Крылатые семена

— Нужно будет поговорить с Дафной. — Билл закурил сигарету и задумчиво пустил дым в потолок. — У меня есть там друзья, почему бы им не навестить ее, не сходить с ней в кино или в мюзик-холл.

— Спасибо, Билл, — сказала Эйли. — Надо только, чтоб она не беспокоилась по поводу работы. Невелика беда, если ей откажут у О'Брайена из-за того, что она отсутствовала несколько дней. Мы с Томом будем только рады, если она поедет к подруге или просто посидит дома и отдохнет.

Однако Дафна, узнав о проекте Билла написать своим друзьям в Перт, чтобы они навестили ее и постарались развлечь, не выразила никакого восторга.

— Я пробуду там дня два-три, не больше, — решительно заявила она. — И мы с Шерли будем все время в бегах.

— Когда же ее свадьба?

— В понедельник. На следующий же день я сяду в поезд и уеду.

— А где она живет?

— Это не ваше дело, Билл Гауг! — отрезала Дафна. — И вообще оставьте меня в покое!

— Ну что ты огрызаешься? — миролюбиво заметил Билл. Тем не менее он был встревожен: Дафне явно не хотелось говорить с ним о своей поездке. Впрочем, в эту минуту его куда больше беспокоил Том. Да и не только его, но и Эйли.

— Он никогда еще не был так слаб, — с тревогой сказала она Биллу, оставшись с ним вдвоем. — И в мокроте все время кровь.

— Может, не стоит отпускать Дэф, как, по-твоему? — спросил Билл.

Лицо у Эйли стало совсем испуганным.

— Но ведь Дафна уедет только на субботу и воскресенье, — возразила она. — Я не могу себе представить, чтобы Том… что ему может стать много хуже до ее возвращения. Очень уж не хочется портить ей отдых.

— И не надо, — поддержал ее Билл.

Впоследствии его самого удивляло, почему он так беспечно отнесся к поездке Дафны в Перт. Но ему и в голову не приходило заподозрить ее во лжи или усмотреть что-то необычное в поездке на свадьбу к девушке, которая служила раньше официанткой у О'Брайнена. Билл считал Дафну прямой и непосредственной натурой, неспособной что-либо скрывать или таить в себе.

Это было ее первое самостоятельное путешествие, и уезжала она в крайнем возбуждении, взяв с собой только небольшой чемоданчик да пакет с вечерним платьем, завернутым в шелковистую папиросную бумагу. «Не к чему возиться с багажом, когда едешь всего на два-три дня», — заявила она. Тому стало как будто лучше, и Эйли пошла проводить Дафну на вокзал.

— Дафна так поцеловала меня на прощанье, точно уезжает на несколько месяцев, — рассказывала потом Эйли Биллу. — Должно быть, беспокоится за отца. Ты ведь знаешь, какие они друзья.

— Все будет в порядке, — утешал ее Билл, хотя и сам был немало встревожен тем, что Дафна взяла вдруг и уехала, когда Том так болен.

На всякий случай Билл заглянул к О'Брайену и увидел Уолли на обычном месте, за стойкой. Это рассеяло пробудившееся было в нем подозрение, не поехал ли Уолли тоже к морю — на субботу и воскресенье.

На следующий день пришла телеграмма от Дафны, она сообщала, что доехала благополучно, и Билл подумал, что его дурные предчувствия, пожалуй, ни на чем не основаны.

В субботу состояние Тома резко ухудшилось. Эйли всю ночь провела у его постели. Наутро доктор предупредил ее, что Том не протянет более двух суток.

Всю эту неделю Эйли, снедаемая тревогой, день и ночь не отходила от постели мужа. Она уже давно знала, что Том обречен, но сейчас, услышав, что спасения нет, не выдержала и горько зарыдала. У Билла сердце разрывалось, глядя на нее. Он обнял ее и прижал к груди.

— Ох, Билл, — говорила сквозь рыдания Эйли, — я этого не вынесу. Том, родной мой! Сколько он выстрадал за эти годы, и как тяжело было смотреть на его муки, зная, что ты ничем не в силах ему помочь. И сейчас он так ужасно ослаб, так страдает — это жестоко! Не лучше ли было отправить его в санаторий? Он ведь хотел уехать, чтобы не быть нам в тягость. Как будто что-нибудь может быть мне в тягость, если это для него! Хорошо хоть, что он здесь, с нами, и мы можем что-то сделать, как-то облегчить его муки. Он спрашивал про Дафну. Как бы я хотела, чтоб она была дома.

— Ну, не надо, не надо так, — ласково уговаривал ее Билл, не находя слов для утешения. — Я пошлю ей телеграмму.

— Что ж это я плачу, — опомнилась вдруг Эйли, с трудом взяв себя в руки. — Том расстроится, если увидит, что я плакала.

Билл заставил ее пойти к себе и лечь.

— Я посижу эту ночь с Томом, — сказал он. — Тебе надо поспать, Эйли.

— Молодчина, — еле слышно прошептал Том, когда Билл опустился на стул у его постели. Он догадался, что это Билл заставил Эйли немного отдохнуть.

Тому было трудно много говорить: при малейшем усилии дыхание со свистом вырывалось у него из груди, но глаза его красноречиво поведали Биллу то, что было у него на душе. И, взяв больного за руку, Билл ответил на его немую просьбу:

— Все будет хорошо, Том. Я позабочусь об Эйли, и о малышах, и о нашем деле. Твоя жизнь была неустанной борьбой, товарищ и друг! Ты показал мне, как надо жить. И я не пожалею сил, чтобы стать таким, как ты, Ты это знаешь, правда?

В блестящем, уже неподвижном взгляде Тома затеплился слабый огонек сознания — частица той силы, которая направляла его в жизни.

— Лучше… — прошептал он. — Ты сделаешь больше и лучше, чем я, сынок.

— Не напрягайся. Том. Я знаю, что ты хочешь сказать. Можешь мне не говорить этого. Постарайся успокоиться и лежать смирно, Дафна скоро вернется.

Словно повинуясь Биллу, Том отпустил его руку и закрыл глаза.

— Дафна… дождаться бы… увидеть ее…

— Дафна! Бедная маленькая Дафна, — невнятно пробормотал он минуту спустя. — Она… попала в беду… в большую беду… Дафна! Дафна! — уже совсем тихо позвал он, и протяжный стон замер на его губах.

«Он, кажется, бредит», — подумал Билл. Том весь день был в беспамятстве, да и теперь мысли его блуждали. Кто знает, какой тяжкий кошмар исторг этот крик из его груди.

— Успокойся, я позабочусь о Дафне, — шепотом сказал Билл, чтобы не разбудить Тома; однако его встревожили слова умирающего, это смутное предчувствие, что с Дафной что-то стряслось.

Ночь прошла спокойно. Сидя у постели Тома и следя при слабом свете настольной лампы за выражением его исхудавшего до неузнаваемости лица, прислушиваясь к его тяжелому дыханию, Билл проклинал рудники и их хозяев — что они сделали с таким человеком, как Том Гауг! Какая чистая, благородная душа, думал Билл. Кого еще сможет он так любить и кем так восхищаться?

Заря еще только занималась, когда Эйли пришла сменить Билла, и он отправился соснуть часок-другой, прежде чем идти на работу.

Он хотел было послать Дафне телеграмму, чтобы она непременно выехала завтрашним экспрессом, хотя ее и так ждали в этот день домой. Но Дафна уезжала в такой спешке, а Эйли так волновалась из-за Тома, что позабыла взять у дочери адрес ее подруги. Как ни взволновало Билла это обстоятельство, у него хватило духа не дать Эйли почувствовать свою тревогу.

Мысль, что Том умирает, не оставляла Билла ни на минуту, причиняя невыразимые страдания и боль. Ведь Том для него больше, чем отец. Это он, тихий широкоплечий Том, научил юношу стойко и мужественно переносить любые испытания. Когда Билл, еще мальчишкой, узнал, что мать его бросила, а отец умер, он стал дичиться всех. Но Том крепко забрал его в руки: терпеливо и умело залечивал он раны, нанесенные сердцу мальчика, разрешал все его недоумения, пробуждал в нем пытливость и интерес рассказами о происхождении земли и звезд, о народах, населяющих другие страны, о замечательных научных открытиях, о вековой борьбе человечества против угнетения и несправедливости. И когда Билл начал понимать, что такое мир и какое место он в нем занимает, все его горести и тайные муки бесследно исчезли.

Научив мальчика критически мыслить, с уважением относиться к знанию и в любом вопросе основывать свое суждение на фактах. Том помог ему заложить фундамент для всей дальнейшей жизни. И Билл всегда мог рассчитывать на его любовь и понимание.

Билл плохо спал в эту ночь — мысли о страданиях Тома и о неизбежной утрате преследовали его и во сне, к ним примешивались тревога и страх за Дафну. Проснулся он под впечатлением мучительного кошмара. Он видел Дафну, ее медленно засасывала черная топь. Том тщетно пытался дотянуться до своей любимицы и спасти ее…

— Боже, — простонал Билл, — что с ней случилось?

Следующую ночь у постели больного дежурил вместе с матерью Дик, а днем от него не отходила Салли.

Глава VIII

Пэт поджидала Билла на дороге, когда он возвращался с работы.

— А ну влезайте, живо, — сказала она, открывая дверцу машины. — Мне нужно поговорить с вами.

Билл сел с ней рядом, и машина помчалась.

Пэт принялась рассказывать, и перед глазами Билла замелькали картины того, что произошло этим утром, словно кадры из фильма, снятого любителем, где изображение искажено и все кажется туманным и невероятным.

Итак, Пэт и Пэм отправились на вокзал за посылкой из Перта — Пэм обещали прислать холст и краски. В толпе пассажиров, прибывших с поездом, они увидели Дафну. Она прошла мимо контролера и остановилась в нерешительности, пропуская мимо себя пассажиров, которые спешили покинуть вокзал — кто на такси, кто пешком. Вид у нее был какой-то странный, она казалась такой подавленной и растерянной, что Пэт воскликнула:

— Смотри, Пэм, да ведь это Дафна Гауг! Она, должно быть, нездорова.

Дафна опустила на землю чемодан и остановилась на краю тротуара. Вдруг она покачнулась, словно ей стало дурно, и ухватилась за фонарный столб. Пэт подскочила к ней как раз вовремя, чтобы не дать ей упасть.

— Носильщики достали нам немного бренди, — продолжала свой рассказ Пэт, — и когда Дафна пришла в себя, мы посадили ее в машину и отвезли в нашу студию. Она ко всему относилась безучастно и думала о чем-то своем — казалось, ей все равно, кто и куда ее везет. Мы решили, что она, верно, была где-то на вечеринке, выпила лишнего и не хочет возвращаться домой, пока не почувствует себя лучше.

— Как это мило с вашей стороны, Пэт, — пробормотал Билл.

— Пустяки! — улыбнулась Пэт. — Мы с радостью сделали бы то же самое для любой девушки, а тем более для Дафны — ведь она ваша родственница. Пэм уложила ее на диван. У Дафны не было сил даже говорить. Она только плакала, слезы так и текли у нее по щекам. Мы, как могли, старались приласкать ее и успокоить, и наконец бедняжка заснула. Когда она проснулась, я напоила ее чаем. Она была страшно угнетена и хотела сразу уехать.

«Ну, полно, полно, дружок, — сказала я ей, — мы с Пэм знаем, как оно бывает. Отдохните еще немножко. А главное — не стесняйтесь».

И знаете, Билл, что сказал этот несчастный ребенок?

«Я и не подозревала, что вы такие».

— Она, видно, поняла, что мы с Пэм не отвернемся от нее, узнав, что она попала в беду.

— В беду? — спросил Билл.

Пэт утвердительно кивнула.

— Ч-черт! — вырвалось у Билла. — Так я и думал, что с ней что-то случилось.

— Немного погодя она все нам рассказала, — продолжала Пэт. — И вовсе не потому, что ей хотелось поделиться именно с нами, просто у нее была потребность излить кому-то душу. Но мне думается, она почувствовала, что нам можно довериться и что мы сумеем дать ей нужный совет.

— Да в чем же дело? — спросил Билл, не в силах унять тревогу. — Что она, беременна, что ли, и боится об этом сказать?

— Она ездила делать аборт, и ей пришлось ужас что пережить, — просто сказала Пэт.

— Боже! — Билл сидел как громом пораженный.

— Когда мы все обсудили, Дафна решила, что хорошо бы мне привезти вас, — сказала Пэт. — Вы должны помочь ей, Билл. Мы с Пэм готовы сделать для нее все, что в наших силах, но вы знаете, как посмотрят родители и бабушка Дафны на ее дружбу с дочерьми Пэдди Кевана. Вообще говоря, дело не так уж плохо, как могло бы быть. Дафна не позволила этому скоту-акушеру даже притронуться к ней. Она убежала… впрочем, пусть лучше она сама вам расскажет. Сейчас ей не грозит никакая опасность. Но что делать дальше? Как вызволить ее из беды?

— Так бы и пристукнул этого мерзавца, который причинил ей столько горя, — сказал Билл, скрипнув зубами.

— Это не поможет, — рассудительно заметила Пэт. — На свете всякое бывает; много девушек попадает в такие истории по милости легкомысленных мужчин.

— Пожалуй, — согласился Билл. — Но парень, в котором есть хоть капля порядочности, не бросает девушку на произвол судьбы.

— А может, Дафна и знать его не хочет? — возразила Пэт. — Девушки часто считают, что это их личное дело. Ведь очень многие смотрят на аборт как на пустяк. Случается, конечно, что это приводит к ужасному концу, но есть немало опытных врачей и сестер, которые делают такие вещи очень умело. Правда, это стоит кучу денег, зато операция производится по всем правилам.

Изумленно-вопрошающий взгляд Билла заставил Пэт рассмеяться, и это разрядило атмосферу. Ощущение неловкости исчезло.

— Я расскажу вам одну забавную историю. Уверена, что при сложившихся обстоятельствах Пэм не рассердится на меня за это. Мы были совершенные ягнята, когда начали самостоятельно выезжать. Вы понимаете, мы воспитывались в монастыре и ни о чем таком понятия не имели — ни о венерических болезнях, ни о том, что существуют всякие там средства предохранения. И вот у Пэм завязался роман с одним женатым человеком, еще до того, как она познакомилась с Шоном. Он был писатель, очень обаятельный человек и все такое, но когда он узнал, что у нее перевалило за два месяца, он пришел в дикую ярость. Как только он не называл ее — и дурой и чем хотите; потом дал глотать какую-то дрянь, и ей стало так плохо, что я чуть не умерла от беспокойства. Тут мы услышали об одном докторе и договорились, что он нас примет. Но боже, до чего ж мы трусили, когда шли к нему! Моя бедненькая Пэм дрожала, как лист, — так ей было страшно и так плохо, а я прямо совсем голову потеряла. Перед тем как сесть в машину, мы хлебнули бренди, а потом приложились еще разок — я всегда вожу с собой маленькую фляжку на всякий случай. Когда мы подъехали к мрачному дому в предместье Лондона, так называемому санаторию для выздоравливающих, мы обе были немножко под хмельком. Пэм — в слезы, а я так разволновалась из-за нее, да еще, верно, вино мне в голову ударило, — чувствую, не дам я ей делать эту гнусную операцию, и все!

Потом вышел доктор и говорит этаким развязным тоном:

«Ну-с, которая из вас больная?»

«Я», — сказала я и выскочила ему навстречу.

«Ох, нет, нет, Пэт!» — закричала Пэм и бросилась за мной, чтобы удержать меня.

Но я и в самом деле решила, что вполне могу заменить Пэм. Меня уже положили на кресло, и только тут доктор обнаружил, что больная-то вовсе не я. Ну и ругался же он! Но в общем довольно добродушно. Стал меня уверять, что с Пэм ничего не случится, продержал ее три дня, а потом сказал, чтоб мы и думать забыли «об этом злосчастном эпизоде».

Билл посмотрел на Пэт, взгляды их встретились, и они рассмеялись, легко и искренне, как добрые товарищи.

— Я знаю, есть девушки, которые утром отправляются к какому-нибудь шарлатану, а потом идут на службу и работают весь день, — сказал Билл.

— А ведь многие даже не подозревают, какая это трагедия для девушки, через какие терзания и муки приходится ей пройти, — тихо сказала Пэт. — Либо имей ребенка — и всю жизнь носи клеймо позора, либо отваживайся на аборт — и тогда почтенное общество по-прежнему будет считать тебя своим украшением. Надо отнестись к Дафне по-человечески. Пусть сама сделает выбор и решит, чего она хочет, а мы — как бы она ни решила — постараемся ей помочь.

— Мне тоже так кажется, — согласился с ней Билл. — Я и сказать не могу, как я благодарен вам я Пэм, но…

— Бросьте, пожалуйста! — Пэт остановила машину у большого ветхого одноэтажного дома, где Пэм снимала помещение под студию. — Неужели вы не понимаете, мой друг, что девушки в таких критических случаях всегда приходят друг другу на помощь. Поэтому зря вы расчувствовались. А кроме того — ну кто бы не пришел на выручку Дафне? Посмотреть на нее — младенец да и только, и притом заброшенный и несчастный. Будьте с ней поласковее, Билл.

Как только Билл Гауг переступил порог огромной комнаты, где в беспорядке валялись картины Пэм, ее краски, палитры и кисти, Дафна бросилась ему навстречу и припала к его груди, не в силах сказать ни слова.

— До чего я рад тебя видеть, дорогая, — сказал он. — Я очень беспокоился, мне все казалось, что у тебя что-то нехорошее на уме.

— Пэт рассказала тебе? — спросила Дафна.

— Кое-что. — Билл опустился на диван и усадил ее рядом с собой. — Она сказала, что остальное я узнаю от тебя.

— Они так хорошо отнеслись ко мне, Билл, — голос Дафны дрогнул. — Не знаю, что бы со мной было, если б они не взяли меня к себе. Я ни за что не пошла бы домой, ведь тогда все узнали бы…

— Ни одна живая душа не отнесется к тебе с большей сердечностью, чем отец и мать, если ты окажешься в трудном положении. — Билл настолько был предан Тому и Эйли, что никому не позволил бы дурно подумать о них.

— В том-то и дело, — сквозь слезы проговорила Дафна. — Если бы они не были такие добрые и славные, я не чувствовала бы себя такой преступницей. А ведь это прямо убьет папу и маму, когда они узнают, что мне пришлось пережить.

— Почему ты не сказала мне, дорогая, что попала в такую переделку? И вообще ни с кем не поделилась?

— Я бы не вынесла, — в исступлении воскликнула Дафна, — я бы не вынесла, если бы кто-то узнал! Я была так зла на весь мир, что решила как-нибудь сама выпутаться. Девушки у нас на работе часто говорили об этом: мол, раз — и готово, и волноваться не о чем. Одна из них потом целый день ходила, скрючившись от боли, и все же на следующее утро вышла на работу. Кроме того, я знала, что Шерли в прошлом году была в Перте у одного доктора, и тот сделал все, что надо. Вот я и написала Шерли и получила его адрес — я сказала, что это для моей подруги.

— А где ты останавливалась? У нее? — спросил Билл.

— Нет. Никакой свадьбы ведь и не намечалось, Билл. — Дафна смущенно склонила голову под тяжестью собственного признания. — Я выдумала это, чтобы уехать. Ну, а кончилось все тем, что у меня не хватило храбрости довести дело до конца.

— Нет, Дафна, ты слишком много на себя взяла, решив своими силами выпутаться из этой истории, — сказал Билл.

— Уж очень отвратительно и ужасно все это оказалось. Я совсем потеряла голову от страха и сбежала. — Дафна то и дело вздрагивала во время рассказа, и слезы ручьем текли у нее по лицу. — Этот человек — у него был вид настоящего убийцы. И такие костлявые руки, словно когти хищной птицы, которая вот-вот растерзает тебя. И дом такой мрачный, у самой реки. Я не решалась войти туда, пока не стемнело. Там была собака, большая, вроде дога, только черная, с зелеными глазами; пасть у нее была раскрыта, и оттуда высовывался кроваво-красный язык.

Ко мне вышла женщина. Она сказала, что мне придется провести у них ночь и что деньги надо вносить вперед. Я дала ей сколько требовалось, и тогда она провела меня в заднюю комнату и велела раздеться. Затем вошел мужчина и тотчас зачем-то вышел. За стенкой рядом стонала какая-то женщина. И тут, Билл, я окончательно перестала владеть собой. На меня напал панический страх, сама не знаю, что со мной стало. Перед домом текла река, черная и блестящая, как стекло, и все внушало мне такой ужас — и мужчина и женщина, у них были такие жестокие глаза! — а больше всего — собака. Я быстро, быстро оделась. Окно было заперто, я ухитрилась открыть его, выпрыгнула и пустилась бежать, но до калитки было далеко, а за мной гналась собака. Я уж думала — мне не уйти от нее. Бросилась в кусты, она за мной. Тьма стояла такая — ни зги не видно! Я только и думала о том, что собака вот-вот набросится на меня. По счастью, я наткнулась на большое старое дерево — банксию — и мигом залезла на него. Тут мужчина позвал собаку, и она вернулась в дом.

От ярости на лбу у Билла выступили капельки пота — бессильная злоба душила его при мысли о том, каково было Дафне, когда она, сбежав из этого дома у реки, пробиралась в темноте сквозь кустарник. Она и сейчас вся дрожала и в ужасе прижималась к нему.