Страницы моей жизни

Да, я определенно любила тротуар, пахнущий акацией, на той улице, где прожила пять лет, любила цветы и листья, покрывающие летом землю. Некоторые книги вначале вызывают восторг, а в конце – тоску, другие – наоборот. «Смятая постель» с начала до конца доставляла мне искреннее наслаждение. Я управляла моими героями и не бросала их, так как все в этой книге сводилось к ним, к ним одним, и к их страсти. В романе нет третьих лиц, путешествий и настоящих разлук, нет и малейшей тайны. С самого начала герои, «разъяренные драчуны», как поет Барбара, поставлены друг против друга, и такими же, лишь немного подуставшими, они остаются в конце книги. Дописывая последнюю строку, я ощутила потребность поблагодарить их за красивую борьбу, как благодарят боксеров – жестоких и холодных, – часами причинявших себе боль на наших глазах.

«Приблуда»

Прежде чем я начну говорить о «Приблуде», считаю нужным упомянуть о моем золотом мирке, той среде, которую ставили мне в вину с давних пор: «Все герои мадам Саган принадлежат к той роскошной узкой среде, которая избавляет их от любых повседневных забот…» Подобные утверждения поначалу удивляли меня, потом наводили тоску и наконец стали раздражать, пока я не перестала обращать на них внимание. Напрасно я подбирала для моих героев обычную и подходящую им профессию – всех их зачисляли в богачи, как будто безденежье не являлось скрытым героем драмы, одержавшим победу в романе «Сигнал к капитуляции», как будто в «Ангеле-хранителе», «Смятой постели» и других действуют люди, не имеющие занятий, набитые деньгами и безразличные к окружающим. Действительно, треволнения страсти были для меня важнее экономических тревог. Но кто из писателей говорил об экономических проблемах? Не Расин, не Пруст, разумеется, так же как не Робб-Грийе и не Моран. Вот я и решила идти по этому же пути. И только в романе «Приблуда» я, если хотите, изменила среду и ввела бухгалтера и хозяйку гостиницы в мою историю любви.

Я хотела бы сразу покончить с темной историей о плагиате, которую благодаря уловкам неких адвокатов, издателя и автора мне пришлось расхлебывать более года. Если рассказать коротко, то меня обвинили в плагиате, и лживость этого обвинения я не могла доказать, поскольку текста так называемого «заимствованного романа», как оказалось, найти не удалось, хотя для издателя было бы логичнее и выгоднее представить его в столь подходящий момент.

Но несмотря на то, что дело выглядело сомнительным, все поверили в плагиат или сделали вид, что верят, за исключением газеты «Матен де Пари», на страницах которой журналист по имени Морель – я помню его имя, как имя героя, – защищал меня до конца. Нужно сказать, что газета «Матен де Пари» была на грани краха, остановки издания и шантаж, то есть угроза отзыва всей рекламы, которой пугал ее и другие газеты издательский дом «Фламмарион», уже ничего для нее не значил. Несмотря на все усилия мадам Розес, которая действительно пеклась о справедливости и отказывалась узаконить направленные против меня решения моего издателя, один судья вынес постановление о разделе авторских гонораров между мною и автором скопированного якобы романа: Жаном Угроном. Судья приказал также разбить матрицы книги кувалдой. Бальзаковская окраска этого сговора – ведь мой издатель выступил против меня (впервые в истории литературы издатель нападал на книгу одного из своих авторов после того, как опубликовал ее), – средневековые методы (кувалды и т. д.) заставили нас обратиться в апелляционный суд, где мои противники были осуждены за необоснованные обвинения и вынуждены были оплатить судебные издержки. Но понадобилось два или около того года, чтобы разоблачить эту жалкую махинацию. Вышедший между тем в ореоле скандала роман «Приблуда» продавался плохо, ведь, к счастью, французы намного требовательнее относятся к вопросам морали, нежели спекулянты или политики.

Сюжет «Приблуды»– смешной и печальный, в нем такое множество поворотов, что они не позволяют мне изложить здесь всю историю и рассказать о развязке. Отметим лишь, что книга совсем не скучная, а местами даже волнующая. Можно было бы снять великолепный фильм по этому роману. Это одна из тех редких книг, которую, несмотря на мой, не всегда вдохновляющий, опыт в этой области, я хотела бы увидеть на экране.

Но если вновь обратиться к жизни, реальной жизни, забавной стороной этого жуткого дела, – я говорю «жуткого», потому что обвинение в воровстве чего бы то ни было у кого бы то ни было вызывало у меня тяжелые приступы гнева, – итак, забавной стороной этой истории была реакция критики. После того как меня упрекали в приверженности золотой среде, на фоне которой звучит тихая мелодия моих книг, критики, столкнувшись с героями «Приблуды», занимающими скромное положение в обществе, начали хором придираться ко мне: «Во что она вмешивается? Пусть остается в мирке, который ей знаком, что ей делать на этом „дне“?» и т. д. Они ополчились на мой простонародный словарь и обнаружили, что вместо слов «породные отвалы» я должна была употребить словосочетание «шахтерский поселок». Конечно, критика незначительная, но эти «отвалы» мне долго ставили в упрек в прессе и на телевидении, подчеркивая мое преступное незнание нашего доброго народа (который сами критики, судя по их высказываниям, знают великолепно).

«Женщина в гриме»

В этот беспечный и безденежный период – поскольку мой издатель лишил меня доходов – я поехала на скачки в Отей, где разыгрывался Большой приз, чтобы посмотреть, как пробежит моя лошадь Хэсти Флэг (до того времени просто кляча); приз в 250 000 франков, завоеванный Хэсти Флэг, ее поднимавшимися до ноздрей копытами, позволил мне нанять и оплатить адвоката, защищаться, а значит, выжить – мне и моим близким. Я ушла от Фламмариона к Жан-Жаку Поверу, который оказался подлинно хорошим издателем (пока не последовал худому примеру и не вообразил, подобно своему предшественнику, что я могу писать под угрозой – что для меня невозможно). Тем не менее по его совету я написала самую занятную и самую непохожую на все мои произведения книгу, которая называется «Женщина в гриме». К тому же она оказалась одной из самых толстых (560 страниц вместо обычных 200). После того как я попробовала силы в легком и даже легчайшем весе, я перешла к тяжелому.

Книга «Женщина в гриме» явилась доказательством – ранее мною неосознанным – того факта, что литература, или лучше сказать вдохновение, отрывает нас и отвлекает от всего, ставит над схваткой, ибо схваток в то время у меня было предостаточно: история с плагиатом, козни моего издателя, отсутствие средств и кредиторы – разбуженные не знаю каким набатом, они с тревогой просыпались и с рассветом бросались к телефону, чтобы позвонить мне, – не считая катастроф материального плана, различных операций и т. д. Итак, этот роман, над которым я работала по пять-шесть часов в день, превращал в нечто нереальное восемнадцать предыдущих книг. У меня сложилось ложное, но устойчивое ощущение, что моя жизнь проходит там, на большом и выдуманном мною корабле, рядом с героями романа, и что прочее мое существование не в счет или больше не в счет. Я ложилась в постель в восторге от дня, который показался бы тоскливым любому другому. Я и в самом деле была очарована или, точнее, оказалась во власти очарования, которым обязана была только себе, и ничего не могла с этим сделать. Долги, решения суда, заказные письма, газеты – все это обрушивалось на меня каждое утро и слишком быстро проскальзывало перед моими глазами, чтобы вызвать интерес. Впервые я оценила силу вымысла, воображения, или, обобщая эти понятия, силу вдохновения.

«Женщина в гриме» была задумана во время обеда несколькими месяцами ранее. На том обеде я услышала рассказ элегантной женщины, которую считали, да и она сама себя считала, меломанкой. Она только что вернулась из «музыкального» круиза; на том же корабле плыли сверхзнаменитый виолончелист и столь же известный тенор. Маршрут корабля пролегал по Средиземноморью, от порта к порту, от музея к музею, дни были посвящены изобразительному искусству, а вечера – музыке, и по вечерам обе знаменитости исполняли для пассажиров лучшие произведения из их репертуара. К тому же отличная кухня, великолепные пейзажи, и, если отвлечься от стоимости путешествия («Такое безумие, – говорила меломанка, – просто недоступная цена»), она всем советовала бы совершить его. Я тут же начала мечтать и до конца обеда представляла себе Равиоли, Капри, Верди, Скарлатти, стала придумывать уморительные программы и решила, что это прекрасная почва для творческого поиска.

Я преклоняюсь перед Сомерсетом Моэмом, Олдосом Хаксли, Ивлином Во, долгое время находилась под обаянием героев одного из них, интонации другого. Но странно было бы видеть, как снобы или бездельники на протяжении двух недель послушно приходят слушать музыку, Музыку с большой буквы «М». Половина подобных героев была бы обаятельна, другая – неприятна, многие из них – просто смешны, между ними происходили бы бурные сцены, стычки, они попадали бы в исключительные обстоятельства с неожиданными порой развязками.

Я не видела необходимости копаться в психологии или изменять характер моих героев, точнее, отказываться от стереотипов. В моем романе должна быть эксцентричная и капризная дива, жиголо, надеющийся удачно пристроиться, проходимец, пытающийся провернуть свои делишки, отвратительная светская дама, тупой продюсер, молодая звезда-интеллектуалка и т. д. И всех их надо представить в ироническом ключе.

Разумеется, этим застывшим схемам суждено было исчезнуть. К концу книги проходимец становится романтичным мужчиной, жиголо влюбляется в диву, а та оказывается взбалмошной, конечно, но трогательной женщиной. Светская львица проявляет себя как человек достойный и проницательный, продюсер же – чуток и обаятелен и т. д. Оставалось разобраться лишь с тремя противными упрямцами: издателем газеты, пианистом, восходящей звездой. И что же! Еще тридцать страниц – и я всех их оправдала. Может быть, потому что сама оптимист от природы или у меня снисходительное воображение. Что ни говори, а мне всегда было безумно трудно включать в свои произведения злых героев, которые таковыми и остаются, точнее, меня они не привлекали. Сартр сказал мне однажды, что очень умные люди не бывают злыми, злость предполагает ограниченность, априорную глупость, и, к моему изумлению, время лишь подтвердило правоту этих слов. С учетом вышесказанного оценки такого рода, как «развлекательная терпимость», возмущают меня особенно.

На этом и остановимся. Я не хочу, не могу изложить на двух страницах злоключения двенадцати героев, пережитые во время двухнедельного круиза. Время таких романов, как «Через месяц, через год», прошло. На сей раз, чтобы развлечься, моим героям понадобилось 560 страниц. Что определило ясность изложения; я строго прослеживала сюжетные линии, связанные с моими двенадцатью персонажами, и наконец-то, для того чтобы не путать их, у меня в запасе оказалось достаточно страниц. Двенадцать раз я переписывала начало, каждый раз – по сто страниц, и эти наброски, к сожалению, сохранил Жан-Жак Повер. Всего 1100 страниц, и всегда роман начинался одинаково: «Наступили последние летние дни… Желтое беспощадно палящее солнце, как в детстве…» – 1100 страниц, и я не уверена, что оставила в книге лучшие из них.

Но критикам книга понравилась, у «Женщины в гриме» появились и до сих пор остались свои поклонники. Я сама слышала, как многие из них умирали со смеху во время чтения романа, и была в восторге, радовалась этому как награде за мое упорство и творческую увлеченность. Я столько работала над романом «Женщина в гриме» с его кипой страниц, что для меня (так же как для Изабель, одурманенной книгой не меньше меня) оказалось мукой написать слово «Конец». Точнее, я снова принималась за дело, хотя все было уже написано и пора было ставить точку, возвращалась к середине книги из-за пришедшей в голову фразы, которая потом всплывет на первой странице «Застывшей грозы» (в моем перечне – следующий роман). Я жила тогда на улице Алезиа у Орлеанских ворот в небольшом обветшалом доме и арендовала нижний этаж в другом совсем уж смешном домике в Сите Флореаль, где жила упомянутая Изабель со своими блестящими солнечными очками и трескучей пишущей машинкой.

Именно там я не смогла написать слово «Конец», завершающее роман «Женщина в гриме». И это удивительно, ведь в отличие от других книг, о которых я вспоминаю с тоской, «Женщина в гриме», несмотря на похвалы и критические отзывы, сопровождавшие ее появление, повисла на мне потом, как бродячая собака, которую не удается прогнать. К счастью, круиз был рассчитан всего на две недели: продлись он три месяца, я до сих пор распутывала бы нити интриг на борту «Нарцисса»!

Впрочем, я чуть было не занялась этим, преисполненная благодарности к героям, отвлекшим меня от истории с плагиатом и оградившим от моральных переживаний по поводу грязных и дурно пахнущих аспектов этого процесса. Мне никак не удавалось освободиться ни от женщины в гриме, ни от других персонажей: я хотела бы последовать за Дориаччи в Нью-Йорк, в «Метрополитен», с удовольствием посмотрела бы, как выглядит моя женщина в гриме без косметики, как она красива и как идет под руку с проходимцем и насмешником, преобразившимся в трепетного влюбленного. Я хотела бы увидеть, как мою эгоистку-звезду прогоняет продюсер, очарованный светской дамой Эммой, которую он поведет в роскошный, но пользующийся дурной славой парижский притон, и у его порога Эмма скажет: «Какое забавное заведение, не так ли?» – после чего, как юная девушка, спрячется за шкаф, и тогда он, продюсер, растроганный и пораженный, с уважением отнесется к ее стыдливости.

Да, все это было возможно и даже соблазнительно. Некоторые читатели, завороженные «Нарциссом», уговаривали меня написать продолжение. По сути, я несла моральную ответственность за случившееся на корабле. И в следующей книге должна была бы отправиться вслед за одними героями в Париж, за другими – в Нью-Йорк или в Канны… Но как сделать это? У меня уже не было ни моего корабля, ни его пассажиров, не было фона, необходимого для их перемещений и поступков. Читатели запутались бы, а моим героям не дано было бы пережить восторга встречи – перед тем как ближе узнать друг друга – или радости уединения в море – перед тем как влюбиться. По логике вещей, все они попытались бы переосмыслить свое поведение во время круиза, вспоминая при этом лишь отдельные эпизоды. Перед ними уже не стояло бы выбора, они не были бы пленниками моря и музыки, как в «Женщине в гриме». Да и зачем снова выводить на сцену героев без загадки, без тайны или описывать уже сложившиеся отношения?.. Такая игра – не на равных. Это была бы уже не моя история. Меня прельщали мои герои, с которыми я не могла расстаться, и если бы я продолжила писать, если бы пошла дальше за ними, то обнаружила бы рядом с собой, в траве, бедных трепещущих рыбок, которых никакая струя воображения не смогла бы оживить.

Чтобы закончить рассказ об этой разношерстной и преданной друг другу группе пассажиров с «Нарцисса», спасшей меня от горечи и злости, тоски и презрения, страха и мизантропии, я должна попрощаться с ними. Сказать «прощай» Жюльену, Симону и старине Боте-Лебрешу, а также их спутницам, не позабыв о персонажах, которых мне пришлось придумать и воссоздать в романе, чтобы у Дориаччи появился мужчина, поскольку ее возлюбленный умер. И все же впервые, расставаясь со своими героями, я испытывала такой внутренний протест.

Фильм, снятый по моему роману Робером Энрико, был довольно приятен для души и, на мой взгляд, очень увлекателен, но его оценили так несправедливо, что это огорчило меня до крайности. Впервые я столкнулась и с тем, как холодно написал в «Либерасьон»[9] некий критик: «Я не видел этот фильм, но мне интересно знать, зачем такие прекрасные актеры поднялись на эту галеру?» – или нечто подобное. Я сочла этот выпад отвратительным по отношению к режиссеру, к затраченному им времени, его надеждам, работе всей группы на съемочной площадке, где снимался этот фильм, по отношению к таланту актеров, судя по всему искренне выкладывавшихся и на три месяца собравшихся вместе лишь для того, чтобы бездарный журналист-параноик облил их наглым презрением. И вовсе не «Либерасьон» держала я в руках, а «Претансьон».[10] Добавлю, что я ни одной секунды не потратила на создание фильма, но он показался мне, как зрительнице, не только удачным, но и веселым, а местами волнующим. А это самое главное. Я не люблю, когда сбирам дают в руки оружие, чтобы они наугад отстреливали связанных врагов.

«Нависшая гроза»

Название «Нависшая гроза» также заимствовано у Элюара. Как всегда, отдав дань легкому цинизму и откровенной безнравственности героев в «Женщине в гриме», я должна была и хотела изменить тональность в новой книге, тональность и все остальное. Наша эпоха не очень-то настраивает на романтический лад, но я не собиралась прятаться в башне из слоновой кости или в глухой деревне, чтобы излить свою душу в лирическом жанре, о котором начинала тосковать. Пришлось лишь решительно изменить время действия романа.

Поскольку моим прежним издателям было отказано в иске и они ничего не добились своими кознями, я, обретя полную независимость, снова стала искать издателя и с подачи Жан-Жака Повера отправилась с моим прекрасным кораблем к Рамсе, а он в качестве рекламы предложил мне и моей «Женщине в гриме» лишь полполосы в «Монд», и точка.

Немного удивившись, конечно, я доверила «Нависшую грозу» Бернару де Фаллуа, соиздателю все того же Жульяра, но он так же мало помог продвижению этого романа, как Рамсе. Я должна была поддерживать рекламную кампанию своим присутствием, действовать, как говорится, на свой страх и риск, давая интервью, от которых при иных условиях отказалась бы. По неизвестным мне причинам Рамсе и Бернар де Фаллуа не проявляли особого интереса к женской литературе или же к тому, что написала именно я, как знать! В дальнейшем я не соглашалась подписывать договор больше чем на одну книгу ни с кем из издателей, оставляя за собой право публиковать следующие произведения у того, кто вел себя прилично. В этом, как и во многом другом, издание книги похоже на заключение брака. Во всяком случае, так легче объяснить мои скачки из одного издательства в другое. Ибо в наше время таких издателей, как Пуле-Маласси, не так уж много. Да и Бодлеры, надо сказать, попадаются не часто. И все же поэзия – самый прекрасный… Впрочем, я это уже говорила.

Все это происходило в 1981 году, когда мною овладело отвращение к жизни, о котором поет Барбара и жестокое, как все виды депрессий, оно не отпускало меня на протяжении трех лет или около того; все это время я таскала свою тень, и только тень, по улицам и клиникам. Это слишком распространенное и слишком тяжелое заболевание, чтобы задерживаться на нем. «Нависшая гроза», написанная, если можно так сказать, заранее, обеспечила мое существование на три следующих года, и, справедливости ради, я должна защитить эту книгу. Поскольку сам факт ее быстрого появления вслед за другим романом как бы в качестве эрзаца, играющего роль затычки на период полного творческого бессилия, не позволяет ожидать чего-то потрясающего. А именно таковым следовало быть сюжету книги, чтобы она не оказалась безвкусной. Однако эти особенности едва не погубили роман, тем более что я для описания событий, происходящих в 1830 году, решила придерживаться стилистики того времени (самой подходящей с художественной точки зрения). Что ж, придется опубликовать эту книгу под псевдонимом. Пусть моя «Гроза» мечет молнии и вызывает достаточно вопросов, чтобы читающая публика набросилась на роман, подписанный именем Дюпон. Я отчетливо представляла себе – и этому «помогала» депрессия – возвраты книг издателю, огорченных книготорговцев и мое потрясение, когда обнаружилось бы, что для читателей имя мое дороже написанной мною прозы.

Чтобы уберечь меня от новой неудачи, мой издатель, я думаю – то есть хочу так думать, – воспротивился эксперименту, казавшемуся мне изысканным и отважным, а ему – смехотворным и опасным с финансовой точки зрения. В результате я опять повесила на шею моей «Грозы» шарфик с именем Саган и до сих пор не знаю, ожидал ли искусно загримированную Дюпон такой же успех, как Саган.

Итак, в 1981 году вышла «Женщина в гриме». Но во Франции в то время происходили другие события, в большей степени привлекавшие внимание людей, нежели мои шедевры. Однажды, в дождливое июньское воскресенье, на выборах победили левые.

Я познакомилась с Франсуа Миттераном намного раньше у Пьера Лазарефа, когда была еще замужем за Ги Шёллером. Тогда мы едва обменялись несколькими словами. В 1980 году я снова столкнулась с ним на юго-западе страны в здании аэропорта (мы оба родом из тех мест); это был маленький аэропорт Тарба или Байона, не помню точно. В 1980 году, во всяком случае, Миттеран находился в полном одиночестве. Моруа и Рокар в касках и сапогах объезжали шахты без него, а коммунисты свирепо рычали ему вслед, почти так же свирепо, как правые. Короче, Миттеран был один в том аэропорту, и, поздоровавшись на земле, мы сели рядом в самолете. Я совершила очаровательное путешествие с умным, обладающим прекрасным чувством юмора человеком, которого во время полета я пригласила к себе на чай, если у него найдется время. Он не показался мне ни одиноким, ни разочарованным, ни удрученным происходящими событиями, и это мне понравилось. Я всегда любила людей, которые хорошо держатся в стане врагов.

Итак, он навестил меня, и мы пили чай. Я жила тогда на улице Алезиа в доме, где сдавались студии, моя огромная и ласковая овчарка встретила его радостно, что свидетельствовало в пользу гостя. Мы говорили обо всем, кроме политики, и такая форма общения вскоре стала привычной. Речь зашла о смерти – мы оба знали, что такое быть на волосок от нее: он целую ночь ожидал, что его расстреляют на рассвете, а я – более прозаично – всю ночь в больнице была убеждена, что больна неизлечимым раком и на следующее утро меня будут оперировать! Следовательно, каждый из нас прожил целую ночь в полной уверенности, что смерть неминуема, и у нас обоих сохранилось одинаковое воспоминание о животном страхе в бунтующем теле и о любопытстве, смешанном с удивлением в душе. А также о новом ощущении собственной кожи, голубизны своих вен и ровного, безостановочного и обманчивого пульсирования крови у запястья. Реакции наши были почти сходными, и в какой-то мере мы почувствовали себя людьми одной породы, ведь не так часто нам встречались те, кто близко видел смерть, свою безучастную смерть.

Как и все его сторонники, я помню 1981 год, улицы под проливным дождем и крики «браво», а также лица людей, сияющие от радости. Помню и скорбные, злые мины на некоторых светских приемах. Помню первый телефонный звонок из канцелярии президента и его появление в моем доме, – как всегда, он был один, в легком сером костюме, поскольку погода стояла прекрасная. Вспоминаю наш первый завтрак и то, как это событие взбудоражило и привело в восторг моих домочадцев, как соседи были ошеломлены, столкнувшись с ним в холле, и как полицейские выстроились у его машины, когда он вышел. Он был единственным президентом республики, – единственным из тех, кого я знала лично (хотя таковых было мало, очень мало, но все же… мелкие сошки о таком и не мечтали), – итак, единственным государственным деятелем, кто не требовал уступить ему дорогу по сигналу клаксона и обгонял другие машины лишь в случае крайней необходимости. Обычно он говорил: «Не было причины выбираться из пробки». Я помню завтраки, во время которых мы говорили обо всем. Помню о поездке в Колумбию, где мне пришлось бы умереть из-за разорванной плевры, если бы он немедленно не отправил меня самолетом на родину. Помню, как моя собака опрокинула бокал с красным вином ему на галстук в тот день, когда он собирался на заседание Совета министров, и как я окунула этот галстук в белое вино, чтобы через полчаса вынуть его безупречным. Что и получилось – к моему великому облегчению и огромному удивлению президента. Я вспоминаю о стольких вещах… и, несмотря на гадости и мерзости, написанные о Миттеране после его смерти, я, безоглядно смелая, по-прежнему вижу его – в сером костюме, улыбающегося – на пороге своего дома. Вижу также и лица французов на улицах или на дорогах в день его похорон. Он был государственным деятелем, истинно государственным человеком, сильным и таинственным, внушающим доверие и недоступным. Это была замечательная личность, откликающаяся к тому же на несчастье или счастье ближнего. Я бесконечно грущу о нем и никогда не переставала грустить. Что бы ни говорили те, кто покинул его после многих лет сотрудничества.

Помимо прочего, у нас была общая черта: непостоянство, со временем переходящее в преданность; и если этот парадокс кому-то покажется надуманным, найдутся все же люди, которые поймут его.

Вернемся же к моей «Грозе». Историю рассказывает в 1875 году глубокий старик, стоящий на краю могилы и вспоминающий свою жизнь. В 1834 году он, нотариус, был безумно влюблен в прекрасную Флору де Маргеласс, вернувшуюся из Англии, куда ее сослали во время революции. Белокурой красавице было тридцать лет, и одновременно с нотариусом в нее влюбился красивый молодой человек из тех мест, крестьянин и поэт по имени Жильдас; она очень скоро ответила на его чувство на глазах ужаснувшегося поклонника-нотариуса. Влюбленные поженились в Париже и вернулись обратно в деревню, куда привезли горничную Флоры (по имени Марта), взбудоражившую весь город и одновременно всех именитых горожан, которым она отдавалась с неистовой страстью. До того момента, пока красивый муж Флоры, в свою очередь, не поддался ей и правда не выплыла наружу во время бала, завершившегося дуэлью. Я не буду рассказывать – как же! Как же! – ни продолжения истории, ни ее конца моим уже заинтригованным читателям.

Я шучу, но эта книга романтична и трогательна, если кому-то нравится стиль рассказчика, сочетающий разум и чувство. Судьба довлеет над всем происходящим так же, как мое перо, и вся история залита дождем и слезами. Добавьте несколько описаний природы, которых давно не было в моих произведениях (с точки зрения Бернара Франка, единственное описание природы в этой книге взято из романа «Через месяц, через год», а в нем в общем и целом есть одна лирическая фраза: «Стояла багряная осень»).

Я рассказывала раньше и более подробно о моей любви к природе. И не буду делать этого снова, ведь мне порой действительно трудно говорить о ней, словно это слишком личная тема. Я могу описывать природу лишь издалека. Кстати, у меня больше нет особого желания рассказывать и о своем псе или его предшественниках, о ряде людей, с которыми меня связывают или связывали прочные узы. Все это – часть меня, часть особого существа, и говорить о них значило бы обратить их в камень, лепить что-то из живого материала, остановить дыхание времени и полет звезд. Не понимаю, почему я способна подвергнуть этой стерилизирующей обработке чувства и порывы, которые напрямую не касаются никого, кроме тех, кто их спровоцировал. Но я всегда думала, что на земле существуют разные союзы и что, помимо семей, объединенных по принципу крови и воспитания, существуют семьи случайные – это люди, в которых смутно узнаешь своего родственника, ровню, друга, любовника, словно их в ходе веков несправедливо разлучили с вами, хотя вы и жили одновременно, только не узнавали друг друга. Это не то, что называют родством душ или тел, это родство, состоящее из молчания, взглядов, жестов, смеха и сдержанного гнева, такие люди задевают друг друга или веселятся по тому же поводу, что и вы. Вопреки распространенному мнению, их встречают не в молодости, а чаще всего позднее, когда на смену желанию нравиться приходит желание понять. Когда не стремятся одержать блестящую победу над другим, а скорее ищут достойного покоя, и главное – когда не надеются разгадать характер кого-то, поняв, что нельзя «по-настоящему» познать никого. И в этих моих рассуждениях нет никакого пессимизма, а есть нечто противоположное.

Итак, я находилась в полной депрессии, как уже было сказано, когда вышел роман «Нависшая гроза», и мне не очень нравилось говорить заинтересованным, оживленным голосом о книге, которая была за тысячу верст от моих ежедневных забот, точнее моего повседневного безразличия. Я испытывала неистовое желание убежать, когда со мной заговаривали о моих прежних или будущих романах и о моей любви к литературе. В тот момент я ею совсем не интересовалась, и предположение о том, что я сяду писать, казалось мне беспочвенным и невероятным. Пришлось дожидаться более позднего момента, – кажется, выхода романа «И переполнилась чаша» четыре года спустя, – чтобы вновь обрести интерес к работе, радость и блаженство творчества. «Нависшая гроза» позволила мне постепенно забыть роман «Женщина в гриме», к тому же его герои не слишком сильно увлекли меня. В прозе многих писателей той эпохи (1870) неизменно присутствует здравый смысл, приличия и нравственность, и о своих персонажах авторы судят по их поступкам или высказываниям. Этот подход я назвала бы «вторым глазом». Такие писатели, как Джейн Остин или Теккерей, взывают к богу, подчеркивая одновременно, что Он не вмешивается в дела людей, и сожалеют об этом. Но что на самом деле думала Джейн Остин о своих героях? Не питала ли она слабости к презренному соблазнителю, разъезжавшему по Брайтону в тильбюри[11] и на красивых лошадях? А если он оказывался циничным или трусливым и соблазнял даже вверенных его покровительству девушек, учил их дурному, как на самом деле относилась к нему Джейн Остин? Иногда в творчестве Эдит Уортон, да и во всей литературе «комильфо», относящейся к XIX веку, отчетливо прослеживается преступное удовольствие, с которым автор изображает очень красивых и очень подлых героев.

«Второй глаз», к которому прибегали также Бальзак, Шатобриан, Барбе д'Оревильи, тот самый глаз, лицемерие которого в те времена воспринималось снисходительно, исчез вместе с XIX веком, когда престиж веры заметно угас. Отсюда, наверное, и возникло представление об относительном бесстыдстве современной литературы. Мои обожаемые английские или американские писатели, от Дороти Паркер до Барбары Пим, в том числе Дэвид Лодж и Элисон Лури, прекрасно обходятся без бога, тем более что английские священники охотно позволяют увлечь себя бурными и страстными переживаниями прихожан. Несомненно, именно отсутствие мистицизма, во всяком случае религиозного чувства, позволило мне написать столь романтическую книгу, как «Нависшая гроза», – с балами, дуэлями, любовными связями, жестокостью, тайнами и сладострастием. И все это было изложено без упоминания карающего за циничную мораль бога или краснеющих ангелов прошлого века. Им, между прочим, пришлось бы нелегко, хотя рассказчик и был человеком, вполне достойно пережившим свое несчастье, человеком, для которого самым мучительным наказанием оказалась жизнь без любви… А также жестокая перспектива старости, стремительно приближающей его к смерти, и при этом нет руки, сжимающей руку умирающего… и нет другого сердца, бьющегося в такт с его сердцем.

Велико значение ближнего в жизни человека – таково мое убеждение, я редко и так безоговорочно верю во что-то, а строки, которые привожу, очень точно иллюстрируют сказанное:

…Его поцелуи и дружеские объятия были истинным небом, моим мрачным небом, на которое я возносилась и где хотела бы остаться, – нищей, глухой, немой и слепой.

…Но, нежно меня приласкав, он вдруг говорил: «Все то, что ты испытала, каким нелепым тебе будет это казаться, когда меня здесь больше не будет. Когда не будет руки, обнимавшей тебя, ни сердца, на котором покоилась твоя голова, ни этих губ, целовавших твои глаза…»[12]

Ведь даже неистовый, неуловимый, непримиримый Артюр Рембо прекрасно знал, что такое простые и безумные слова любви и жажда быть любимым, знал слишком хорошо, чтобы не устоять перед ней однажды, в тот момент, который не удалось вычислить и самым дотошным из его биографов.

«И переполнилась чаша»

Вернувшись к Галлимару, я долго не решалась приступить к работе над романом «И переполнилась чаша». До той поры я избегала значительных сюжетов. Никогда не допускала, чтобы в любовные истории, помимо тех препятствий, что связаны с силой или слабостью героев, вмешивались какие-либо внешние факторы. Таким образом, по-своему я пыталась следовать логике экзистенциализма (если уж разыгрывать из себя философа), позволяя своим героям действовать абсолютно свободно, проявлять себя только в поступках. Но в романе «И переполнилась чаша» я вводила посторонний и тем не менее всемогущий фактор, определяющий всю их жизнь и лишь позднее – характер; этим фактором была война. Я очень смутно помнила нашу войну, мало что в ней понимала, но довольно четко представляла себе, какое воздействие могут оказать сила, угроза, страх и жестокость, пришедшие извне, на сознание человека, беззаботного или нет.

Естественно, героем книги я сделала Шарля, который мог бы сыграть свою роль в предыдущей моей книге и быть частью того «мирка». Затем я столкнула его с двумя другими персонажами: Пьером,[13] одним из его лучших друзей, и возлюбленной последнего, скажем, Нини, – их обоих разыскивало гестапо. Герой, то есть Шарль, был обаятелен и ветрен, любовница друга – красива и объята страхом. Между ними произошло нечто более романтичное, нежели солидарность. Когда старый друг уехал, они отдались друг другу и даже совершили поездку в Париж, которая сблизила их еще больше. В конце романа Пьер и Нини, спасаясь от преследования, исчезли, а Шарль, проникнувшись наконец их убеждениями, вступил в ряды Сопротивления, поскольку: «чаша переполнилась и мучает жажда любви». В сущности, речь идет о приятии судьбы свободным и счастливым человеком, о его согласии рискнуть всем, в том числе и жизнью, ради неизвестных людей. Я слегка плыву наугад, рассуждая об этих героях, потому что из-за моей несобранности книги нет у меня под рукой, и я рассказываю о ней по памяти, а это трудно.

Экземпляры романа «И переполнилась чаша» всегда исчезали «по-английски». Помню, как я сама, за отсутствием обычного издания, отдала сигнал книги недоверчивой консьержке, горевшей желанием не столько прочитать ее, сколько показать знакомой консьержке из дома напротив. Другие издания, выпущенные на голландской, японской бумаге и т. д., разошлись по родственникам, друзьям и различным организациям, представителям которых, на свою беду, я сама открывала дверь. Не говоря уж о периодах, когда исчезают ваши издания в «Плеяде», а на поверхность выплывают старые альманахи. Короче… Короче, надо бы избавиться от всех этих «короче», набрасывающихся на мою прозу, как мильдью[14] на виноград.

Роман «И переполнилась чаша» во многом обязан своим существованием Франсуазе Верни, которая легко убедила меня в том, что все сюжеты хороши и что одинаково трудно создать строгий стиль, описывая сложные события, и достичь лиризма в изображении повседневности. В результате я включила в эту книгу войну, гестапо, допросы, опасность и одновременно ряд общих размышлений о трусости, безразличии, эгоизме и т. д.

По этой книге был поставлен фильм с хорошими актерами, талантливым режиссером и интересными идеями, но картина не пользовалась успехом, за отсутствием чего-то такого, о чем я не имею понятия. Это умный и достоверный фильм, но в нем без причины и без конца все замедлялось, и так он воспринимается по сей день.

«В память о лучшем»

После романа «И переполнилась чаша» я написала «В память о лучшем». «Во всяком случае, это оригинально! – сказала мне Франсуаза Верни. – В Париже, говоря друг о друге, люди лишь сводят счеты». А я написала книгу о моих встречах с людьми, и восхищение стояло в ней во главе угла. Не знаю, было ли это открытием, но мои «лучшие воспоминания» заинтересовали многих читателей. Мне даже пришлось прочесть книгу в микрофон для «Эдисьон де Фам», и я вынуждена была приспособить свою речь к 33 оборотам, хотя обычно говорю на 45.

Это происходило на Елисейских Полях, точнее, на улице Понтье, там на первом этаже после полудня происходит запись. Окна студии, расположенной в провинциального вида домике, в ста метрах от Елисейских Полей, выходили во дворик, напоминающий картину Утрилло, и в этом дворике попеременно появлялись то ребенок, то кошка. Вопреки пессимистическим предсказаниям звукоинженера, а также помощницы, очаровательной Антуанетты Фульк, я довольно успешно справилась с задачей, не заикалась и за три дня, как профессионал, записала свой голос на диск. Во время перерывов, подтерев нос ребенку и поласкав кошку (или наоборот), я отправлялась выпить стакан яблочного или грейпфрутового сока в Галери де Лидо, находившуюся совсем рядом. Кажется, все это происходило летом, и, не знаю почему, в памяти моей эти три дня связаны с ощущением расслабленности и удачи: порой делаешь очень важные, блестящие вещи, требующие высочайшего напряжения, но они забываются, не оставляя никакого следа. А тут проводишь три дня после полудня в маленькой, слегка поблекшей студии и помнишь все до мельчайшей детали… дворик, пыль, кошку и вкус яблочного сока. Страшно сказать, но самые яркие и самые сладостные воспоминания всегда связаны с одиночеством. Моменты, проведенные вдвоем, скажут мне, по-своему удивительны, они настолько переполнены, что стираются самим мгновением, яркостью этого мгновения, ощущением быстротечности времени, небытия, внушаемым страстью. При этом замечаешь, видишь только то, что нравится. Находясь вдвоем, видишь лишь того, кто рядом.

Книга «В память о лучшем» очень понравилась. Немало людей распознали в ней знакомые им ощущения в описании скорости движения, игры и других, хотя и субъективных, событий; многие написали мне письма. Реакция читателей, конечно, доставила мне удовольствие, но вместе с тем вызвала раздражение. В этой книге воображение не играло никакой роли, только память. Памятью может воспользоваться кто угодно. Но воображение – вещь независимая, и оно бывает непокорным. Я могла бы в какой-то мере гордиться своей интуицией, проявившейся во время некоторых встреч, могла «мурлыкать» в привычном стиле, но все это было бы так далеко от «домашней сумасбродки», что моя интуиция, мое «сумасбродство» оказались как бы отвергнутыми, отброшенными, бесполезными. Эта книга, – впрочем, как и та, что я сейчас пишу, – опиралась лишь на искренность, и недостаток искренности оказался бы самоубийственным для автора. Я, разумеется, получила удовольствие от работы над этим эссе, но уже пришло время оживить мое воображение, позволить ему разыграться и вновь приступить к моим привычным играм с участием головы и тетради.

По правде говоря, я немного устала от самой себя. Я перечитала подряд пятнадцать своих романов, и не взбунтоваться слегка после такой работы было невозможно. Нельзя в течение двух месяцев читать романы одного и того же автора, даже если это ваши книги. Особенно, если ваши…

«Рыбья кровь»

Я не собиралась останавливаться на одном героическом сюжете. Мой следующий герой, Константин фон Мекк, был известнейшим немецким режиссером, а его женой (и любовью) – знаменитая американская звезда. Они поженились в 1925 году, а действие происходит в 1939-м; в это время Константин работал в Париже на немецкой киностудии УФА и скрывал от немцев красивого молодого цыгана. Я не смогу рассказать здесь обо всех неожиданных поворотах и безрассудстве этой истории, отмечу только, что она – вовсе не смешна, несмотря на необузданный романтизм и беспутство героев; на трех страницах действует даже Геббельс. Крайне неуместная беззаботность, чрезвычайно нежная педерастия, самые гнусные угрозы позволили воцариться в романе стихии, которую я не смогла бы назвать исторической, скорее это стихия интриги и иронии. В этой книге можно увидеть, как на смену любви приходит угроза, на смену удовольствию – долг, страх уступает чувственности, что и является прелестью авантюрных романов. В основе книги лежала безнравственность, но на фоне нацистских ужасов возмущаться этим было трудно. Я включила в роман смешные и непристойные сцены, чтобы дать передышку моим героям и – верх тщеславия – развлечь моих читателей. Странно, как из одного страха перед мелодрамой можно наброситься на удовольствия. Мелодрама отступает перед распутством и развлечением, перед всем, что, в сущности, связано с обычной жизнью.

Добавим, что именно герой книги Константин фон Мекк – виновник многих бед, он – ловелас, талантливый режиссер и предатель – пока не стал героем. Читатель блуждает среди бесконечных поворотов сюжета и случайных, иногда неплохих изречений. Отметим все же, что «Рыбья кровь»– книга, наполненная страстью, кое в чем наивная, несмотря на внешнюю бесчувственность героя. Мне надоело отмечать по ходу дела, как много оказалось книг – из числа написанных мною, – где цинизм не приводит к оптимистическому или сентиментальному выводу.

Однако «Рыбья кровь», что текла по жилам главного героя Константина фон Мекка, была достаточно красной и бурлящей: он ошибался, обманывал окружающих, был любим, любил сам, его ловили, он ловил, и, как правило, поступки этого человека далеко не всегда соответствовали его натуре, а чувства – тому, что он хотел бы чувствовать. И тем не менее он выглядел человеком порядочным, хотя достоинством не отличался. Важный, расхлябанный, неотразимый Константин фон Мекк, привилегированный кинорежиссер Голливуда, не станет героем, но совершит недвусмысленные героические поступки, которые приведут его к гибели. А он ведь любил эту жизнь, и она отвечала ему тем же. На сей раз отождествление с героями исключаю. Никто не узнавал себя, да и не мог узнать, в кинозвезде, обреченном цыгане, а тем более в запутавшемся режиссере. Никто не дошел до такой крайности.

И хотя в этой книге я описываю крайности или излишества, неправдоподобия все же не допускаю. Если оно ощущается в романе, это убивает меня: я никогда не любила сказок и, возможно, приобрету тысячу врагов, написав, что «Маленький принц» всегда наводил на меня смертельную скуку! Я наблюдаю достаточно безумств, жестокости и самопожертвования в реальной жизни, чтобы невозможное прельстило меня! О, эти кролики-болтуны, лисы-шептуньи, совы-философы… Я бегу от них с детства!.. Их нравоучительные и псевдопоэтические фразочки невыносимы. Возьмем, к примеру, ребенка и медведя.

Ребенок: Это ты, непослушный медведь, сеющий ужас в лесах? И при этом ты хочешь, чтобы тебя любили звери?

Медведь: Да, это я и не я. Просто я слишком силен и, когда обнимаю кого-то, не могу не раздавить его… А потом я бегу по равнинам, лесам и вызываю страх, но и сам себя пугаю!..

Ребенок: Потому что бежишь, пытаясь обогнать самого себя. Знаешь ли ты об этом?

Медведь: Знаю с раннего детства.

Ребенок: Бедный мишка… Мне жаль тебя!..

И та-та-та, та-та-та! Как будто нет людей, готовых произнести «та-та-та-та» по серьезному поводу. Я спокойно признаюсь: читать «Алису в стране чудес» мне всегда было чудовищно скучно! И пусть не морочат мне голову, заявляя, что у меня не было детства и я лишена детской наивности! На самом деле детство мое длилось так долго, что я не уверена, рассталась ли с ним, как и всякий, впрочем, чувствительный человек! Просто еще маленькой девочкой я мечтала о том, что может случиться со мной и моими близкими. И никто больше политиков, как всем прекрасно известно, не увлекается пустячными фразочками, якобы подходящими к той или иной ситуации, короткими и неряшливыми высказываниями, похожими на «изречения», сжатость которых отражает узость мышления.