает под влияние Екатерины, она очарована ею. И чем сильнее сестры, отец и дяди критикуют великую княгиню, тем больше она восхищается ею. Удивительно образованная, говорящая только по-французски, она увлекается искусством, литературой и философией. Внешне непривлекательная, она обладает исключительной живостью ума. Вот что пишет о ней Дидро, повстречавший ее несколько лет спустя и потрясенный беседой с ней: «Она маленького роста; высокий большой лоб, толстые, как бы надутые щеки, глаза не большие, но и не маленькие, глубоко сидящие в орбитах, волосы и брови черные, широкий нос, рот большой, губы толстые, зубы некрасивые, шея округло-прямая, грудь, как у монашки, талии нет, движения быстрые, мало грации, никакого благородства во внешности…»

Летом 1761 года, по воскресеньям, после посещения сына в Петергофе, Екатерина на обратном пути каждый раз останавливается в доме княгини Дашковой. Вместе едут они в Ораниенбаум и проводят там остаток дня во дворце, обсуждая серьезные научные, художественные и общественные проблемы. Та, кто впоследствии принесет много огорчений Екатерине своей спесью, путаницей в мыслях и претензиями, пока для нее – чудесная собеседница, обладающая массой книжных знаний, готовая защищать благородные цели и очень близкая ей умом и душой. Не имея возможности беседовать на отвлеченные темы с красавцем Григорием Орловым, Екатерина наслаждается беседой с этой юной женщиной. Удивительно, но у гиганта любовника и у хрупкой подружки много общего: тот же бурный темперамент, тот же азарт, вкус к борьбе, готовность к прыжку в неизвестное. Екатерина, сохраняющая всегда холодную голову, внушает им обоим, насколько надо быть осторожными, чтобы не выдать и не скомпрометировать ее.

Декабрьской ночью 1761 года, узнав, что императрице все хуже и хуже, княгиня Дашкова, у которой у самой сильный насморк, вылезает из постели, лихорадочно и решительно кутается в шубы и велит отвезти ее в деревянный дворец на Мойке, где живет императорская семья. По снегу бежит к сеням, в потемках рыщет по незнакомым коридорам и залам и в момент, когда уже отчаялась найти дорогу, повстречала камеристку, согласившуюся отвести ее к великой княгине. Екатерина уже легла спать. Она бранит свою посетительницу за неосторожность, велит залезать к ней в постель, согревает ее, накрыв одеялами, и прижимает к себе. «Мадам, – шепчет еще не согревшаяся княгиня, – сейчас, когда императрице остается мало дней, а может быть, и мало часов жизни, я не могу вынести неизвестность, в которой окажутся ваши интересы, случись то, что все ожидают. У вас есть план действий? Приняли ли вы меры, обеспечивающие вашу безопасность? Дайте мне приказ и располагайте мною».

Тронутая такой преданностью, Екатерина вздыхает, прижимает к груди руку подруги и просит ее не принимать все так близко к сердцу. Она, взвесив все возможные решения, еще недавно письменно изложила Уильямсу свой план действий, но сейчас изображает незаинтересованность и покорность судьбе. «Милая княгиня, – говорит она с грустью, – мою признательность вам невозможно высказать словами. Но у меня нет никакого плана, я ничего не буду предпринимать и думаю, что мне следует лишь мужественно принимать все то, что произойдет. Я полагаюсь на волю Всевышнего, и вся моя надежда на Него». – «Тогда, – воскликнула княгиня, – друзья ваши должны действовать вместо вас! Я лично сумею передать им мое страстное нетерпение и заразить их моим огнем!» Как тонкая актриса, Екатерина настаивает на своем ангельском самоотречении и шепчет, обнимая темпераментную подругу: «Ради Бога, княгиня, и не думайте подвергать себя опасности в надежде избежать беды, от которой нет спасения».[53]

Эти разумные слова огорчают княгиню Дашкову. Она упрекает Екатерину в том, что та колеблется, когда цель в двух шагах от нее. Но не по слабости характера отказывается Екатерина действовать. Она беременна от Григория Орлова и очень опасается, что великий князь, узнав об этом, воспользуется ее положением и официально отвергнет ее. И никто при таком скандале не осмелится ее защищать. Она окончательно и с позором будет отстранена от трона. А все из-за глупого зародыша, сидящего у нее в животе. Она уже на пятом месяце беременности. Одевает просторные платья, чтобы скрыть полноту, жалуется на утомление, не выходит из комнаты, почти никого не принимает. А эта малышка-глупышка толкает ее на бой! Нет, надо подождать лучших времен. Надо устроить тайные роды, а потом уже в бой. Лишь бы императрица дотянула до этого!

При дворе все – заговорщики. Близкая смерть царицы в центре всех расчетов. Послы шлют своим правительствам одну шифровку за другой. Все высказывают прогнозы, кто будет править: Петр, Павел, Екатерина? Произойдет ли дворцовый переворот, вроде того, что привел к престолу Елизавету? Посол Франции, барон де Бретель, пишет: «Когда я вижу ненависть всего народа к великому князю и его проступкам, мне кажется, что неизбежен глубокий переворот (после смерти императрицы); но когда я думаю о малодушии и низости людей, готовых сбросить маску, я вижу, что робость и рабское повиновение так же спокойно возьмут верх, как это было в момент узурпации власти императрицей (Елизаветой)».

23 декабря 1761 года у императрицы случился удар; силы покидают ее; в присутствии великого князя и великой княгини ее соборуют. Шепотом произносит она дважды молитву отходящих и просит прощения у своего окружения за обиды, вольные и невольные. Горят свечи, священники в траурных одеяниях, старцы-монахи в высоких черных клобуках, слышны погребальные песнопения, вздохи придворных и фрейлин, и среди всей этой церемонии коленопреклоненная Екатерина оплакивает эту загадочную женщину и не знает, что думать о ней: кем была ей Елизавета, врагом или другом? Великий князь неподвижен, как мраморное изваяние. А главные сановники втайне думают о тех изменениях, которые внесет в их жизнь эта смерть.

Через день, 25 декабря, в Рождество, в 4 часа пополудни[54] из спальни императрицы с поникшим лицом выходит Никита Трубецкой и объявляет дрогнувшим голосом собравшимся, что Ее величество Елизавета «приказала долго жить». Так принято в России объявлять о смерти кого бы то ни было, будь то царь или крестьянин. И пока слышатся рыдания, Никита Трубецкой провозглашает императором Петра III. Тотчас отчаяние сменяется ликованием. Придворные кидаются к новому хозяину, падают ниц, целуют руки. Екатерину забыли. Она явно проиграла. Барон Бретель оказался прав. Несмотря на нелюбовь к Петру, он может быть уверен в неизменной преданности народа и двора, которых еще его дед Петр Великий приучил к палке.

Глава XI

Царствование Петра III

Шесть недель было выставлено в Зимнем дворце огромное набальзамированное тело императрицы Елизаветы, с трудом втиснутое в платье, тканное серебром, с нарумяненным бесстрастным лицом, с золотой короной на голове и сложенными на груди руками; придворные дамы и гвардейские офицеры охраняют ее покой. Затем тело перевозят в Казанский собор, где оно пролежит еще десять дней. Со слезами на глазах проходит мимо гроба народ. Для простолюдина она – дочь Петра Великого. Люди не знают о ее расходах и припадках гнева, сластолюбии и неспособности управлять. Раз вокруг гроба столько свечей, золота и драгоценных камней, значит, была она могущественной государыней. Настоящая русская. А говорят, престол унаследовал какой-то немец!

Согласно обычаю, дворяне, духовенство, армия, представители горожан и ремесленных корпораций принесли клятву верности новому императору. Петр III питает лишь презрение к народу, коим должен управлять. Покойницу он ненавидел и не скрывает этого, как не скрывает и кощунственной радости, что наконец-то освободился от ее опеки. Этот человек, которого так долго держали в узде, вдруг почувствовал, что ему все дозволено. Опьяненный свалившейся на него свободой, он теряет чувство приличия. Вызывающе ведет себя в момент всеобщего траура в стране. Он отказывается проводить ночь у гроба и если по какой-нибудь причине оказывается возле него, то ведет себя подчеркнуто вызывающе: намеренно шокируя присутствующих, громко разговаривает, отпускает шутки, гримасничает, насмехается над священниками. Желая угодить ему, придворные вынуждены участвовать в застольях и спектаклях, организованных им в его апартаментах, несмотря на траур, объявленный по всей России. На этих сборищах траурный черный цвет в запрете. Все должны быть в праздничных одеждах. Все должны пить, смеяться и петь. И сама Екатерина вынуждена порой присутствовать на этих пирушках в бальном платье. За это в остальное время она с удвоенным рвением предается молитвам. Все десять дней, что тело императрицы находилось в церкви, она регулярно приезжала туда и часами, коленопреклоненная перед гробом, вся в черных одеждах, плакала и усердно молилась. Эти нелегкие поездки она совершает не столько из любви к усопшей, сколько из соображений собственной репутации в глазах общества. Приходящие проститься с императрицей толпы людей всех сословий: горожане, мастеровые, крестьяне, купцы, солдаты, священники, нищие – все видят живую императрицу, согбенную под тяжестью горя, среди свечей и икон, без короны, без драгоценностей. В их глазах этот религиозный ритуал придает Екатерине исконно русский образ. Крестное знамение и коленопреклонения сближают ее с ними, делают ее «своей». Если бы она заговорила, все бы удивились, что у нее немецкий акцент. Екатерина чувствует на себе почти физически, как от этого людского потока, протекающего рядом с ней, исходят флюиды симпатии многих и многих людей.

«Императрица завоевывает все сердца, – пишет барон де Бретель, полномочный посол Франции. – Никто так упорно не воздает покойной почести, многочисленные и полные суеверия, согласно греческой религии; конечно, про себя она посмеивается, но духовенство и народ верят в ее искренность и весьма ей за это благодарны. Все, кто знает ее, отмечают замечательную педантичность, с которой она справляет праздники, соблюдает посты, то есть делает все то, чем легкомысленно пренебрегает император, но что отнюдь не безразлично населению этой страны. И она вовсе не забыла и не простила императору те угрозы, что он обещал реализовать, когда еще был великим князем: постричь ее в монахини и заточить в монастырь, как поступил Петр I со своей первой женой. Все это, подогреваемое ежедневными унижениями, наверняка накапливается в ее голове и ждет лишь повода, чтобы взорваться».

В день похорон наглые кривлянья Петра достигают апогея. Длинный трен его траурного плаща несут придворные, а он время от времени убегает вперед, отрываясь от них, и им приходится отпускать шлейф. Полы черного одеяния развеваются за ним по ветру, и это его забавляет. Затем он останавливается, старики сановники догоняют его, а он нарочно то бежит, то топчется на месте, чтобы нарушить порядок движения кортежа. Во время панихиды он неоднократно заливается смехом, показывает язык, громко разговаривает, заставляя священников прерывать службу. Такое впечатление, что он уж и не знает, что придумать, чтобы вызвать ненависть его подданных к нему. Может быть, ум его затуманен свалившимся на него всемогуществом? Или он вспоминает экстравагантные поступки Петра Великого и Елизаветы? А может статься, и это вероятнее всего, на него находила одержимость, вроде той тяги к пропасти, на краю которой он находится? Это какая-то непреодолимая внутренняя сила, толкающая его каждый день все ближе к пропасти, которая его и поглотит в конце концов. Что ни слово, что ни жест – все способствует его гибели.

В первую же ночь после восшествия на престол он рассылает курьеров во все войска с приказом прекратить военные действия. Части, взаимодействующие с австрийцами, должны немедленно от них отделиться. Те, что удерживают Восточную Пруссию, Померанию, маркграфство Новый Бранденбург, покинут эти земли, а город Кольберг, только что взятый, будет возвращен пруссакам. Одновременно Петр направляет личное письмо Фридриху. Он заверяет его в своей дружбе и восхищении. Король Пруссии, полагавший, что он проиграл войну, теперь ликует. Неожиданное спасение пришло для него и его армии. Безумец преподнес ему победу на подносе. Нарушая постановление Сената, запрещающее сепаратный мир, император российский и Фридрих подпишут 24 апреля (5 мая) 1762 года мирный договор, по которому Россия обязуется не только вернуть все занятые ею территории, но и помочь своими войсками Пруссии разбить австрийцев, своих вчерашних союзников. Петр носит перстень с изображением его кумира, причем то и дело его целует. Единственный орден, который он носит, – прусская лента Черного орла. «Пьяный в стельку, еле стоя на ногах и с трудом выговаривая слова», он бормочет послу Пруссии: «Выпьем за здоровье вашего короля и нашего учителя. Он любезно предоставил мне один из своих полков. Надеюсь, на этом он не остановится. Можете заверить его, если он прикажет, я пойду войной на преисподнюю и вся моя империя – вместе со мной!»[55] Посол Англии доносит в шифрованном послании своему правительству: «Дружба, а вернее, любовь его величества к королю Пруссии переходит все границы».[56]

Мало того что этим позорным поворотом, а по существу изменой, он лишился армии. Петр намерен ввести прусскую дисциплину и даже прусскую форму одежды. Если, по политическим мотивам, в тот момент противника поменяли, офицеры с этим не спорят, но корпоративный дух в них очень силен, как и уважение к военной традиции. Одевая своих солдат в немецкую амуницию, царь их оскорбляет. Подчиняя их «фридриховскому уставу», он притесняет солдат. При прежнем правлении они покорно давали себя высечь за пустяк и возвращались в строй с окровавленной спиной, сохраняя мужественный юмор. Но теперь они ворчат, когда их бесконечно заставляют повторять одно и то же упражнение под предлогом, что в движении нет единообразия автоматов. В своем обожании всего германского Петр дошел до того, что распустил полк телохранителей и заменил его гольштейнским полком. Он назначает принца Георга Гольштейнского командующим русскими армиями и ставит его во главе конной гвардии, отборного соединения, которым до того мог командовать только сам царь. Чтобы чувствовать себя все время в боевой обстановке, он приказал многократно увеличить число артиллерийских салютов. С утра до вечера Санкт-Петербург содрогается от грохота канонады. У жителей не проходит головная боль, нервы на пределе. «В этой мирной столице стоял грохот, как в осажденном городе, – пишет Рюльер. – Однажды он приказал, чтобы одним залпом выстрелили одновременно сто орудий крупного калибра. Чтобы удержать его от этой фантазии, пришлось объяснить ему, что так он разрушит город. Он часто поднимался из-за стола с бокалом в руке и вставал на колени перед портретом короля Пруссии. При этом кричал: „Брат мой, вместе мы завоюем всю вселенную!“ Посланника этого короля он возлюбил особенно. Захотел, чтобы этот дипломат… поимел всех молодых придворных дам. Он запирал его с ними, а сам вставал у двери с шашкой наголо, как часовой».

Перетряхнув таким образом армию, Петр принялся за церковь. Крещен в православную веру он был в государственных интересах, но в глубине души оставался лютеранином. Вера его подданных представляется ему скопищем идиотских преданий и варварских суеверий. Ему, европейцу, придется очистить все это от пыли. Несмотря на настойчивые советы Фридриха, он еще не венчан на царство как император в Москве, а следовательно, еще не является официальным главой церкви, но он покажет этому сброду бородатых козлов в митрах, как себя вести. Вдохновляясь прогрессивными идеями, он прикажет поснимать все иконы в церквах, кроме тех, где изображен Христос и Дева Мария, пусть попы сбросят сутаны и наденут пасторские рединготы, а заодно и сбреют бороды. В своем дворце он приказал соорудить лютеранский храм и лично присутствует там на молитвах. Он провозглашает равноправие всех конфессий и принимает меры к терпимости в отношении русских «еретиков», в частности староверов. И наконец, главное: он посмел приказать конфисковать имущество церкви. Это было посягательством на святая святых. Русская церковь очень богата и всемогуща. Обладая обширными землями, церковь тем не менее не платит государству налоги. Влияние ее на население так велико, что ни один монарх еще не посмел ей перечить. Кто выступит против нее, тот выступит против Бога. Кто поднимет руку на ее казну, ограбит Бога. Указ о секуляризации части монастырских владений вызвал возмущение духовенства: новый император – еретик и лютеранин, антихрист во плоти! В селениях поднимаются бунты. «Это всенародный крик недовольства», – констатирует барон де Бретель в донесении от 18 июня 1762 года.

Однако среди этого града указов некоторые были встречены с одобрением. Так, Петр одним росчерком пера ликвидировал Тайную канцелярию, о которой Кейт писал в своем донесении от 5 февраля 1762 года: «Это жуткое судилище оказалось более жестоким, чем испанская инквизиция». Многие приближенные к трону вздохнули с облегчением. Особенно же аристократия благодарна царю за провозглашение «Манифеста о вольности дворянства», который освободил дворян от обязательной службы в армии в мирное время, позволил им ездить за границу и упрочил их власть над крепостными.

Но радость русских аристократов длилась недолго. Петр вернул из Сибири вельмож, сосланных туда Елизаветой: Бирона, Миниха, Лестока, сыновей Остермана. Опять его окружают советники-немцы. Большинство из них настаивают на необходимости казнить «заядлых врагов». Но он колеблется. В глубине души не было в нем жестокой решительности истинных самодержцев, для которых пытки и убийства – необходимые спутники всякой политики. Садистом он был лишь в мелочах. Он любит оскорблять, высмеивать, обижать, но не убивать. Однажды он всерьез задумал заставить всех сановников развестись, а потом женить их на женщинах по своему усмотрению. Вдруг другая мысль приходит ему в голову, и он забывает свой дикий план. Восхищаясь примером короля Пруссии, он хотел бы теперь прославиться, как и он, на поле боя. После стольких битв в миниатюре, с кукольными солдатиками на столе, он захотел вести настоящий бой, с настоящими солдатами, на настоящей местности. Только что провозгласив «всеобщий мир», он решает объявить войну Дании, чтобы отвоевать свою наследственную провинцию Шлезвиг, абсолютно ненужную России. Обеспокоенный этим капризом, Фридрих пытается отговорить его. Безуспешно. И хоть казна пуста, а офицеры оскорблены тем, что их лишили верной победы над Пруссией, Петр приказывает армии и флоту готовиться к походу. Пока он носится с очередной выдумкой, Екатерина все жалуется на боли, притворяется святошей, предающейся самоотречению. И на этот раз у нее есть причина вести уединенный образ жизни: свою беременность она скрывает от всех, и в первую очередь от мужа. Полагая, что этим он унижает ее, Петр приказал ей располагаться в самом конце нового Зимнего дворца, а сам занимает противоположный конец вместе с Елизаветой Воронцовой. Такое распоряжение вполне устраивает Екатерину, у нее больше свободы. Весь клан Воронцовых радуется. «Для начала» Петр провозгласил Елизавету главной фавориткой двора. Это назначение не прибавило ей ни шарма, ни достоинства. «Ума в ней ни грана, – пишет в январе 1762 года барон де Бретель. – Трудно представить женщину безобразнее ее; похожа она на трактирную служанку». Немец Шредер еще строже в своей оценке: «Бранится она, как солдат, косоглаза, а при разговоре изо рта ее летит слюна и исходит зловоние». Рассказывают также, что она порою бьет императора, напивается с ним, а ему все это очень нравится. «Многие полагают, что, если у любовницы родится от него мальчик, он провозгласит ее женою, а сына – наследником, – пишет барон де Бретель 15 февраля 1762 года. – Но эпитеты, которыми Воронцова награждает его публично во время их ссор, весьма успокаивающи на сей счет». По общему мнению, Петр хотя и не импотент, но продлить род не может. При этом он не пропускает случая поиздеваться над Екатериной в присутствии той, которая, по его замыслу, должна заменить ее в скором времени. 18 января 1762 года тот же барон Бретель писал герцогу де Шуазёль: «Императрица находится в весьма тяжелом положении. Ее третируют с подчеркнутым презрением. Я уже докладывал вам, монсеньор, что она старалась отнестись ко всему философски и что это не соответствует ее характеру. С тех пор я убедился, что она с трудом сносит обхождение императора и высокомерие госпожи Воронцовой. Зная, что императрица – человек мужественный и сильный, полагаю, что рано или поздно она примет смелое решение. Мне известно, что друзья стараются ее утешить, многие из них готовы рисковать головой ради нее, если она этого потребует».

В феврале 1762 года, во время празднеств в честь его дня рождения, Петр велит жене передать его любовнице орден Святой Екатерины, носить который могут лишь царицы и жены наследников престола. Екатерина получила эту награду лишь после того, как была официально объявлена невестой великого князя. Ясно, что таким образом Петр хочет открыто подтвердить свое намерение отвергнуть жену и дать России новую императрицу в лице Елизаветы Воронцовой. С животом, затянутым, чтобы скрыть беременность, Екатерина бледнеет, потом овладевает собою и молча выполняет приказ. Для нее это – единственный возможный ход, ибо младенец, уже шевелящийся во чреве, вынуждает ее вести оборонительные бои. Спокойствие и благородство завоевывают на ее сторону симпатии тех, кто не знает истинной причины. Ее главная забота теперь – суметь родить во дворце, не вызывая подозрений придворных, всегда готовых накинуться на репутацию другого. Достаточно суеты и частых приходов-уходов людей, крика от боли, плача младенца, болтливости служанки – и все потеряно. Фатальный день приближается, Екатерина объявляет, что подвернула ногу и не может покидать спальню. Кого нужно, она принимает у себя в постели или полуодетая, с перебинтованной ногой и лицом со следами усталости. Опытная и преданная камеристка одна ухаживает за ней. Доверяется она и слуге своему по фамилии Шкурин, преданному и готовому умереть за нее. Когда его посвятили в секрет, он придумал смелый план, как удалить императора из дворца. Когда Екатерина почувствует приближение родов, он кинется к своему домику, что находится на большом расстоянии от Зимнего, и подожжет его. Император, большой любитель пожаров, наверняка побежит туда вместе с любовницей, как он всегда делает. А там постараются удержать его как можно дольше. Екатерина соглашается с этим планом, и вечером 11(22) апреля, когда она почувствовала первые схватки, Шкурин поджигает собственный дом. Огонь перекидывается на весь квартал. Узнав о таком событии, Петр и Елизавета Воронцова, собиравшиеся было отойти ко сну, быстро одеваются и направляются на место бедствия, чтобы полюбоваться пожаром, а за ними – толпа придворных. Пока император суетится, выкрикивает приказы, бранится, раздает удары палкой, Екатерина с помощью камеристки рожает сына. Его быстро обмывают и укутывают, Шкурин завертывает его в бобровую шубу и уносит к родственнице, где и оставляет.[57]

И на этот раз Екатерина почти не видела своего новорожденного. Зато избежала скандала, и огромное облегчение, ею испытываемое, утешает ее. Очень скоро она уже встает. Ее «вывих» прошел. Дипломаты поздравляют ее с выздоровлением. Рюльер, атташе посольства Франции, в восхищении от нее. «У нее стройная и благородная фигура, гордая походка, вся ее внешность и поведение полны грации. Царственный вид. Широкий открытый лоб, свежий рот с красивыми зубами. Прекрасные карие глаза, отблески света придают им голубоватый оттенок. Лицо ее дышит гордостью. Все это – результат исключительного желания нравиться и покорять». А вот что пишет Мерси д'Аржанто австрийской эрцгерцогине Марии Терезии: «Очень похоже, что под спокойной внешностью она скрывает какие-то тайные намерения». В момент, когда он ей отвешивает комплимент в связи с ослепительным ее видом, она отвечает ему с загадочной улыбкой: «Вы не можете себе представить, сударь, чего стоит женщине оставаться красивой!»

Тем временем Петр не прекращает интриг. Он пользуется любым поводом, чтобы повредить престижу той, кому он не может простить, что она до сих пор – его жена. 9 июня 1762 года он дает обед на четыреста персон в честь ратификации мирного договора с Пруссией. По этому поводу на нем прусский мундир и большой орден Черного орла. Волей-неволей русские офицеры должны будут пить во славу Фридриха II. Но прежде чем произнести этот тост, Петр провозглашает другой: за здоровье императорской семьи. Все гости встают, отодвинув стулья. На противоположном конце стола Екатерина, как и положено, сидит. Едва она поставила бокал, император через своего адъютанта Гудовича спрашивает ее, почему она не встала, как все остальные. Она отвечает, что ей не следовало вставать, так как она принадлежит к императорской семье. Петр в раздражении опять посылает адъютанта сказать императрице, что она дура. Но, опасаясь, что Гудович, из уважения к Ее величеству, не передаст ей точно его слова, он кричит через весь стол: «Дура!» – и вперяет в нее ненавидящий взгляд. В полной тишине слово прозвучало как пощечина. Все его слышали. Тут же Петр добавляет, что единственными членами императорской семьи в этом зале являются он сам и два его дяди, принцы Гольштейнские. Так сделан первый шаг к отвержению. Публично заявлено, что Екатерина в его глазах перестала быть и его супругой, и императрицей. От такого безрассудного оскорбления Екатерина не может сдержать слез и, повернувшись к соседу по столу графу Строганову, просит рассказать какую-нибудь забавную историю. Разумовский и барон де Бретель вмешиваются в разговор и оживленной беседой пытаются развеять чувство неловкости. Императрица овладевает собой и улыбается. После непродолжительной растерянности все взбодрились. К царице, незаслуженно оскорбленной, обращены взгляды, полные участия. Так Петр, полагая ее сразить, способствовал упрочению ее положения. С досады он в тот же вечер приказал сослать графа Строганова в его имение: он пытался подбодрить императрицу – соседку по столу. Через четыре дня Петр приказывает заточить Екатерину в Шлиссельбургскую крепость. Принц Георг Гольштейнский, его дядюшка, умоляет Петра отказаться от этой крайней меры, которая может вызвать возмущение в армии и среди дворянства. Нехотя Петр уступает. Но об этом его намерении узнает Екатерина. Теперь она видит, что ее судьба поставлена на карту: или она, или он, или престол, или тюрьма. А может быть, и смерть. Как писал поверенный в делах Франции Беранже, «варварская безумная жестокость Петра III давала основания опасаться, что он осуществит свое намерение устранить жену».

По мере того как опасность становится все реальнее, друзья Екатерины все чаще подумывают о возможности дворцового переворота. Княгиня Дашкова, «крайне неосторожная и смелая», по выражению Беранже, склоняет на свою сторону нескольких офицеров, посещающих салоны. Пять братьев Орловых вербуют сторонников среди молодых гвардейцев. Григорий, назначенный офицером-казначеем артиллеристов, использует кассу и подкупает сотню солдат. В Преображенском полку офицеры Пассек и Бредикин буквально молятся на Екатерину. В Измайловском полку можно рассчитывать на Рославлева и Ласунского. Есть еще, разумеется, гетман Кирилл Разумовский, мудрый Панин и еще несколько вельмож пониже рангом. Достаточно ли этого, чтобы свергнуть императора, внука Петра Великого, и возвести на престол княгиню, в чьих жилах нет ни капли русской крови? Потребуется гораздо больше денег, чтобы купить гораздо больше людей. Тайно Екатерина попросила денег у посла Людовика XV барона де Бретеля. Этого молодого блестящего дипломата направили в Россию в надежде, что его неотразимая внешность покорит Екатерину. Но когда он был представлен, место было уже занято. К тому же герцог де Шуазёль очень неосторожно позволил ему взять с собой жену-красавицу, вовсе не желающую, чтобы муж ей изменял, даже в интересах государственной политики. Отношения де Бретеля с императрицей никогда не зайдут за пределы вежливости. Но она ценит его ум, манеры и догадывается, что он симпатизирует ей. Именно у него она просит срочно взаймы шестьдесят тысяч рублей. Выполняя предписания герцога де Шуазёль, Бретель уклоняется от этого шага. Чтобы не скомпрометировать Францию, он уходит от прямого ответа и уезжает из Санкт-Петербурга в Варшаву, оттуда – в Вену, оставив распутывать узелок своему поверенному в делах Беранже. Через несколько дней, разочарованная и возмущенная непонятливостью дипломата, Екатерина направляет Беранже записку такого содержания: «Покупка, которую мы должны совершить, наверняка скоро будет иметь место, но по цене ниже прежней; так что дополнительных средств не потребуется». Беранже в восторге. У него гора с плеч. Он не верит в удачу заговора, затеянного забубенными головами. Считает, что «подпорки» заговора слишком слабы. Но Екатерина тем временем обратилась к Англии с просьбой профинансировать «покупку». Некий английский негоциант выдал аванс в сто тысяч рублей. Так она стала еще ближе к Англии и враждебно настроенной против Франции. Со стороны последней это была политическая ошибка, и Версаль скоро это поймет. «Государыня не простит вам, что вы бросили ее в столь критический момент», – пишет господин де Брогли Бретелю. На самом же деле, несмотря на все маневры, у друзей Екатерины нет никакого точного плана действий, никаких наметок, как они смогут в нужный момент возвести ее на трон. Сплошной туман, дерганья и импровизация.

12 июня 1762 года беспечный Петр выехал из Санкт-Петербурга в летнюю резиденцию в Ораниенбауме. Он рассчитывает отдохнуть там несколько дней, прежде чем отправиться в свою армию в Померании, обрушиться на датчан и отвоевать столь дорогое его сердцу герцогство Шлезвиг. К сожалению, русский флот не готов поднять паруса. Множество матросов заболело во время эпидемии. Петр издает указ, предписывающий больным срочно выздороветь. А пока он пирует с любовницей и принимает парады своих войск. Напрасно его ближайшие советники говорят ему, что опасно покидать столицу и даже империю, когда в Санкт-Петербурге активизируется клика, готовая его свергнуть; он не обращает внимания на предупреждения. Не слушает он и Фридриха II, советующего ему через своих посланников, барона Гольца и графа Шверина, срочно короноваться в Москве, ибо русские очень привязаны к традициям и не будут уважать царя, еще не освященного церковью; говорил он и о том, что осторожный монарх никогда не начинает войну, не обеспечив себе крепкий тыл. Единственная мера предосторожности, которую Петр принимает, касается местопребывания Екатерины. Он повелевает ей покинуть Санкт-Петербург и поселиться в Петергофе, близ Ораниенбаума, на берегу Финского залива. Друзья Екатерины чувствуют, что это – ловушка. Да и сама она неспокойна. Но отступать она не хочет. Просто решает поехать одна, поручив сына Павла на попечение Панина.

В Петергоф она прибывает 19 июня и располагается не во дворце, а неподалеку, в павильоне «Монплезир», у самого берега. Там она ожидает событий и готова либо встретить посланцев от Орловых, либо бежать от слуг мужа. Петр передал ей, что он приедет в Петергоф, чтобы отпраздновать именины (Петров день), и что она должна быть готова принять его. Что за этим: желание еще раз оскорбить ее публично или заточить в тюрьму, как он сто раз обещал? Узнав обо всем этом, друзья Екатерины, встревоженные, собираются на совет. Но 27 июня одного из них, капитана Пассека, арестовывают. Напившись, он при свидетелях оскорбительно отзывается об императоре. Под пыткой может сказать еще больше. Дольше ждать нельзя. Момент настал. Надо немедленно действовать. Глубокой ночью младший брат Григория Орлова, Федор, идет к гетману Кириллу Разумовскому, будущему президенту Академии наук и верному стороннику Екатерины. Тот велит разбудить Тауберта, директора типографии Академии наук, и просит его немедленно отпечатать манифест, провозглашающий низложение императора Петра III и восшествие на престол Екатерины II. Это – безумие: ведь ни один солдат еще не выступил в поддержку императрицы. Перепуганный Тауберт увиливает, препирается. Но Разумовский кидает ему: «Вы уже слишком много знаете! Теперь ваша голова, как и моя, поставлена на карту!» Тауберт сдается и приказывает набирать текст. Остается предупредить Екатерину. Это берет на себя Алексей Орлов.

Глава XII

Переворот

На рассвете 28 июня (9 июля) 1762 года Алексей Орлов в карете приезжает в Петергоф. Парк еще дремлет в белом тумане северной летней ночи. Кое-где видны призрачные силуэты гольштейнских солдат. Оставив карету на дороге, Алексей неслышно пробирается среди кустов к боковому входу павильона «Монплезир». Быстро проходит через гардеробную, где видит придворное платье императрицы для встречи мужа. Через минуту камеристка Шаргородская будит крепко спящую Екатерину. Сообщает ей, что приехал Алексей Орлов и срочно хочет поговорить с Ее величеством. Екатерина мгновенно собирается с мыслями. Еще в ночной рубашке, она принимает Алексея, сидя в постели. У него боевое выражение на лице.

– Пора вставать, – говорит он. – Все готово для провозглашения вас императрицей.

И добавляет:

– Капитана Пассека арестовали. Надо уезжать отсюда!

На этот раз у Екатерины никаких сомнений. У нее почти звериное чутье на выбор нужного момента. Она инстинктивно понимает, когда надо отступить, а когда наступать. И вот она уже на ногах и одевается, «даже не помывшись». Шаргородская, дрожа, помогает ей. Едва застегнув последнюю пуговицу, обе женщины выходят вслед за Алексеем и спешат к карете. Екатерина садится в экипаж, горничная – рядом, верный слуга Шкурин, которого они разбудили, проходя мимо, встает на запятки вместе с лейтенантом Бабиковым. Алексей вскакивает на козлы рядом с кучером, и упряжка с места галопом вылетает на дорогу в Санкт-Петербург. Время от времени Алексей оглядывается: нет ли погони. Неожиданное бегство сквозь туман, утренняя свежесть, толчки на ухабах, крики кучера, страх, что догонят, надежда на удачу – все для Екатерины смешалось в какое-то радостное возбуждение. Вдруг она заливается хохотом: горничная потеряла туфлю по дороге, а у нее самой на голове – ночной чепчик с кружевами. По дороге встречают Мишеля, француза-парикмахера, шедшего на ежедневную свою работу – делать прическу Ее величеству. Берут и его. В карете он наспех причешет императрицу. Лошади, проделавшие уже тридцать верст, начинают уставать. Одна из них спотыкается и падает, с трудом поднимается. Выдержат ли обратный путь? В спешке Алексей не подумал о перекладных. Он злится при мысли, что из-за него отличный замысел может окончиться катастрофой. Но на дороге появляется крестьянин на телеге с двумя лошадьми. Алексей и Шкурин останавливают его и просят обменять его свежую упряжку на их уставших коней. Мужик соглашается, и карета мчится дальше во весь опор. За несколько верст до столицы Екатерину поджидает князь Барятинский с открытой коляской. Она быстро пересаживается. Тут же Григорий Орлов, верхом на коне. Он выехал навстречу беглянке. При виде любимого, такого прекрасного и полного решимости, Екатерину охватывает восторг. Какое-то время он гарцует, сопровождая коляску, гордый тем, что сопровождает ее на пути к славе. Затем пришпоривает коня и скачет в Измайловский полк сообщить о прибытии императрицы.

В семь часов с минутами коляска останавливается перед казармой. Слышится барабанный бой. С бьющимся сердцем Екатерина, в траурном платье, стройная и прямая, идет к солдатам, от которых зависит ее судьба. Поднявшись на стременах, Григорий Орлов отдает ей честь саблей. Бояться ей больше нечего: солдаты горят желанием защитить ее. К тому же им была обещана водка. Как только она подходит, ряды распадаются и воздух оглашается мощным криком: «Матушке Екатерине ура!» Полковой священник с поднятым крестом благословляет ее. Офицеры окружают несчастную императрицу, и она просит у них защиты. Они преклоняют колена и целуют полы ее плаща. И граф Кирилл Разумовский, командир полка, преклоняет колено. Затем встает и пробует добиться тишины. Но крики радости не прекращаются. Наконец, перекрывая шум, Кирилл Разумовский провозглашает Ее величество императрицу Екатерину единственной и полновластной государыней всея Руси; от имени солдат он произносит клятву верности.

Теперь – в путь, к казармам Семеновского полка! Впереди в торжественном облачении идет священник с высоко поднятым крестом. Вокруг открытой коляски с императрицей едут верхом Григорий Орлов, Кирилл Разумовский, другие офицеры. Лица их возбуждены. За ними – нестройная толпа ликующих солдат. Они кричат: «Ура матушке Екатерине! За нее готовы смерть принять!» Семеновский полк с энтузиазмом присоединяется к Измайловскому, и разросшийся людской поток катится теперь к другим казармам. Повсюду солдаты с радостью присоединяются. Исключение – Преображенский полк, где заговорщикам не удалось убедить офицеров. В этом отборном полку служит капитан Семен Воронцов, родной брат любовницы императора. Для него судьба императора – это и судьба его сестры. Вместе с майором Воейковым он обращается с речью к солдатам, приказывает оставаться верными присяге царю и идет с ними навстречу бунтовщикам. Недалеко от церкви Казанской Божией Матери два потока встречаются. Сторонников Екатерины явно больше. Но они явились беспорядочной толпой, большинство солдат – без оружия, тогда как Преображенский полк снаряжен как положено, под командованием офицеров он являет собою дисциплинированную колонну, настроенную весьма решительно. На призывы Григория Орлова Семен Воронцов отвечает категорическим отказом. Ружья сняты с ремней. Наступает роковая минута. Если преданный царю полк откроет огонь, в толпе, окружающей Екатерину, начнется паника, и тогда – преследование, аресты, тюрьма, смерть. Вдруг майор Преображенского полка Меньшиков кричит: «Ура! Да здравствует императрица!» Секундная пауза, и крик этот подхватывает хор солдат. Они выходят из строя и бросаются к своим товарищам, обнимают их, встают на колени перед Екатериной, обвиняют своих офицеров в обмане. Воейков и Воронцов надламывают шпаги. Их арестовывают.[58]

Ясное летнее утро, воздух свеж, на небе ни облачка. На Невском проспекте столько народу, что проехать почти невозможно, несмотря на ширину улицы. Горожане, сбежавшиеся со всех сторон, смешались с солдатами и восхваляют героиню дня. Вокруг коляски – море радостных лиц. Над головами ружья и сабли, солдаты машут ими. Тысячи голосов сливаются в одном крике: «Катерина! Матушка Екатерина!» Коляска с трудом подъезжает к церкви Казанской Божией Матери. Через три часа после того, как ее вытащил из постели Алексей Орлов, Екатерина твердым шагом направляется к ожидающим ее служителям церкви. Войдя в храм, она сознает, какую службу сослужили ей молитвы при народе. В окружении священников архиепископ Новгородский приветствует ее как царицу-самодержицу и благословляет ее и ее отсутствующего сына, «престолонаследника царевича Павла Петровича». После непродолжительной церемонии Екатерина направляется в Зимний дворец все в той же коляске и с тем же эскортом из братьев Орловых и Кирилла Разумовского. На набережной перед дворцом и позади него, на огромной площади, напоминающей полевой лагерь, расположились шесть полков и вся артиллерия гарнизона. Священники благословляют солдат, стоящих на коленях со склоненными головами. Войдя в свои апартаменты, Екатерина потребовала, чтобы ей привели сына-царевича. Граф Панин тотчас приводит его. Мальчик только что проснулся, на нем ночная рубашка и ночной колпак. Она берет его на руки и подходит к открытому окну. Увидев их, толпа ревет от восторга. Испугавшись крика, восьмилетний Павел инстинктивно прижимается к матери. В эту минуту нежный ребенок с белокурой кудрявой головкой помогает ей узаконить ее поведение в глазах подданных. Однако не следует допускать, чтобы он превзошел ее, когда вырастет, в глазах народа. Она собирается царствовать не только пока он несовершеннолетний, но и после этого, пока позволят силы. Сиюминутная двусмысленность оказывает ей услугу, но не должна связывать ее в будущем. Пусть другие думают что хотят, а она неуклонно следует той линии, которую давно для себя наметила. Тут и княгиня Дашкова приехала, она кидается в объятия «своей» царицы. Они радостно обнимаются. «Слава Богу!» – восклицает Екатерина. По ее приказу двери дворца распахиваются для всех: сегодня каждый должен иметь возможность приблизиться к своей императрице. Члены Священного Синода, сенаторы, высшие сановники, придворные вельможи, послы, горожане, купцы – все толпятся в салонах и, расталкивая друг друга локтями, встают на колени перед Ее величеством, поздравляют ее. В течение нескольких часов Екатерина, улыбающаяся и сияющая, принимает поздравления высокопоставленных лиц и простолюдинов. А на улице тем временем зачитывают манифест, отпечатанный ночью, и раздают его желающим. Вот этот текст, написанный Кириллом Разумовским и подсказанный, по-видимому, самой Екатериной:

«Мы, Екатерина II.

Всем прямым сынам отечества Российского явно оказалось, какая опасность всему Российскому государству начиналась самым делом, а именно закон наш православный греческий первее всего восчувствовал свое потрясение и истребление своих преданий церковных, так что церковь наша греческая крайне уже подвержена оставалась последней своей опасности переменою древнего в России православия и принятием иноверного закона. Второе, слава российская, возведенная на высокую степень своим победоносным оружием, чрез многое свое крово-пролитие заключением нового мира с самым ее злодеем отдана уж действительно в совершенное порабощение, а между тем внутренние порядки, составляющие целость всего нашего отечества, совсем испровержены. Того ради, убеждены будучи всех наших верноподданных таковою опасностью, принуждены были, приняв Бога и его правосудие себе в помощь, а особливо видев к тому желание всех наших верноподданных явное и нелицемерное, вступили на престол наш всероссийский и самодержавный, в чем и все наши верноподданные присягу нам торжественную учинили».

Зарубежные дипломаты знакомятся с документом, большинство из них радуются. Какой поворот в первый же день! Несомненно, после такого развенчания Фридриха II в манифесте Екатерина порвет союз с Пруссией и вернется в содружество с Францией и Австрией. Посол австрийский, Мерси д'Аржанто, выражает императрице свое удовлетворение, но она слушает его равнодушно и говорит о другом. Невозможно понять, о чем думает эта спокойная, сильная женщина, которая в момент наивысшего напряжения и ожидания любезно беседует со своими поклонниками. Время от времени она отдает вполголоса приказы братьям Орловым, Кириллу Разумовскому или Панину: пусть проследят, чтобы не очень много спиртного раздавали, во избежание беспорядков надо перекрыть все въезды в город и запретить движение по дороге Петербург – Ораниенбаум, чтобы император как можно позднее узнал о перевороте…

И действительно, хотя первый успех был несомненным, партия отнюдь не окончена. Если Екатерина располагает несколькими наспех собранными полками, Петр может рассчитывать на все армии, собранные в Ливонии для ведения войны против Дании, и на флот, стоящий у острова-крепости Кронштадта. Если начнут энергично наступать и с суши и с моря, Санкт-Петербург не продержится и двух часов. Значит, необходимо любой ценой обогнать императора и обеспечить себе поддержку флота. Немедленно в Кронштадт направляется адмирал Талызин с указом императрицы, предоставляющим ему полную свободу действий.

Во второй половине того же дня ничего еще не подозревающий Петр выезжает из Ораниенбаума в Петергоф, где хочет на следующий день отпраздновать свои именины, как он предписал Екатерине. С ним следуют: его любовница Елизавета Воронцова, генерал Миних, вызванный им из Сибири, где он провел в ссылке двадцать три года, посол Пруссии барон Гольц, князь Трубецкой, канцлер Михаил Воронцов, сенатор Роман Воронцов, а также семнадцать придворных дам в парадных туалетах. Кареты останавливаются у павильона «Монплезир». Все тихо. Двери и окна закрыты. Тщетно пытаются найти прислугу. Наконец подходит офицер охраны и бормочет: «На рассвете императрица бежала. Дом пуст». Взбешенный, Петр отпихивает офицера, кидается к дому, кричит: «Катерина! Катерина!», словно не веря в ее отсутствие. На вдруг ослабевших ногах переходит он из зимнего сада в китайский кабинет, из приемной – в музыкальный салон. Вдруг раздаются шаги. Это она. Она пряталась. Разыграла его. Как во времена их отрочества. Он кидается вперед и встречается носом к носу с канцлером Михаилом Воронцовым. Засыпает его вопросами, а тот в смущении бормочет: он только что узнал от тайного агента, что в Санкт-Петербурге Екатерина провозглашена императрицей. Тут же вся спесь сошла с Петра. Повиснув на шее Михаила Воронцова, он замирает, задыхаясь, рыдает, а тот пытается его подбодрить: «Крепитесь, Ваше величество! Смелее! Одного вашего слова, одного властного взгляда достаточно, и народ падет на колени перед царем! Солдаты гольштейнского полка готовы выступить! Мы сейчас же пойдем на Петербург!» Но Петр не решается на противостояние. Он ищет другие ходы. Бегает по комнате взад и вперед, теряет сознание, приходит в себя, пьет бургундское большими стаканами, диктует списки людей, подлежащих аресту за участие в заговоре, составляет один за другим два манифеста, обвиняющих Екатерину, заставляет придворных переписывать их в нескольких экземплярах, умоляет Михаила Воронцова ехать в Санкт-Петербург вместо себя и приказать мятежным полкам подчиниться, потом отметает этот план, велит собрать гольштейнских солдат, оставшихся в Ораниенбауме, а когда они приезжают, заявляет, что не нуждается более в их услугах, и, наконец уступая уговорам Миниха, соглашается поехать в Кронштадт, где флот и гарнизон его поддержат. Но ехать туда без женщин отказывается. Он пьян, шатается, плачет; его поддерживают под руки и в десять часов вечера наконец приводят на яхту. Вся пищащая орава дам, во главе с Елизаветой Воронцовой, следует за ним в галере.

В час ночи, при неестественном свете летнего неба над заливом, на рейде Кронштадта появляется яхта. Когда крепость уже на расстоянии голоса, Миних объявляет о прибытии императора.

– Нет больше императора, – отвечает вахтенный офицер. – Возвращайтесь в море!

Миних настаивает. Тогда офицер отвечает, что и флот и гарнизон принесли присягу императрице. Если суда тотчас не удалятся, будет дан залп из орудий на уничтожение. Так Талызин, посланный Екатериной, опередил царя. Несмотря на предупреждение, Миних не сдается и уговаривает Петра высадиться на остров. Не посмеют же стрелять в царя. Как только он высадится на сушу, эти кронштадтские безумцы раскаются и побросают оружие. Но Петр в страхе забился в каюту, весь дрожит и клацает зубами. Ведь до сих пор он имел дело лишь с деревянными солдатиками. Пусть оставят его в покое! Он плачет и громко икает. Вокруг – орущие, писклявые дамы. Зрелище настолько жалкое, что Миних не выдерживает и смеется, а потом приказывает яхте разворачиваться обратно.