Женщина в гриме

– Верно, верно! Однако в этом году он ощутимо понизился, – задорно выпалила Эдма. – Ведь вы же со мной согласитесь: мы с Арманом находимся в числе самых старых… В конце концов, кому от этого будет хуже? Если, конечно, не считать свифтовских «бессмертных» у нас на борту… А вы что думаете на этот счет, дети мои?.. – вновь обратилась она к Клариссе и Жюльену, позабыв, что уже получила их согласие.

– Это великолепная мысль, – проговорил Жюльен, который проникся энтузиазмом от одной только возможности подержать в своих объятиях Клариссу минут пять, а то и больше.

– Дорогая моя Кларисса, – продолжала Эдма, потрясая журналом, – а знаете ли вы, что восемьдесят процентов ведущих активную жизнь женщин, таких, как вы и я, высказываются в пользу утреннего секса в противоположность вечернему?.. Просто невероятно, что только можно узнать из журналов…

– Конечно, – заявил Жюльен, – однако знаете ли вы лично хоть кого-нибудь из опрошенных? Я – нет. Никого.

– Что ж, это верно, – проговорила озадаченная Эдма и бросила на своих соседей тревожный и в то же время решительный взгляд. – Где же велся опрос?.. В этой фразе слышится ритм ча-ча-ча! – продолжала она и пропела: – «Где-же-велся-опрос?»

– По моему мнению, – заметил Жюльен, – опрос велся среди бедных людей, которые живут в гротах Фонтенбло, как когда-то жили троглодиты. Их поселили там, чтобы у них было время читать все журналы. Они одеты в шкуры животных и носят палицы, и время от времени у них спрашивают совета: «Предпочитают ли они (мужчины) европейские выборы на основе всеобщего избирательного права, или известно ли им (женщинам), что таковые уже имеют место?»

Эдма и Кларисса разразились хохотом.

– Получается, что эта обязанность передается по наследству, – заявила Кларисса. – Из поколения в поколение рождаются участники опросов, точно так же, как рождаются нотариусы!

Она встала во весь рост в мелкой части бассейна и положила локти на бортик, а голову на ладони, точно так же, как в салоне. «Она красива, мила и беззащитна», – подумал Жюльен в приливе нежности, который, должно быть, отразился на его лице, ибо Кларисса вздрогнула и покраснела прежде, чем, вопреки собственной воле, послать ему улыбку. Именно этот момент шутник Симон Бежар счел подходящим для собственного неожиданного появления, и, прокравшись позади кабинок, разбежался и плюхнулся, как куль, в бассейн под самым носом Эдмы, которую он сильнее обрызгал, чем напугал. Несколько капель долетели даже до номера «Ви финансьер», который Арман Боте-Лебреш вынужден был убрать в третий раз. Не говоря ни слова, он встал и направился в поисках спасения в третий ряд шезлонгов, подальше от морского балета Симона Бежара, который, специально этого не планируя, вынырнул у ног Клариссы. И вот тут-то он увидел ее настоящую, без макияжа, и какое-то мгновение таращился на нее, не веря своим глазам, потом перевел взгляд на Жюльена, затем опять отупело уставился на Клариссу. Он разинул рот, чтобы выразить свое восхищение, но закашлялся и начал трястись, харкать, рыгать, икать. «Бедняга Симон дорого заплатил за свой отважный прыжок», – подумал Жюльен и с силой хлопнул несчастного по спине.

– Полегче… полегче… господи, да полегче же, – проговорил Симон, выпрямляя свое могучее и худощавое, несмотря на намечающийся животик, тело. – Послушайте-ка, Кларисса, вам следует оставаться такой, понятно? – проговорил он, энергично схватив ее за руку. – Да, именно вот такой! Я вас сниму, как только вы захотите. И, во всяком случае, только в главной роли! Что вы на это скажете?

– Это весьма лестно, но Ольга… – проговорила Кларисса с улыбкой.

– Я могу делать два фильма одновременно, почему нет? – заявил Симон.

– А моя семья? – осведомилась Кларисса.

– Вашему мужу хватит и его листка известного назна… прошу прощения, журнала, не правда ли? А вы сможете стать звездой, понятно?

– Но у меня ничего для этого нет, – рассмеялась Кларисса. – Я же не умею играть, я…

– В театре, возможно, это и важно, но в кино этому быстро учатся. Послушайте, Кларисса, да с таким лицом, как у вас, я сделаю римейк «Вечного возвращения»! Верно? Верно, Жюльен? Что вы об этом думаете? И почему наша Кларисса заштукатуривает такое лицо этим своим макияжем?.. Это преступно!

– Вот именно, Симон прав: это преступно, – проговорила Эдма, подходя к бассейну и наставляя на Клариссу воображаемый лорнет. – Когда видишь такие прекрасные черты лица и такие прекрасные глаза…

– Вот видите, – торжествующе произнес Жюльен, – вот видите!

И, спохватившись, умолк. Возникла пауза, которой Симон Бежар на этот раз воспользовался, не для того, чтобы высказать какие-либо весомые соображения. Он просто подвел итог:

– Я подтверждаю свою позицию, – бесхитростно заявил он. – Я вам сделаю сногсшибательную карьеру… В конце концов!.. У-уф! Красивая актриса, да еще хорошего происхождения, это как раз то, чего недостает французскому кино! Честное слово, это именно так!

– Ну а мадемуазель Ламурё? Прошу прощения, «ру»? – осведомилась Эдма. – Разве вы ее случайно взяли из ниоткуда?

– Но я-то говорю о тридцатилетних женщинах, – проговорил Симон, бросив на нее хитрый взгляд.

– Но ведь мадемуазель Ламуру – подчеркиваю: «ру» – уже далеко не восемь лет? – продолжала безжалостная Эдма. – Ей тоже должно быть уже близко к тридцати…

– Во всяком случае, она намного моложе меня и намного привлекательнее, – искренне заявила Кларисса. – Вам даже не стоит нас сравнивать.

Стремясь скрыться от взоров этих восхищавшихся ею – или, как считала она сама, делавших вид, что восхищаются, – людей, Кларисса начала потихоньку перемещаться в сторону большого бассейна, и там уже можно было разглядеть лишь ее голову и беспокойные глаза.

– О нет, нет, нет… – как и прежде, нежно проговорил Жюльен. – Нет, вы вне всякого сравнения. Ладно, давайте-ка разомнемся. Поплаваем немножко… Симон, пока вы готовитесь к «Вечному возвращению», пошли подвигаемся туда-обратно, туда-обратно… Вызываю вас на соревнование…

– Пошли, – согласился Симон с охотой, с тем большей охотой, что вокруг не было видно никаких признаков мадемуазель Ламуру Ольги в вызывающе коротких шортах и с вызывающе открытым бюстом.

Впрочем, он вовсе не рисковал быть подслушанным. Ибо прелестная Ольга отправилась на переговоры с Эриком, который поджидал ее на палубе в носовой части судна, мало посещаемой из-за сквозняков (которые, однако, организовал не Эрик). Эта встреча носила столь тайный характер, что оставаться там было нельзя. И Эрик пристроился у релинга, опершись о него локтями и слушая, не вдаваясь в смысл этой болтовни, хорошо модулированный голос Ольги.

– Вот видите, Эрик, благодаря вам я поняла, что унижала себя связью с Симоном… Он помышлял купить меня ролями, большими ролями, настоящими ролями, но я поняла благодаря вам, что жизнь предложила мне мою истинную роль – гораздо более глубинную… роль, превосходящую все на свете и требующую полнейшей искренности… Что вы думаете по этому поводу, Эрик?.. Эти вопросы одолевают меня, начиная со вчерашнего дня, – проговорила она очень медленно, продолжая следить за модуляциями собственного голоса. (Решительно она пыталась заморочить ему голову…)

– Я по этому поводу ничего не думаю, – холодно произнес Эрик. – Мне известен только один род занятий: мой собственный. И там моя роль, как вы это называете, сводится лишь к тому, чтобы говорить правду, каким бы путем она ни была добыта.

– Пожалуйста, ответьте же мне, даже если ваш ответ будет суров… – Ольга заговорила тоном прорицательницы, и голос ее подскочил на октаву из-за горячности, с которой она добивалась от Эрика ответов на свои вопросы. А во взгляде Эрика стало прочитываться слово «пискля». – Вы смогли бы жить в пустом пространстве между вашими устремлениями и вашими чувствами?

– Объясняю еще раз: для меня эти две вещи совпадают, – предельно спокойно пояснил он. – Но мне представляется, что я бы воздал по заслугам любому, кто решился бы помешать мне практически реализовывать мои устремления и мои усилия.

– Ну а если бы этот «любой» стал вам опорой? – заявила Ольга, улыбаясь в пустоту. – И вы бы приблизили к себе этого «любого», чтобы повиноваться ему во всем?..

Эта чепуха начала всерьез выводить Эрика из себя. Во-первых, кто такой этот «любой»? Уж не он ли? Ну что ж, тут она глубочайшим образом ошибается, бедняжка Ольга… И Бежар, похоже, слишком хорошо с нею обращался. И обращается до сих пор.

– Это означало бы, что этот «любой» на самом деле вас не любит, – сурово возвестил Эрик.

– Или любит слишком сильно?..

– Что одно и то же, – отрубил Эрик, желая покончить со всем этим.

Он услышал, как она глубоко вздохнула и через мгновение, опустив глаза, проговорила тихим голосом:

– Вы пользуетесь страшно циничными словами и формулировками, Эрик… Те, кто вас не знает, сочли бы вас ужасным… Поцелуйте меня, Эрик, чтобы я вас простила.

Она перегнулась к нему, а он с отвращением глядел на это сияющее, золотое от загара лицо, на персиковую кожу, на великолепно очерченный рот. И он подался вперед ко всему этому, несмотря на сопротивление собственного тела. Его губы встретились с губами Ольги, которые тотчас же раскрылись и вцепились в него, пусть даже против его воли, ее тело, ставшее ему совершенно безразличным, охватила легкая дрожь. «Но что она хочет этим показать?.. И, главное, тут нет ни единого свидетеля».

– Идите, – проговорил он, отстраняясь, – идите же… Кончится тем, что нас тут застанут.

– Только поцелуйте меня еще раз, – попросила она, с растерянным видом поднимая к нему лицо.

Однако, неспособный на лишние усилия, Эрик уже готов был отказать Ольге, как вдруг за ее спиной он увидел закутанную в разноцветную кашемировую шаль, непричесанную и великолепно смотревшуюся на ветру Дориаччи собственной персоной, за которой следовал ее красавчик Андреа. И тут Эрик подарил Ольге долгий поцелуй, гораздо более страстный, чем предыдущий, и даже счел в высшей степени удачным, что Ольга в этот миг вцепилась в него руками и ногами и замяукала от экстаза, да так, что распугала всех чаек.

Он протянул этот поцелуй еще на десять секунд, чтобы их увидели наверняка. И, действительно, когда Эрик поднял голову, Дориаччи, стоя в десяти шагах от него, внимательно на них смотрела. Спутник же ее, более скромный, отвернулся и уставился в пространство.

– Прошу прощения, – обратился Эрик к Дориаччи и слегка подтолкнул Ольгу, которая вызывающе взглянула в ту же сторону, что и он. (Со времен истории со «здоровенной двадцативосьмилетней коровой» она еще ни разу не сталкивалась с Дориаччи лицом к лицу.) – Извините нас, – еще раз проговорил Эрик, выпрямившись, – мы полагали, что мы одни.

– Из-за меня вам не следует тревожиться, – заявила Дориаччи. – Извиняться не надо. Во всяком случае, передо мной.

– Не думаете ли вы… – набравшись храбрости, начала было Ольга высокомерно (по крайней мере, ей так казалось), но Дориаччи тут же ее перебила.

– Я страшно близорука, – пояснила она, – особенно в определенных ситуациях. И Андреа тоже, – добавила она и поглядела на молодого человека, который кивнул головой, опустив глаза, словно именно он был в чем-то виноват. – Я вас не видела, мадемуазель Ламуру. «Ру», – подчеркнула она, не сводя глаз с Эрика.

– Ну и мы вас тоже не видели, – заявила Ольга враждебно.

– Ну и ладно, это я оставляю на ваше усмотрение, – зычно, по-гусарски, рассмеялась Дориаччи. – У вас не найдется сигаретки, Андреа?

И Дива проследовала мимо, сопровождаемая своей тенью.

– О боже, Эрик! – воскликнула Ольга. – Она же обо всем расскажет, это ужасно!

Она играла отчаяние, но на самом деле испытывала глубочайший восторг, без сомнения, больший, чем Эрик, явно раздраженный, опустивший глаза и исподлобья следивший за удаляющейся парой.

– Нет, – процедил он сквозь зубы, – она ничего не расскажет.

И он внезапно побелел от нахлынувшей на него ярости.

– Дориаччи принадлежит к тем людям, которые ни о чем не рассказывают. Она входит в число людей, гордящихся тем, что ничего не рассказывают, ничего не делают и т. п. В число людей терпимых, понятно? Приличных, не болтливых, воплощающих в себе все скрытое очарование либеральной буржуазии… Они-то и есть самые опасные. В нашем случае им можно довериться.

– А если кто-нибудь их обманет? – спросила Ольга.

– А если кто-нибудь их обманет, они все равно останутся терпимыми, и слава богу, – прекратил дискуссию Эрик, и на лице его на миг появилось дьявольское выражение.

«И в этот миг, дорогая Фернанда, я обнаружила зверя под обличьем ангела… дьявола под обличьем бога, какой-то сдвиг… Как он там называется?.. Ладно, бездну под гладью озера… А можно ли так сказать: бездна под гладью озера?.. Почему бы и нет?..»

– Ну так вы идете? – грубо выпалил Эрик.

– Все это по моей вине, – проговорила Ольга, вновь предлагая ему свое лицо, на этот раз взволнованное. (На протяжении десяти минут она мысленно играла крупным планом.) – Ведь последний поцелуй вымолила я, но, в конце концов, подарили мне его вы.

– М-мда… Ладно, а что потом?.. – стесненно произнес Эрик.

– Видите ли, Эрик… – Голос Ольги достиг таких глубин, которых и подозревать было нельзя в столь хрупком теле. – Видите ли, теперь меня будут оскорблять, будут презирать все на свете из-за этих поцелуев, Эрик…

И она вновь открыла глаза, которые до того ощутила от чрезмерного усердия, и на лице ее появилась смелая, прелестная, взволнованная улыбка, исчезнувшая, как только она осознала, что Эрик большими шагами удаляется от нее.

– Они, должно быть, страшно раздосадованы, бедняжки… – проговорил Андреа. – Они, должно быть, испытывают какой-нибудь из этих страхов…

– Скажешь тоже! – усмехнулась Дориаччи. – Как раз наоборот! Они испытывают один-единственный страх: а вдруг про них никто ничего не скажет? Этот Летюийе спит и думает, как бы нагадить своей жене, а малютка хочет заставить страдать своего бедного набоба.

– Вы так думаете? – удивленно спросил Андреа.

С самого отплытия он не имел времени задуматься, что же приемлет, а что не приемлет Дориаччи. Все события он воспринимал сугубо с внешней стороны. От удивления он замер, но Дориаччи продолжала идти вперед, не обращая на него внимания. Пристыженный Андреа вынужден был поспешить, чтобы ее догнать. Она за пределами постели абсолютно с ним не считалась, и это унижало Андреа и заставляло его страдать.

За спиной своей любовницы Андреа весьма картинно споткнулся и, схватившись рукой за ногу, умудрился ушибить другую ногу об огнетушитель. Лицо его исказилось страданием. Однако Дориаччи, казалось, было все равно, по какому поводу ее спутник издал звук, напоминающий рычание. «Ну прямо как настоящий волк», – подумала она и обернулась, чтобы взглянуть на этого сверхнервного мальчика на побегушках. Он скакал на одной ноге, раскачиваясь из стороны в сторону, подволакивая другую ногу и повторяя бесконечное: «У-у!» Его очаровательное лицо приобрело комичное выражение из-за переизбытка мелодраматического страдания. Ветер трепал его волосы, золотистые волосы, казавшиеся отлитыми из металла высочайшей чистоты и не имеющего цены, из рельефного металла, прядь за прядью обнимающего голову великолепной формы, голову представителя некоей неведомой и опасной расы, голову, которая в равной степени могла бы принадлежать младенцу, хулигану-подростку или певчему в многоголосом хоре… Тело… Тело и впрямь принадлежало мужчине, профессия которого – доставлять наслаждение. В этом смысле богобоязненные дамы из Невера прекрасно понимали, в чем истинное очарование этого молодого человека для женщины зрелой и обладающей хорошим вкусом: Андреа родился долговязым и остался таким; он так и не обрел тугих, перекатывающихся, шарообразных мускулов, рельефных, как у ярмарочных борцов, которых всегда полно у бортика бассейна. Слава богу, он остался худощавым! И если он для этого садился на диету, то делал это тайно или, во всяком случае, не выставлял напоказ. А ведь бывало и такое. Время от времени Дориаччи со смесью удовольствия и раздражения вспоминала один уикенд в Осло – в Осло, закрытом для самолетов из-за ноябрьского снегопада после постановки «Сицилийской вечерни». Ее спутник на один вечер, вследствие отсутствия конкуренции в отеле, превратившемся в крепость, остался ее спутником на весь срок ее пребывания: красивый, очень красивый молодой человек, изящный брюнет, слишком предупредительный для юноши девятнадцати лет, однако невыносимый, скандальный, излишне внимательный к собственной особе, излишне правильный, ханжа и трезвенник, ибо это составляло стержень его жизни, жизни, подчиненной режиму. Его жизнь, которая могла бы завершиться развратом, убийством, падением с моста, стала бесконечной аскезой, набором скрупулезных ограничений, заполнилась подсчетом съеденных маринованных луковок и требованиями к официантам подать сахар без глюкозы. Дориаччи содрогнулась от этих воспоминаний, от их балаганной нелепости и громко рассмеялась.

– Стоит только подумать, – во весь голос проговорила она, – что я могла на самом деле его убить!.. Что за кретин!.. Что за крыса!.. Господи, три дня с этим наглецом, от которого пахло молоком «Нестле» и косметическими средствами…

– О ком вы говорите?.. – спросил Андреа. – Какое молоко?.. Так о ком идет речь?.. Над кем вы смеетесь?..

И поскольку она продолжала смеяться, так ему и не ответив, беззлобно, но и без особого дружелюбия, Адреа занервничал и лишний раз задумался над своим положением мученика, которое его раздражало, даже вызывало у него легкую физическую слабость, словно он боялся Дивы и был не в состоянии это скрыть, словно она выявила в нем женское начало, отчего его слегка поташнивало, словно эта двойственность, которую она выявила, вот-вот пробудится.

Она решительно сделала полуоборот в его сторону и, увидев, что он отстал и замер, опершись о корабельную трубу, точно цапля, стала отстраненно, по-новому его разглядывать («Взором энтомолога», – подумал Андреа). Взором, который внушил бы ему страх, если бы Дориаччи не откинула внезапно свою шаль назад, не высвободила бы руки, шею, волосы, не дала бы волю своей горячности и всепобеждающей нежности, не бросилась бы к нему как девчонка-переросток, по ошибке наложившая макияж, и не кинулась бы к нему в объятия, рискуя упасть, – такого просто не могло бы случиться, если бы Андреа не получил травму.

Позднее, подумал Андреа, у него перед глазами не раз будет вставать этот образ, возникать ощущение этой минуты, которое он будет упрямо воспроизводить, как проигрывают уже испортившуюся, хотя и новую пластинку, стершуюся от бесконечного повторения в памяти. Он видел себя на огромной пустой палубе, с белыми и серыми пятнами палубных досок и моря, с леерным ограждением и с пустым небом на западе, откуда на несколько секунд исчезло солнце; там была огромная, плоская беспредельность, переливающаяся от угольно-черного до жемчужно-черого, незаметными мазками переходящая от одного оттенка к другому; и вдруг сильнейший порыв ветра, грубого, бандитского, принялся трепать их одежду, их волосы – яростно, преувеличенно, как в кино: исчез свет, исчезла тень; Андреа приблизил лицо к лицу Дориаччи, прильнул холодным носом и лбом к ее горячей груди, пахнущей амброй и туберозами, к этой коже, прячущейся под легкими, какими-то фантастическими шелками… И Андреа будет всегда казаться, что тогда он достиг уровня аллегорического видения собственной жизни. Вот он стоит во весь рост на палубе под ударами ветра, напуганный, потрясенный мужчина, часть социума, и одновременно удовлетворенный нежный ребенок, укрывшийся в убежище спасительного женского тепла, женской требовательности и женской нежности.

– Ты просто ничтожество, – внезапно высказалась Дориаччи, протянув ударное «о», но так ласково, что вышеупомянутое ничтожество сразу же успокоилось.

Требовалось совсем немного, чтобы сбить Андреа с толку и причинить ему боль, но требовалось столь же немного, чтобы его утешить.

– Вы счастливы со мной? – серьезно спросил он, настолько серьезно, что Дориаччи даже не рассмеялась ему прямо в лицо, хотя такова была ее обычная реакция.

В бассейне вдруг стало тихо, Симон Бежар вспомнил о своих профессиональных обязанностях и в одних плавках ринулся к несчастной даме, работавшей на телефонной подстанции «Нарцисса».

Арман Боте-Лебреш смог наслаждаться тишиной, Эдма – своим «Вогом», а Жюльен Клариссой, по крайней мере визуально. Ибо та на него не смотрела и оставалась в той части бассейна, что была поближе к Эдме, и это обязывало Жюльена если не хранить молчание, то, по крайней мере, разговаривать шепотом, делая непринужденный вид. А его между тем терзал бессильный гнев, смешанный с нежностью, всепоглощающая грусть, ощущение беспомощности, поражения, чего он не мог вынести и никогда не был в состоянии вынести. В былое время Жюльен просто сменил бы предмет своей страсти еще до того, как переменилась бы тональность отношений: он всегда любил только тех женщин, которых способен был сделать счастливыми, или, по крайней мере, тех, которые ему доверялись и чьи желания он стремился исполнить. Он всегда порывал с теми женщинами, что стремились заставить его страдать, и хотя порой это бывало достаточно сложно, он всегда успевал уйти вовремя. А сейчас он понимал, что Клариссе не удастся убедить его отказаться от нее, ибо именно она обманывается относительно их двоих точно так же, как она обманывается относительно себя самой. По сути дела, это был первый случай в его жизни, когда ему было ясно, что ошибается не он, а кто-то другой.

– Вам не стоило бы так говорить, – заявил он, пытаясь изобразить улыбку, ибо находился в поле зрения Эдмы, и чувствуя, что вместо улыбки получается жуткий оскал, приподнимающий верхнюю губу и обнажающий зубы, оскал столь же естественный, как у лошади, когда ее дергает за поводья барышник на конском рынке.

– Я обязана вам это сказать. Обещайте мне все позабыть. – Голос Клариссы звучал прерывисто и умоляюще, она просила у него пощады, она его боялась, и Жюльен никак не мог взять в толк, отчего она попросту не пошлет его к черту, почему она сама не прекратит это объяснение вместо того, чтобы вынуждать его это сделать.

– А, собственно, почему бы вам напрямую не сказать мне, чтобы я убирался? – спросил Жюльен. – Сказали бы мне, что я вам неприятен, что вы меня терпеть не можете, в общем, все, что угодно. Отчего вам так хочется, чтобы отказался от вас я сам? Отчего вам хочется, чтобы я согласился быть несчастным? И чтобы я вас проклинал за это? Это же глупо!

– Но ведь так надо! – заявила Кларисса. Она побледнела, даже на солнце она казалась белой, она потупила взор и улыбалась, но улыбка ее была до такой степени деланной, что оказалась красноречивей потока слез, по крайней мере, для Эдмы, которая заинтересованно следила за ними, спрятавшись за солнечными очками и журналом. Увидев истинное лицо Клариссы, ее взгляд и ее улыбку, Эдма мгновенно поняла, какие чувства владеют Жюльеном. Она поняла бы это, даже если бы чувства ее не интересовали. Ба! Она, конечно, давно перешла в иную возрастную категорию, но ведь возраст чувствам не помеха! И она издалека послала Жюльену нежную, сочувственную улыбку, которую он уловил не сразу, а, уловив, смущенно отвел глаза.

– Кларисса! – воскликнул Жюльен. – Скажите же мне, что вовсе меня не любите, что вчера вечером вы были мертвецки пьяны, что я вам не нравлюсь и что вы безнадежно ошиблись; скажите же мне, что вчера у вас на миг помутился разум. Точка. Скажите мне все это, и я оставлю вас в покое.

Она некоторое время глядела на него, отрицательно покачала головой, отчего Жюльену стало немного стыдно. Он упредил ее действия этим маневром: она больше не могла использовать этот предлог, спрятаться под покровом опьянения, она более не способна была прибегнуть к столь жалкой отговорке; более того, она была не в состоянии сказать Жюльену, что тот ей не нравится.

– Все это вовсе не так, – проговорила она, – просто я не тот человек, которого можно полюбить, уверяю вас, вы тоже станете несчастным. Меня никто не любит, и я никого не люблю, пусть так и будет, я этого и хочу. Так что дело не в вас лично.

Жюльен резким движением повернулся к ней и заговорил очень быстро, очень тихо:

– Послушайте Кларисса, вы же не можете жить в одиночестве, жить с человеком, который вас не любит? Ведь должен же быть кто-нибудь на свете, кто-нибудь, ну, скажем, ваш друг, ваш ребенок, ваша мать, ваш любовник, ваш муж, кто соответствовал бы вам… кто-нибудь, кто думал бы о вас в тот самый миг, как вы думаете о нем, да и вам необходимо кого-то любить и знать, что есть кто-то, кто придет в отчаяние от вашей смерти… Но что вы такого сделали, – продолжал он, – чтобы он так с вами обращался? Вы ему действительно изменили или действительно заставили страдать? Что произошло между вами? Для чего он хочет держать вас в своей воле?.. Чтобы быть богатым? – внезапно выпалил Жюльен и тут же умолк, пораженной собственной догадкой, после чего рассмеялся.

Он глядел на нее торжествующе и сострадательно, что заставило ее отвернуться от него с легким стоном отчаяния или горести; Жюльен сделал шаг по направлению к ней: какой-то миг они, замерев, смотрели друг на друга, охваченные воспоминаниями, воспоминаниями об одном вечере, об одной ночи, воспоминаниями о руке другого, о дыхании другого, о коже другого; они вдруг отделились от этого голубовато-зеленого бассейна, от Эдмы, Армана и всех прочих, от летающих вокруг чаек, и оказались во власти страстного желания, вспыхивавшего то у одного, то у другого с нарастающей мощью. Да, пусть эта рука, бесполезно висящая вдоль бедра, придвинется к другому телу, притянет его к себе, пусть бедро одного прижмется к бедру другого, пусть одно тело покоится всей своей тяжестью на другом теле, пусть каждый из них дойдет до предела своих возможностей и придет на помощь другому и утолит неудержимое влечение друг к другу, пусть их взаимодействие будет подобно электрическому разряду; пусть их кровь, пресыщенная страстью, станет безжизненной, словно вода, и пусть они оба, в конце концов, впадут в обморочное состояние, пусть перед глазами плывут красные круги, и все станет фатально, конкретно и поэтично, приемлемо, желанно, отвергаемо, долгожданно, беспорядочно. Она была на расстоянии одного метра от него, как накануне, накануне до того момента, как они направились к бару, как было на палубе, сейчас ярко освещенной, чистой и холодной, и она вспомнила, как вчера рука Жюльена лежала у нее на плече, а он вспомнил, как вчера рука Клариссы лежала у него на затылке. И тут Кларисса отвела взгляд от Жюльена, а Жюльен бросился в воду и поплыл к противоположному краю бассейна, словно спасаясь от акул, как раз перед тем, как Кларисса повернулась лицом к стенке бассейна и прислонилась к ней, а затем проскользнула оттуда в самую мелкую часть бассейна и замерла, опустившись на колени и прижав лоб к ограждению. И Эдма, которая, сидя в качалке, заметила, что эти двое уже не любезничают друг с другом, встревожилась.

– Вы собираетесь есть прямо тут, в воде?

Эрик опустился на корточки у бортика бассейна и смотрел на Клариссу раздраженным взглядом. Он говорил тихо, но все повернулись в их сторону, заметил он, когда поднял голову. «Все» – это были Эдма, Арман, Элледок, Дориаччи, Андреа, обратившие на него и Клариссу подчеркнуто безразличные взгляды, взгляды, которые, как он вообразил себе, были преисполнены сочувствия к Клариссе. Ведь его интрижка с Ольгой не осталась незамеченной. В данный момент требовалось, чтобы он разыгрывал из себя доброго супруга, чтобы его адюльтер показался неизбежным, чтобы ему сочувствовали не меньше, чем Клариссе. Он схватил махровое полотенце и заботливо накинул его на Клариссу.

– Почему вы лишаете нас столь очаровательного зрелища, месье Летюийе? – раздался пронзительный голос Эдмы Боте-Лебреш.

– Нет-нет, я уже выхожу, – проговорила Кларисса и, вылезая из воды, повернулась к Эрику, и, увидев ее тело в купальном костюме, полуобнаженное, но целомудренное, ее умытое водой лицо, без обычного макияжа, лицо настолько же красивое, насколько, как ему представилось, порочное, он побагровел от ярости и стыда, причем стыда необъяснимого.

– Как вы могли? – негромко пробормотал он и, натянув полотенце ей на плечи, стал энергично, даже грубо, ее растирать, пока она не пошатнулась и не запротестовала.

– Послушайте, Эрик, – проговорила она удивленным голосом, а затем спросила: – О чем это вы?