НФ: Альманах научной фантастики. Выпуск 13

— Признаться, нет. Я, разумеется, знаком со всеми разговорами и спорами, которые ведутся по поводу телепатии. Но, честно говоря, отношусь к этому довольно скептически. В лучшем случае, это только гипотеза…

— Гипотеза, потому что мы не знаем механизма. Но есть множество фактов вполне достоверных, для которых трудно найти иное объяснение. Разве не может существовать какой-то носитель информации, вырабатываемой мозгом?

— Во всяком случае, я не отвергаю такой возможности, — отозвался Липатов. — Готов допустить, что при определенных обстоятельствах можно на расстоянии уловить мысли другого человека. Живого. Но мысли человека, который давно умер? Это, знаете ли, слишком! Попахивает спиритизмом.

— Об этом я не подумал…

И вдруг неожиданная мысль поразила меня:

— Послушайте, а что если он… жив?

— Нет. Его тело прибило к берегу через два дня после катастрофы.

— В таком случае и я отказываюсь что-либо понимать.

— Знаете ли вы, что такое ассоциативное мышление? — вдруг сказал Липатов. — Впрочем, это не совсем то. Я хочу сказать, что каждый человек мыслит индивидуально, по-своему. Если мы с вами начнем решать одну и ту же задачу, каждый будет делать это не так, как другой, пойдет своими путями. Я не физиолог и не психолог, но как кибернетик думаю это связано с тем, что у каждого человека имеется, так сказать, своя эвристическая программа, свой метод нахождения неизвестного. У каждого действует своя система связей между различными мозговыми клетками, определенная система «переключений»…

— Например, вы и Кузнецов? Вы и ваш друг мыслили по-разному. Это вы хотели сказать?

Липатов кивнул.

— Впрочем, не вижу, какое отношение это имеет к вашей загадке.

— Видите ли, какая штука… Когда два человека, двое ученых долго работают вместе, бок о бок, когда они изо дня в день вместе решают всевозможные задачи, рассуждают, спорят, это не может пройти бесследно. Каждый невольно оказывает влияние на другого. Внешне это может никак не проявляться. Но где-то в подсознании что-то откладывается. И при определенных обстоятельствах может произойти… ну, как бы это лучше выразиться, нечто вроде переключения…

— Вы хотите сказать, — воскликнул я, — что в этот вечер ваш мозг переключился на систему Кузнецова! И благодаря этому вы пришли к решению?

— Примерно так…

— Ну, знаете ли… Пожалуй, это еще более невероятно, чем телепатия.

— Но мы еще многого не знаем о законах мышления, — возразил Липатов. — Впрочем, возможно, вы правы… Но ведь Кузнецов все-таки умер, — добавил он.

Пока Липатов излагал свою версию, меня все время мучила какая-то неясная мысль. Мне казалось, что я не то слышал, не то читал нечто такое, что могло бы разрешить загадку. И вдруг я вспомнил. Это было в одном научно-фантастическом рассказе. Автор утверждал, что все человеческие мысли, излучаясь, образуют вокруг Земли своеобразное, ну, что ли, «поле информации», из которого их можно при определенных условиях извлекать. Я сказал об этом Липатову.

— Помню, помню, — отозвался он. — Как же, читал. И эта идея сначала так меня возмутила, что я хотел даже написать в газету…

— Но не написали?

— Нет, я подумал, что фантаст в отличие от ученого свободнее в своих предположениях.

Мы помолчали.

— Так значит, — спросил я, — телепатию вы решительно отвергаете?

— Когда я встречаюсь с чем-либо непонятным, я стремлюсь избегать предвзятого мнения. Стараюсь быть объективным. Ведь я хочу одного, только одного, — поймите меня, — установить истину. И чтобы вы в этом убедились, я сейчас расскажу вам о двух случаях. Первый из них произошел года за два до Юриной гибели. В тот период мы занимались одной из очередных проблем, составлявших часть нашей общей задачи. Вопрос был довольно трудный, но работа продвигалась успешно, оставалось совершить одно последнее усилие. В тот вечер — это как раз была суббота — мы надолго задержались в лаборатории чувствовалось, что решение где-то под руками, и не хотелось откладывать до понедельника. Мы только что закончили очередной эксперимент. Не выключая приборов, Юра подсел к столу и, взъерошив обеими руками волосы — так он всегда поступал, когда ему в голову приходила интересная идея, — стал быстро набрасывать на листке бумаги какие-то формулы. Я спросил его о чем-то, но он только отмахнулся. Чтобы не мешать, я присел к другому столу и занялся обработкой последних результатов. В лаборатории было полутемно: мы не любили по вечерам включать верхний свет — так лучше думалось. Только светились шкалы приборов и тускло мерцали оранжевые кружки неоновых ламп в измерительных схемах. Закончив работу, я поднял голову и взглянул на Юру. Он сидел, отвалившись на спинку кресла, взгляд его был устремлен куда-то вдаль, а рука с карандашом неподвижно повисла в воздухе. Лицо отражало напряженную работу мысли. И в это мгновение произошло нечто странное. Метнулись стрелки приборов. Вспыхнула полным накалом неоновая лампа, в схеме генератора, установленного на том самом месте, возле которого примостился Юрка. И сейчас же Юра вскочил и, с грохотом отодвинув стул, радостно крикнул: «Есть!». «Что это было?» — спросил я. Но он, оказывается, ничего не заметил. Я включил свет и стал проверять соединения в схеме, а Юра снова подсел к столу и погрузился в расчеты. Схема оказалась в порядке, и я, повернув пакетник, выключил ток из аппаратуры. «Ну, что там у тебя, выкладывай», — сказал я и повернулся к Юре. Нет, никогда не угадаете, что я увидел. Волосы у Юры были черные-черные. Но сейчас я заметил, что над самым Юриным лбом, над переносицей появилось странное белое пятно величиной с пятикопеечную монету. Сперва мне показалось, что он чем-то запачкал волосы. Я подошел к Юре и провел рукой по его волосам. Но пятно не исчезло — это была седина. А ведь еще час назад у Юры не было ни одного седого волоса. «Что это ты?» — удивился Юра. Я молча протянул ему металлический отражатель — мы пользовались им как зеркалом. Юра посмотрел в отражатель, потрогал пальцем седую прядь, удивленно покачал головой и патетически произнес: «…и он поседел за одну ночь…» Потом поставил на место отражатель, хлопнул меня по плечу и весело сказал: «Ничего, старик, седина — это теперь модно. Главное — решение найдено». И принялся объяснять свои формулы…

Второй случай был не менее странным, но тогда я, честно говоря, почти не обратил на него внимания. Произошло это в одно из летних воскресений. Опять мы с Юрой бились над какой-то очередной задачей. Вам, должно быть, надоели эти задачи? Но, что поделаешь, такова жизнь исследователя. Вся она состоит из задач, уже решенных и еще не решенных… На этот раз задача не была еще решена, и мы, разумеется, корпели над ней и в воскресенье. Но в это лето в Москве стояла очень жаркая погода, и в субботу шеф самолично выгнал нас из лаборатории и забрал ключ. С утра я занимался домашними делами, погулял с сынишкой, а потом все же не выдержал — ушел в кабинет, достал чертежи наших схем и стал прикидывать разные варианты. Но тут зазвенел звонок, пришли гости — старый школьный друг с женой. Мы не виделись добрый десяток лет, начались воспоминания, потом сели за стол. Одним словом, задача на время совершенно вылетела у меня из головы. И вдруг — это было уже часов около десяти вечера — мне в голову пришло очень простое и естественное решение. Это случилось совершенно неожиданно и без каких бы то было ассоциаций разговор в этот момент шел о совершенно посторонних предметах. В таких случаях мы с Юрой сразу же сообщали друг другу — чтобы один из нас зря не мучался. Я извинился перед гостями, подошел к телефону и снял трубку. Гудка не было. Вместо этого в трубке послышались тихие щелчки. Так бывает, когда произошло соединение с другим аппаратом. «Алло?» — сказал я в трубку на всякий случай. И вдруг в ответ услышал Юрин голос: «Это ты, старик?». Оказалось, мы оба звонили друг другу почти одновременно. И Юра сообщил мне свою идею, которая пришла ему в голову несколько минут назад. Она в точности совпадала с моим решением…

— Но ведь это же замечательно, — то, что вы сейчас рассказали, — оживился я. — Это означает, что ваш друг обладал телепатическими способностями. При определенных условиях он, так сказать, излучал информацию, а вы могли ее воспринимать? Доказательство — белое пятно в волосах. Оно возникло под действием излучения.

Липатов покачал головой.

— Вы, журналисты, — скорый на выводы народ. У вас уже целая гипотеза.

— И мне кажется, она ничем не хуже вашей.

— Почему же, весьма любопытная гипотеза… Хотя она и выглядит, прямо скажем, довольно фантастично. К тому же можно ведь предположить и обратное. Вы, должно быть, слышали о любопытных экспериментах, когда к вискам испытуемого прикладывали электроды и пропускали слабый ток и у человека возникали в памяти события давно минувших дней… В тот раз мы долго не выключали аппаратуру, накопился заряд в каком-нибудь конденсаторе, потом произошел разряд, возникло излучение, оно проникло в мозг Юры и каким-то образом активизировало мыслительные процессы.

— Не менее фантастично, но в принципе допустимо, — вынужден был согласиться я.

— А что касается второго случая, то ведь это могло быть и чисто случайным совпадением. Мы занимались одной и той же задачей, старались решить ее примерно с одних и тех же позиций — не удивительно, что мы могли прийти к одинаковым решениям.

— Случайные совпадения, конечно, возможны, — заметил я. — Но вы же сами сказали, что решение возникло в вашем сознании в тот момент, когда вы совершенно о нем не думали. Невольно создается впечатление, что его вам внушили…

— Почему же — работа подсознания. Решения могут созревать незаметно для человека как бы сами собой. Хотя, повторяю, лично я не сторонник такого метода работы…

Липатов помолчал.

— И вы опять забыли о самом главном, — продолжал он. — Допустим даже, что вы правы и между моим другом и мною действительно существовала некая телепатическая связь. Но после того, как он умер, утонул. Ведь вместе с ним погибла и вся информация, содержащаяся в его мозгу.

— Но чем же тогда объяснить ваше удивительное. Ну, как бы это сказать прозрение что ли? Вы меня извините, я вовсе не хочу умалить ваших достоинств как ученого. Вероятно, вы и сами пришли бы к решению. Но судя по вашим словам, сама логика так неожиданно полученного решения была свойственна не вам, а вашему другу.

— Да, в этом вы совершенно правы, — сразу же согласился Липатов. — Я действительно привык двигаться последовательно, говоря шахматным языком, ходом пешки, с пятой горизонтали на шестую, с шестой — на седьмую и уж потом — в ферзи. А здесь, можно сказать, был ход конем. Неожиданная идея, оригинальный прием — Юрин почерк.

С каждым словом я все больше и больше проникался уважением к этому, в сущности, незнакомому мне человеку. Это был настоящий ученый, для которого имело значение только одно — доискаться истины. Честолюбие, видимо, было ему совершенно чуждо.

На мгновение я даже забыл о своей версии.

— А может быть, вы напрасно скромничаете? — вырвалось у меня.

— Нет, — покачал головой Липатов. — Это просто трезвая оценка своих возможностей.

— Однако вы противоречите вашей же собственной гипотезе.

— Я обязан трезво взвесить все факты. Но особых противоречий не вижу. Повторяю, когда двое ученых долгое время работают вместе, у них незаметно вырабатывается какой-то общий взгляд на вещи, единообразный подход, сходная методика. Подсознание работало. А тут сыграли роль особые обстоятельства море, ночь, луна, картина катастрофы, которую я рисовал в своем воображении. Своего рода самогипноз, который и открыл шлюз. К тому же открытия носятся в воздухе. Не сегодня — завтра, люди все равно в конце концов пришли бы к тому же самому.

— Ну, хорошо, — не сдавался я. — Вы отвергаете передачу мысли на том основании, что ваш друг умер. У меня возникло одно предположение. Вам оно, должно быть, покажется невероятным видите ли. Я хочу задать вам вопрос. Умирает человек. Что же с его смертью так все и заканчивается?

Липатов посмотрел на меня с недоумением.

— Нет, нет, речь идет не о загробной жизни. Для того, кто умер, после — ничего нет, небытие. Это само собой разумеется. Ну, а для живых? Что-то от ушедшего человека все же остается, продолжает жить. Ну, хотя бы его внешний образ в фотографиях, в кинофильмах, его мысли в статьях и книгах, остается его голос, записанный на пленку, на пластинку. Это то, что мы знаем. Но знаем ли мы все?…

— Что вы хотите сказать?

— А почему не может быть, что сама природа за время нашей жизни фиксирует нечто от каждого из нас? При известных условиях, разумеется. И это нечто может пережить нас с вами. Словом, остается какая-то информация. Ведь сохраняются же многие века отпечатки древних организмов. И в принципе, ее можно «оживить», сделать доступной для восприятия. Так сказать, проиграть пленку или проявить пластинку. Как видите, абсолютно никакой мистики. Ну, что вы на это скажете?

— Не знаю. Сразу видно, что говорит журналист. Вы не обижайтесь, но, признаться, все это, мягко говоря, мало правдоподобно.

— А не кажется ли вам, — продолжал я с жаром, — что мы иногда слишком легко отказываемся от научного исследования и объяснения того или иного явления только потому, что оно представляется нам невозможным. И тем самым оказываем добрую услугу мистике, религии?

— Так случается… Но, повторяю, для того чтобы объяснить нечто, нужно понять механизм…

— Механизм?… Ну, что же… Так вот. Я высказываю это в порядке предположения. Говорят, что умирающий успевает в последние минуты вспомнить чуть не всю жизнь. Возможно, бывает и так. Но когда меня тяжело ранили на фронте, я думал, что умираю, и вспомнил только об одном — о задании, которое я не успел выполнить. Эта мысль преследовала меня настойчиво и неотвязно… И потому я допускаю, что когда ваш друг очутился в воде и боролся со смертью, он думал о самом главном, что ему удалось совершить в жизни — о своем решении проблемы. Это, так сказать, пункт номер один. И те последние минуты (а может быть, часы) были минутами крайнего напряжения сил, высшей концентрации нервной энергии, и его мозг усиленно излучал информацию. Это — пункт второй… До этого места, как видите, все вполне допустимо. А вот и пункт третий… Ведь материя обладает свойством отражения. И, между прочим, не только органическая, но даже и неорганическая. По крайней мере, так утверждают философы. Кто знает, быть может, излученная Юрой информация оказалась зафиксированной где-то в природе.

— Но где же? — удивился Липатов.

— Не знаю… Впрочем, есть еще одна возможность. Именно в тот самый момент ваш мозг и мог воспринять эту информацию. Ведь между вами, судя по всему, существовала какая-то «резонансная» связь. И эта информация дремала где-то в тайниках вашего мозга. Дремала до тех пор, пока сильное нервное напряжение не пробудило ее.

— Но если та телепатическая передача, о которой вы говорили, произошла в час гибели Юрки, то я, стало быть, уже в тот первый вечер на корабле располагал полной информацией. Почему же она не «проявилась» сразу во всем объеме?

— Возможно, ваш друг не все успел «передать». К тому же вы сами говорили, что старались заглушить возникшее ощущение.

— Да… — неопределенно протянул Липатов — А между прочим, все это имеет и чисто практическое значение. Ведь проблема до сих пор решена только наполовину.

Тут мне в голову пришла любопытная мысль.

— Послушайте! — воскликнул я. — Уж не отправились ли вы путешествовать в эти края вторично для того, чтобы тем же способом узнать вторую часть решения?

— Если говорить совершенно честно, — отозвался Липатов, — вы угадали. Есть у меня такая тайная надежда.

— И что же?

— Как раз в тот момент, когда вы подошли, мне показалось, что это начинается опять.

— И вы спросили, не слышал ли я… Но как же так? Ведь если все объясняется… ассоциативным мышлением, то я ничего не должен был слышать.

— Совершенно верно. Именно это я и хотел проверить. Впрочем, скорее я задал свой вопрос просто инстинктивно. Вы, разумеется, ничего не могли слышать.

— Да странную историю вы мне рассказали, — заметил я. — Хотелось бы знать, чем все это закончится.

Липатов не ответил. Лицо его вдруг приобрело отрешенное выражение. Потом он взглянул на меня так, словно только что увидел.

— Извините, — пробормотал он, — мне необходимо сейчас остаться одному… Извините.

И он медленно побрел вдоль палубы, то и дело останавливаясь и словно прислушиваясь к самому себе.

Все утро я провел в каюте, заканчивая статью… А по прибытии в порт часа на два по делам сошел на берег и возвратился к самому отходу. Мне захотелось увидеть Липатова, но его нигде не было. Я справился у пассажирского помощника. Он сообщил мне, что Липатов Сергей Александрович из 34-й каюты неожиданно прервал свое путешествие и высадился на берег.

— Он, кажется, получил какое-то важное известие, — добавил помощник, — и должен был срочно возвратиться в Москву.

Важное известие? Может быть, таинственный внутренний голос все-таки сообщил Липатову вторую, главную часть решения? Мне оставалось только гадать.

Из командировки я вернулся лишь спустя несколько месяцев. За это время дела и события как-то отодвинули тот ночной разговор на второй план. Чем больше времени проходило с того вечера, тем менее реальной казалась мне история, рассказанная Липатовым, чем-то похожая на странный сон.

В Москве в одной из редакций я встретил знакомого журналиста.

— Ты слышал? — спросил он, едва увидев меня.

— Что именно?

— Не слышал? Вся Москва говорит об этом.

— Так объясни, наконец, в чем дело.

— Рад бы, да бегу. Девятый номер «Электронной техники». Привет!

И он убежал, волоча за собой свой гигантский портфель. Неясное предчувствие заставило меня немедленно отправиться в библиотеку. Нашел на полке журнал, начал листать страницы. Вот оно: «К вопросу о некоторых возможностях электронных машин». И две подписи: Ю.Кузнецов, С.Липатов.

Я пробежал глазами статью — одни формулы. Заглянул в конец, прочитал резюме. Из него следовало, что задача, над которой так долго трудился Липатов со своим другом, была наконец решена полностью. Я снова взглянул на подписи: Кузнецов, Липатов — две фамилии. И первая из них даже не обведена черной рамкой, как принято. Должно быть, не случайно. Липатов хотел, видимо, подчеркнуть, что его друг, как живой, продолжал участвовать в работе до самого конца.

Я тут же отправился в институт, где работал Липатов. Он сразу узнал меня. Протянул руку. Я достал из портфеля номер журнала.

— Уже видели? — произнес он как-то неопределенно.

Я вопросительно посмотрел на него. Он понял мой взгляд, но промолчал. Мне показалось, что ему не хочется возвращаться к тому ночному разговору.

Я стоял в нерешительности. Уйти? Но Липатов, видимо, уже овладел собой.

— Извините. Не хотелось бы мне говорить об этом, — произнес он с той подкупающей прямотой, на которую я обратил внимание еще во время нашей первой встречи. — Но уж раз сам начал тогда, на пароходе, — расскажу. Хотя, собственно, и рассказывать почти нечего. В ту ночь, когда мы с вами расстались, ко мне пришло, если можно так выразиться, окончательное решение. Вот и все. Остальное вы знаете…

— И что же вы все-таки думаете обо всем этом?

— Ничего определенного… К сожалению, никто до сих пор не может точно сказать, какими путями в нашем мозгу рождаются те или иные идеи, научные открытия. Почему я решил ту или иную задачу именно сегодня, а, скажем, не месяц назад, хотя и тогда я уже знал все то, что мне было известно сегодня? Какие подспудные процессы происходят в нашем сознании, какие шлюзы там открываются, что за плотины рушатся.

Мы расстались.

Да, удивительная история. История, пока оставшаяся без ответа.

Роман Подольный

СОГЛАСЕН БЫТЬ ВТОРЫМ

1

— Ты меня что, за спекулянта принимаешь? — заросшее седой щетиной лицо, только что бесшабашно веселое, стало мрачным. — Дружинник, что ли? Так нечего очки втирать. Сказал бы сразу, и я сразу показал бы. Сам я, сам картиночки свои рисую. Проверить хочешь? Пошли в мастерскую. Товар продан, чего задерживаться.

— Верю, верю. Я не потому… — Я повернулся и пошел от него, быстро пошел, почти побежал, прижимая локтем к боку белую трубку клеенки.

Дома достал кнопки, повесил раскрашенную клеенку на стену над диваном, сел напротив на стул. Стал смотреть.

— Боже мой, что ты принес, что принес? — послышался за моей спиной возмущенный голос мамы. — Какая пош… — слово осталось незаконченным. На маму подействовало. Она разглядела. Минута молчания. Потом мама спросила:

— Как это может быть красиво?

Сюжет был более чем обычен для базарного коврика. Озеро, над ним замок, на озере лебеди, на берегу красавица.

Но красавица, черт возьми, действительно была красавицей. И замок действительно взметнул к небу гордые башни, покорно повторенные водой озера. А лебеди… Это были лебеди из сказок Андерсена.

Читая настоящие стихи, чувствуешь и себя самого поэтом. Понять открытие значит разделить радость того, кто его сделал. А деля с человеком радость, ты до него поднимаешься. Как бы он ни был велик. Или это он поднимает тебя? Наверное, потому что без него ты оказываешься бессилен. Но ведь не всегда же, правда?