Крылатые семена

— Что это значит? Проезжаете мимо и даже остановиться не желаете? — сердито спросила его Пэт. — Я же сказала вам, что мне нужно с вами поговорить по очень важному и секретному делу… Мы с Пэм третий раз доходим чуть ли не до самых рудников в надежде вас встретить, а вы пулей проноситесь мимо.

— Неужели это дело так уж важно? — осведомился Билл, считавший, что с этими сиренами надо быть настороже.

— Для нас — очень.

В глазах у Билла вспыхнули искорки. Свирепый и высокомерный тон в сочетании с зелеными штанами, красной жакеткой и красным беретом казался ему до нелепости смешным, но он насупился, решив про себя, что ни за что не позволит этой красотке завлечь его в свои сети.

— Что ж, давайте поговорим, — сухо сказал он.

Пэм, словно в изнеможении, опустилась на большой камень, лежавший у дороги. Она глядела на молодого человека с выражением обиды в кротких глазах.

— Не надо быть таким резким с нами, Билл, — сказала она.

— Прошу прощения, — сказал Билл, и ему стало неловко за свой тон.

Ну зачем он так говорит, точно и не стыдится своей грубости? Что это с ним происходит, недоумевал Билл. Он никогда еще не держался с девушками так сухо и вместе с тем бесцеремонно. Ведь проводил же он каникулы на побережье с такими вот светскими барышнями и с удовольствием танцевал и резвился с ними в волнах прибоя. Но сейчас ему казалось, что это было очень давно, тогда он еще не относился так серьезно ни к жизни, ни к работе, а кроме того, он не мог простить Пэт и Пэм их родства с Пэдди Кеваном.

— У нас к вам письмо от Джека Стивенса, — сказала Пэт. — Джек сейчас в Испании, в Интернациональной бригаде. Шон Десмонд тоже там. Кстати, он жених Пэм, они помолвлены.

— Что? — Билл не верил своим ушам. Джек Стивенс, один из организаторов коммунистического движения на Западе, был его большим другом. Но Джек — англичанин, и, получив небольшое наследство от бабушки, он вернулся в Англию. Билл уже два года ничего не слыхал о нем.

— Вот письмо от Джека, — сказала Пэт. И добавила ехидно: — Вы бы все-таки прочли его.

Билл вскрыл конверт и пробежал глазами письмо.

— Ну, знаете ли! — воскликнул он и с застенчивой улыбкой взглянул на Пэт. Широким жестом он протянул руку и крепко пожал сначала пальчики Пэт, а потом Пэм.

— Рад видеть друзей Джека, — сказал Билл.

— Вот это уже лучше, — облегченно вздохнула Пэм.

— А Пэдди Кеван знает… о вашей дружбе с Джеком? — В глазах Билла, как и в его вопросе, снова промелькнуло недоверие.

— Конечно, не знает, — поспешила ответить Пэт. — С ним приходится держать ухо востро. Вот когда нам минет двадцать один и мы сможем распоряжаться своими деньгами, мы будем поступать, как нам заблагорассудится. А сейчас, если у отца появится хотя бы малейшее подозрение о том, каких взглядов мы придерживаемся, он откажет нам в карманных деньгах.

— Понятно. — Билл все еще сомневался.

— Конечно, пока от нас мало толку, — продолжала Пэт. — Но мы стараемся, как можем, участвовать в оказании помощи Испании.

— Ну и ну! — расхохотался Билл. — Давно не слышал ничего более забавного. Кто бы мог подумать? Дочери Пэдди Кевана…

— Если мы его дочери, так вы его сын, Билл, — съязвила Пэм. — Сначала он женился на нашей матери, а потом — на вашей.

— Что такое? — удивился Билл. — Гм, а ведь это верно, — после минутного размышления согласился он. — Только я не зову его отцом.

— От вас никто и не требовал этого, — живо возразила Пэм.

— И вы не достались ему в качестве бесплатного приложения вместе с имуществом вашей матушки, — печально произнесла Пэт.

Билл снова расхохотался, весело и неудержимо, а за ним рассмеялись и девушки.

— Если бы я мог рассказать это бабушке! — воскликнул Билл.

— А мы все рассказали Динни, — призналась Пэм.

Шагая по дороге к Калгурли, Пэт и Пэм болтали наперебой, стараясь завоевать доверие Билла.

— Это Шон раскрыл нам глаза, — говорила Пэм. — Мы часто ходили в кафе со студентами Художественного училища, бывали у них в студиях и как-то на вечеринке познакомились с Шоном. Ему вздумалось написать меня. А его приятель, Ян Фостер, стал писать Пэт. Посмотреть на эти два творения — ни за что не скажешь, что мы близнецы.

— Шон и Ян обожали спорить обо всем на свете, — сказала Пэт. — Слушая их, мы с сестрой чувствовали себя совсем дурочками.

— Шон говорил, что мы «еще младенцы в своих эстетических и политических взглядах», — рассмеялась Пэм.

— А сколько интересных людей приходило в студию к Шону и Яну, — рассказывала Пэт: — и писатели, и художники, почти все — красные. Они давали нам книги об искусстве и научном социализме.

— И брали нас с собой на выставки, митинги, демонстрации, концерты, водили в мюзик-холлы, — вставила Пэм. — Бывало, сидим мы где-нибудь в студии на полу, поглощаем ярды макарон, попиваем красное вино, спорим До потери сознания — и нам уже кажется, что от нас зависит разрешить любую мировую проблему, представься только случай.

— Но мы занимались не только этим, — перебила ее Пэт, чувствуя, что Билл не одобряет столь богемного подхода к решению важных проблем. — Мы видели, как живет беднота в трущобах Лондона, и поняли, что делает с людьми безмерное богатство и безмерная нищета. И это убедило нас, что надо изменить систему, которая порождает столько страданий и несправедливости, и что мы должны помочь изменить ее.

— Шон сначала называл нас «пустоголовыми вертушками», — продолжала Пэм. — Он ни в чем не знает удержу, этот Шон. А особенно увлекается искусством и рабочим движением. Вот уж никогда не думала, что я буду что-то для него значить. Ему не нравились мои рисунки, а я была влюблена в его бороду и смеющиеся глаза. Таких смеющихся глаз, как у Шона, больше нет ни у кого на свете, правда, Пэт?

Пэт улыбнулась.

— Правда, — подтвердила она. — А знаете, Шон просидел за решеткой шесть недель, и все потому, что какой-то полицейский пристал к Пэм. Это было в тот день, когда чернорубашечники Мосли вышли на улицы Ист-Энда и народ принялся строить баррикады. Мы были в толпе. Появилась полиция и стала разгонять всех. Толпа подалась назад, и вдруг полицейские начали колотить дубинками кого попало. Я увидела, как один из них схватил Пэм.

— А я всего-навсего назвала его дрянью и скотиной за то, что он ударил человека рядом со мной, — заметила Пэм.

— Тут Шон как сумасшедший налетел на полицейского, — продолжала Пэт. — Мне удалось вытащить Пэм из свалки, и с помощью Яна мы выбрались из толпы. Мы, наверно, пробежали несколько миль тогда, сворачивая с улицы в улицу. А потом зашли в какое-то кино и просидели там до темноты.

— Но как тогда избили Шона!.. — печально протянула Пэм. — Он потом долго не мог работать.

— Да, нешуточное было дело, — серьезно подтвердила Пэт. — Мы не хотели бросать Шона в беде, но Ян сказал, что нет никакого смысла там торчать. Этот полицейский с радостью сцапал бы нас всех. К тому же Шон просил Яна увести нас подальше, если начнется потасовка.

— И Пэдди так ничего и не узнал об этом?

— Н-нет, — с запинкой проговорила Пэт. — Эми, по-моему, догадывалась, что мы были вместе с Шоном, когда его арестовали. Ведь газеты на другой день расписали это во всех подробностях: и побоище в Ист-Энде, и как Шон набросился на полицейского, а две молодые особы препятствовали полиции исполнить свой долг. Эми пыталась взять с нас обещание, что мы прекратим дружбу с этой «богемой», с этими «разбойниками», как она их называла, но отцу не сказала ни слова.

— Пэдди всегда считал нас пустыми девчонками, которые только и знают, что наряжаться да бегать по вечеринкам и танцулькам, и Эми не старалась разубедить его, — подхватила Пэм. — Случалось, правда, он злился и начинал ворчать, что мы очень много тратим. Но если бы он знал, куда уходят почти все наши карманные деньги, трудно даже представить себе, что бы с ним было.

— В конце концов это наши деньги, — вызывающе заявила Пэт. — А уж наши политические убеждения и подавно его не касаются. Представляю себе, что будет, когда мы потребуем у него состояние, которое оставила нам мама. А до тех пор пусть считает нас взбалмошными девчонками, нам это только на руку. Ведь деньги, которые он нам дает, мы можем тратить на что угодно, а это главное.

— Сейчас, когда Шон сражается в Испании, как я могу думать о чем-то другом? — воскликнула Пэм. — Мы отправляем посылки ему и другим бойцам Интернациональных бригад.

— Когда в Испании началась война, многие наши друзья сочли своим долгом поехать туда сражаться за народное правительство, — сказала Пэт. — Джек Стивенс, Ральф Фокс, Джон Корнфорд, Ян и Шон, а также Эйлин Палмер. Мы с Пэм тоже хотели поехать, но ведь мы несовершеннолетние и никто не взял бы нас без согласия родителей. Ну, а Эми и Пэдди, разумеется, никогда не согласились бы.

— Я и сам собирался туда, когда вернулся с Севера, — признался Билл. — Но тут заболел Том, и первая партия уехала. Тогда я решил, что должен остаться и посвятить себя делу, которому он отдал все свои силы.

— Не правда ли, странно, что нас так волнуют события, которые происходят где-то далеко, в Испании? — заметила Пэт.

— Дело не столько в Испании, сколько в борьбе с фашизмом, которая там идет, — сказал Билл.

— И в борьбе за лучшую жизнь, которую хочет строить народ, — тихо сказала Пэм.

— Кто бы мог поверить, — рассмеялась Пэт, — что мы трое объединимся против Пэдди Кевана и всего, что он олицетворяет?

— Быть может, он сам тому причиной, — сказала Пэм.

Билл посмеялся вместе с ними над злой шуткой, какую судьба сыграла с Пэдди Кеваном.

— Что ж, молодежи всегда следует быть впереди, — сказал он. — И мы в этом смысле не исключение. Мы идем в ногу с нашим веком и его передовыми идеями. Вот и все.

«Что это нашло на Билла Гауга?» — спрашивали друг друга рудокопы, возвращавшиеся с работы на велосипедах или в дребезжащих вагонах трамвая, при виде Билла, который шагал рядом с девушками и, казалось, был всецело увлечен дружеской беседой с ними. «Вот уж никогда нельзя было бы подумать, что он станет водить компанию с дочками Пэдди Кевана».

Глава VI

Не одни рудокопы, попадавшиеся Биллу по дороге, приходили в изумление при виде молодого Гауга, дружески беседующего с дочками Пэдди Кевана. Дик специально забежал к бабушке сообщить об этом. А когда час спустя к ней зашел Билл, Дик был уже дома и успел рассказать обо всем Тому и Эйли. Он поджидал Билла, чтобы поиздеваться над ним, но тут пришла Дафна, и он доложил ей, что Билл произвел неизгладимое впечатление на дочек Пэдди Кевана и любезничал с ними сегодня по пути с работы.

Дафна перевела взгляд с Дика на Билла — она не могла этому поверить.

— Черт возьми, да неужели человеку нельзя уж и поболтать с двумя хорошенькими девушками? — добродушно огрызнулся Билл. — Непременно все должны наброситься на него.

Дафна смотрела на Билла так, точно он перешел на сторону врага. За ужином она и Дик наперебой подпускали ему шпильки.

Билл не защищался. Он принимал насмешки Дика и Дафны так же спокойно и с тою же слегка застенчивой, смущенной улыбкой, с какою выслушивал язвительные замечания Салли.

— Они будут украшением бала в Горном училище, — Дик покончил со сладким пирогом и отодвинулся от стола. — Тебе надо непременно пойти туда, Билл, и показать нашему брату деревенщине, как следует обращаться с такими барышнями.

— Он идет со мной, — сказала Дафна. И, чувствуя себя виноватой перед Биллом оттого, что она вместе с Диком старалась досадить ему, добавила: — Мое новое платье — просто чудо, Билл! Я ничего не нашла в магазинах по своему вкусу, и Мари обещала сделать мне то, что я хочу. Она теперь не может много шить, но мама с бабушкой помогли ей, и платье получилось просто прелесть, — другого такого не найдешь. Розовая тафта, а кругом оборки, оборки с серебряной тесьмой по краешку.

— Ты что, выиграла в лотерее, Дафна? — поинтересовался Дик.

— Это подарок Билла, — сказала Дафна.

— Надо же поддержать честь семьи, раз уж мы выезжаем в свет, верно, Дафна?

Билл сделал вид, что не заметил, с каким раскаянием и благодарностью смотрит на него сестра. К тому же ему хотелось рассеять чувство неловкости у Дика, который не догадался сделать Дафне такой подарок.

— А Дафна ни разу еще не уронила нашей чести, — сказал Дик, почувствовав внезапный прилив нежности к своей очаровательной сестренке, которую он не слишком-то баловал вниманием. — Никто у нас в Калгурли не танцует, как она.

— Ну что ты, Дик!

Дафна знала, что Дик был свидетелем ее позора на балу в «Паласе» и говорит это, чтобы подбодрить ее. Последнее время Дик всюду — на танцах и на теннисе — появлялся с Миртл Лэнгридж, и хотя Дафна недолюбливала семейство Лэнгриджей и, в частности, эту некрасивую вялую девушку, ставшую предметом внимания Дика, она, желая сделать брату приятное, всегда при встречах с Миртл была с ней «ужасно мила», как она это мысленно называла.

Миртл была единственной дочерью управляющего рудником. Отец ее пользовался незавидной репутацией — говорили, что он участвует в крупных сделках по тайной скупке золота и, чтобы замаскировать эти незаконные операции, разносит его по книгам выработанных рудников, выдавая их за действующие. Все это не помешало ему недавно быть избранным в совет директоров компании «Голдн Стар энд Лонг-Вью», где работал Дик, Поговаривали, что мистер Лэнгридж крайне недоволен тем, что Миртл всюду бывает с Диком Гаугом, хотя до тех пор, пока Дик не стал ее преданным поклонником и телохранителем, она вечно сидела одна на балах и вечеринках, устраиваемых молодежью, так как не принадлежала к числу привлекательных девушек и не пользовалась успехом.

Два или три дня спустя Билл одевался перед зеркалом, стоявшим на комоде, намереваясь сопровождать Дафну на бал в Горное училище. Зеркало было маленькое и пыльное, такое же, как комнатка, которую он отгородил себе в конце веранды.

Билл завязывал галстук бантиком, но пальцы его словно онемели и не хотели слушаться — с досады он даже показал язык собственному отражению. Вспоминая, как Салли учила его завязывать галстук несколько лет назад, когда он охотно проводил время с калгурлийской золотой молодежью, Билл подумал, что она не одобрила бы того, что у него теперь получилось. Смокинг, который она подарила ему тогда, стал узок в плечах, а рукава слишком коротки. Билл с удовольствием надел бы свой темно-синий костюм, который гораздо лучше сидел на нем, но это огорчило бы Дафну: ей было бы неприятно, что он не хочет принарядиться, отправляясь с ней на бал. Да и бабушка так усердствовала, чтобы он имел достойный вид, — проветрила и отутюжила его черные брюки и смокинг. Впрочем, Биллу все еще казалось, что от них попахивает нафталином.

Теплая улыбка скользнула по его серьезному открытому лицу, когда он вспомнил, сколько волнений было у бабушки с этим костюмом. Она так беспокоилась, что материал не самого лучшего качества и что смокинг будет плохо сидеть. А потом, когда он уехал на Север и сунул костюм в ящик комода, как бережно она извлекла его оттуда.

— Бабушка уверяла, что никто, кроме нее, не сумеет уберечь твой смокинг от моли, — сообщила ему Эйли. От нее же он узнал, что новая рубашка, воротничок и галстук, которые он по возвращении с работы обнаружил у себя на кровати рядом с парадным костюмом, — тоже подарок бабушки.

Билл принял душ, побрился, пригладил упрямые черные вихры бриолином и с каким-то праздничным чувством, точно ребенок, предвкушающий большое удовольствие, волнуясь и в то же время посмеиваясь над собой за это волнение, влез в свои «доспехи для танцев», как он называл вечерний костюм. Прошло много времени с тех пор, как он последний раз был на балу в Горном училище. Этот ежегодный бал считался крупнейшим событием в жизни калгурлийского «света». В студенческие годы Билл никогда не пропускал этого торжества, как и ни одного из развлечений, которые устраивала знакомая ему молодежь. Он танцевал и играл в теннис с сыновьями и дочерьми управляющих рудниками и прочих «столпов» местного общества, стремясь, как и любой из его сверстников, насладиться всеми доступными ему удовольствиями; Тома и Эйли это крайне огорчало, а Салли просто в ужас приходила от легкомыслия внука.

С немалым изумлением прочитала она как-то в газете, что мистер Уилбар Фитц-Моррис Гауг будет шафером на одной фешенебельной свадьбе.

— Если ты хочешь называться Фитц-Моррис Гаугом и блистать в калгурлийском «высшем свете», — колко заметила она, — так научись уж и вести себя соответственно.

Билл принялся уверять, что он вовсе тут ни при чем: он никогда не прибавляет к своему имени Фитц-Моррис. Это, верно, мать девушки, уговорившей его быть шафером у нее на свадьбе, отрекомендовала его так репортерам. Но Салли не унималась. Она стала объяснять ему, как следует вести себя молодому человеку из хорошей семьи, как он должен кланяться и стоять, с какой подчеркнутой почтительностью обращаться к родителям жениха и невесты; учила тщательно завязывать галстук, с небрежным изяществом держать в руке одну перчатку, наказывала не теребить ее, не волноваться и не суетиться, если что получается не так, держаться скромно, но уверенно, с чувством собственного достоинства.

Билл посмеялся в душе, вспомнив это, а также и то, как Салли заказала ему тогда смокинг, потому что свадьба была назначена на вечер.

— Не позволю я, чтоб ты выглядел среди них чучелом, — безапелляционно заявила она.

Слава богу, он так и не стал истым щеголем во фраке. Для этого он недостаточно долго вращался в фешенебельном обществе. Конец его пребыванию там положила ссора со стариком Беррименом по случаю забастовки на рудниках. В то время Биллу очень нравилась Люсиль Берримен, и он думал, что сердце его навеки разбито, когда Люсиль объявила, что не желает знать его, потому что он отказывается порвать с Томом и бастующими рудокопами. Вот тогда-то Билл и швырнул в ящик свой смокинг с черными брюками и забыл и думать о них. А вскоре после этого он отправился на Север. С тех самых пор, да и потом в Сиднее, он все больше и больше увлекался политикой и вопросами борьбы пролетариата. Это настолько захватило молодого человека, что у него уже не было ни времени, ни желания вести рассеянную светскую жизнь.

Но сегодня он с нетерпением ждал вечера: так приятно повеселиться, потанцевать, снова почувствовать себя молодым и беззаботным. Сначала он чуть ли не по обязанности пообещал Дафне пойти с ней в Горное училище — ему хотелось, чтобы Уолли О'Брайен знал, что с Дафной нельзя обращаться, как с игрушкой. А потом, когда Уолли перестал уже занимать его, Билл пришел к заключению, что надо постараться превратить этот бал в своего рода реванш для Дафны; кроме того, пусть все видят, что девушку есть кому защитить. Однако сейчас он прежде всего думал о том, что там будут Пэт и Пэм. Как-то он с ними встретится? Ведь все калгурлийское общество будет следить за каждым движением сестер. Возможно, Пэдди Кеван — черт бы его побрал! — явится вместе с ними. И уж во всяком случае там будет кое-кто из его прихвостней, а они непременно передадут Пэдди все, что только может интересовать его. Билл спрашивал себя, осмелится ли он пригласить Пэт танцевать. Всякий раз, как он вспоминал о ней, неудержимое волнение охватывало его. Биллу уже казалось, что он носится по залу в каком-то забытьи, ощущая трепет оттого, что изящная фигурка Пэт покоится в его объятиях, а ее золотистые волосы почти касаются его лица. Какой вздор, сурово оборвал себя Билл. Он не допустит, чтобы эта девчонка вскружила ему голову. Слишком в ней много показного — он этого не любит; да и трудно поверить, чтобы ее в самом деле интересовало что-то из того, что так важно и дорого ему. И тем не менее на лице его, отражавшемся в зеркале, промелькнула озорная, мальчишеская улыбка — Пэдди или не Пэдди, а он рискнет потанцевать с Пэт, если, конечно, она не против.

«Эх, и уродливая же рожа, — сказал он своему отражению, — плоховаты твои делишки».

Дафна была очаровательна в своем новом туалете, столь же очаровательна, как и в тот вечер, несколько недель назад, который так плачевно для нее кончился. Платье окружало ее пышными складками шуршащего розового шелка; из-под длинной юбки выглядывали серебряные туфельки, а в волосы она приколола розу. И все же, глядя на сестру, Билл подумал, что разрыв с О'Брайеном отразился на ней куда сильнее, чем можно было ожидать: от прежней ее задорной беспечности не осталось и следа. Но Дафна ни за что не признается, как ей больно, она делает неимоверные усилия казаться такой же веселой и беззаботной, как всегда.

Эйли и Том радовались, что молодые люди вместе едут на бал, и любовались ими до тех пор, пока не прибыло заказанное Биллом такси.

— Да у тебя, Билл, сегодня все чин чином, — заметил довольный Том.

— Еще бы! — подмигнул ему Билл. — Не часто приходится сопровождать на бал самую красивую девушку в Калгурли.

В пыльном, запущенном зале городской ратуши было шумно и празднично в этот вечер. По стенам, освободив для танцев зеркальную гладь натертого до блеска паркета, стояли шпалерами молодые девушки и дамы, их голые руки и плечи сверкали из-за черных фраков и смокингов суетившихся вокруг них мужчин. Яркий свет ложился радужными бликами на золотисто-коричневые, зеленые, розовые, лиловато-сиреневые, белые, голубые платья дам. Пронзительные завывания оркестра дробили эти соцветия на составные части и снова свивали в прихотливые узоры, и все это скользило в одном, в другом направлении, кружилось, мешалось и вновь застывало вдоль облупленных стен в ожидании нового танца.

Билл с улыбкой глядел на эту картину, напоминавшую ему произведения современной живописи, с которыми Пэм знакомила Динни.

Обычно, когда на приисках устраивались какие-либо сборища, мужчин бывало больше, чем женщин, но сегодня на бал пришли и состоятельные горожане с женами и дочерьми, чтобы своим присутствием почтить столь выдающееся событие в жизни местного общества. И потому женщины оказались в большинстве: куда ни глянь — всюду головки в волнах перманента, молодые и старые лица, тщательно подгримированные, чтобы казаться лучше, платья по последней моде, облегающие стройные или расплывшиеся фигуры.

Забавно было наблюдать, как даже и тут каждая группа и клика держалась обособленно, страясь не смешиваться с другими, и только танцы объединяли всех — в зале раздавался дружный топот и усердное шарканье. Тесно сбившись в кучу, пары вертелись и кружились, охваченные порывом неудержимой веселости.

Шумное веселье, наполнявшее старый зал, увлекло и Билла. Он танцевал с Дафной и ее подругами под самоотверженный гром и завывания духового оркестра, наслаждаясь бездумным скольжением по паркету в одном ритме со своей партнершей, чьи сияющие глаза и духи заставляли все его чувства трепетать от удовольствия — невинного удовольствия, в котором он себе так долго отказывал.

То и дело кто-нибудь из прежних приятелей здоровался с ним. Он узнал Люсиль в полнотелой матроне, танцевавшей со своим мужем — толстым биржевым маклером, но она не узнала Билла. Время от времени мимо проносилась Дафна, увлеченная разговором с кем-нибудь из своих поклонников. В перерывах между танцами ее окружала толпа оживленно болтавшей молодежи, и где-нибудь рядом непременно стоял Стив Миллер. Он не отходил от Дафны ни на шаг, а когда она танцевала с другими, не сводил с нее глаз, следя за выражением ее сияющего лица. И по тому, как вздрогнул Стив и опасливо глянул на Дафну, Билл понял, что в зале появился Уолли О'Брайен. А с ним Пэт и Пэм.

Они прибыли с опозданием, как раз перед танцем, который должны были исполнять вдвоем. Их появление в костюмах испанских танцовщиц произвело фурор. В широких юбках золотистого шелка, в черных шалях с длинной бахромой, расшитых крупными красными розами и красиво задрапированных вокруг талии и бедер, в черных кружевных мантильях, наброшенных на волосы, заколотые высоким узорчатым гребнем, девушки казались экзотическими цветами, каким-то чудом перенесенными в убогий пригородный сад.

«Дочки Пэдди Кевана!» — зашептали вокруг, и от этого шепота, пробежавшего по залу, в Билле вспыхнула злоба против Пэдди, хотя тот, к счастью, не сопровождал сестер.

Выйдя на середину зала, Пэт и Пэм начали свой танец. Пышные юбки вызывающе развевались при каждом повороте, стройные тела то соблазнительно сгибались до земли, то выпрямлялись, и девушки горделиво плыли по паркету под щелканье кастаньет, притопывая красными каблучками. Дикая грация этой пляски многих шокировала, но и многих привела в восторг.

Едва барышни Гэджин, отыскав свободные стулья, уселись в дальнем конце зала, мужчины окружили их кольцом. Пэт и Пэм снисходительно принимали поклонение своих воздыхателей, а когда снова зазвучала музыка, пошли танцевать с Тоби Доусоном и Кимом Линдсеем.