Помоги проекту - поделись книгой:
— Дядя Густав — это мой дядя, который сорок лет назад уехал в Новую Зеландию, но он очень привязан к родине и уже давно собирается с детьми и женой сюда'—повидаться:
— Ну и что? — спросил Ханси. Он не улавливал, какая тут связь.
— Пока до тебя дойдет, сто лет пройдет! — воскликнула Фанни. — Раз он приедет, он же и будет командой Новой Зеландии! А так как дядя Густав за проведение чемпионата мира в Верхнем Дуйберге, то счет два один в нашу пользу, и этим из Альпийского Колена деваться некуда!
— А этот Густав, дядя новозеландский? Он разве имеет представление о дуйболе?
— Ханси, — сказала Фанни, — ты так ничегошеньки и не понял! Он, приедет не выигрывать, а как третий участник!
— А-а, — протянул Ханси. Постепенно вся история прояснялась. Чертыхаясь, он включил дуло и погнал свою пену поперек поля сквозь петляющий частокол флажков.
—
Дядя Густав пообещал. Он заверил, что прибудет с тремя сыновьями, женой и дочкой. А под видом председателя общества «Погонщики пен, Окленд, Новая Зеландия» он проголосовал за проведение чемпионата мира 15 марта в Верхнем Дуйберге. Верхний Дуйберг проголосовал за то же.
Альпийское Колено вынуждено было, волей-неволей и скрипя зубами, дать согласие. (Дядя Густав свалился на них как снег на голову!)
Верхний Дуйберг готовился к бою, а Ханси придумал одну штуку. Он высверлил, а затем вырезал в своей пене конусообразное отверстие. Дыра составляла 5 сантиметров (в диаметре) на 8 сантиметров (в глубину). Когда Ханси наводил воздушную струю точно в эту дырку, то шар делался намного послушнее и проще в управлении и скорость развивал гораздо более высокую. Чтобы никто этот фокус не рассекретил, Ханси придумал еще одну уловку. Он выкрасил выемку шара в ярко-красный цвет, а саму пену разукрасил ярко-красными пятнами с дырку величиной. Определить, где пятна, а где дырка, было почти невозможно. Ханси и сам с первого взгляда путался.
А пока суд да дело, Тита Низбергер получила от Марианны такое письмо:
«Дорогая Тита,
Послезавтра чемпионат мира. Волнуемся все зверски. У нас даже комитет по выработке правил есть. В него входят один нейтральный бургомистр, два спортивных журналиста и почтальон. Они составили четкий свод правил. Заостренные нагрудники и подвески типа хвостового плавника запрещены, число шипов на каждой ноге — не более двенадцати. Перед забегами дула будут проходить контроль, чтобы исключить возможность надувательства, если кто захочет смухлевать и вмонтирует в дуло более мощный моторчик.
Намечено три старта: забег по пересеченной местности, слалом и альпийская горка. Будут определены победители на отдельных дистанциях и в комбинации. Мужчины и женщины стартуют раздельно Таким образом, всего чемпионов может быть восемь. Папа заказал восемь кубков. От нас стартуют Ханси, господин пастор и Губерт, Фанни, мама и я. Из команды Альпийского Колена я знаю — по газете — только близнецов. Другие имена не говорят мне ровным счетом ничего. Кто побежит за новозеландцев, пока неизвестно.
Они прибудут сегодня вечером. Завтра вечером ждем радио, телевидение и прессу.
На время мирового первенства здесь повсюду установлены особые цены. На все, что покупается и продается. У нас в ресторане они выросли вдвое.
Ханси в блестящей форме, ничего не скажешь, хоть и тренируется из-под палки.
Наверное, он и вправду гений.
Жители Верхнего Дуйберга, по выражению господина Харчмайера, «все как один» работали на чемпионат мира. Телефоны трезвонили с раннего утра до позднего вечера: каждую минуту просили то забронировать номер на сутки, то заказать обед для автобусной группы. Журналисты интересовались талонами для прессы на круглосуточное питание и заранее договаривались о сроках возможного интервью с Ханси.
Прибавьте сюда уйму поставщиков, обрывавших телефонные провода. Им не терпелось всучить свой товар потребителю. Они обрабатывали Тюльмайера, внушая, что ему без 100 000 штук красных подвесочных лент либо 20 000 кофейных чашечек с надписью «Съездил в горы — выиграл годы» не обойтись.
Рогмайер, Быкмайер, Волмайер, Козмайер, Свинмайер, а также Курицмайер на одну ночь перед чемпионатом решили перебраться в стойла для скота, а также в курятник. В их комнатах на их хороших кроватях должны были ночевать за хорошие деньги хорошие гости чемпионата мира.
Тюльмайер весь верхний этаж отвел под покои для дяди Густава и его Погонщиков Пен, которые ожидались к вечеру. Входную дверь он украсил гирляндой из еловых лап и красных лент Под ними висело приветствие:
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ВЕРХНИЙ ДУЙБЕРГ ВСЕМ ПОГОНЩИКАМ ПЕН!
Двое репортеров загодя добрались до Верхнего Дуйберга и теперь, сгорая от нетерпения, ждали новозеландскую команду, чтобы первыми запечатлеть ее на пленке и разослать фото по газетам. Так они прождали, сгорая от нетерпения, до полуночи, с ними вместе ждал и сгорал господин Тюльмайер и весь совет общины. Но Погонщики Пен не объявились.
Тут уж господин Тюльмайер (а с ним вместе поголовно весь Верхний Дуйберг) не на шутку взволновался. Глубокой ночью господин Тюльмайер дозвонился до столичного аэропорта и спросил, не садилась ли в последние несколько часов машина из Австралии, а если нет, не прилетало ли днем рейсовым самолетом из Австралии семейство Тюльмайер из Новой Зеландии. Девушка из аэропорта ответила, что господину Тюльмайеру надо дождаться утра, она вообще о таких вещах знать не знает.
Господин Тюльмайер лишился сна. Он ворочался в постели со спины на живот, с живота на спину. В шесть утра он снова позвонил в аэропорт, но там снова ответила девушка, которая «вообще о таких вещах знать не знает». К восьми служащих в аэропорту значительно прибавилось; господина Тюльмайера отфутболивали из отдела в отдел. Десять раз его пересоединяли. Наконец, он попал в искомое место. Искомое место изрекло:
— Сожалею, господин Тюльмайер, но никакой семьи Тюльмайеров в списке пассажиров, прибывших вчерашним рейсом, не значится.
— И Погонщиков Пен не было? — переспросил господин Тюльмайер.
Некоторое время на том конце молчали. По всей видимости, девушка изучала список, потом она сказала:
— Да, впрочем… да. Шесть мест забронировано Погонщиками Пен. Это известная дуйбольная команда!
У господина Тюльмайера отлегло от сердца.
— Хотя, — прожурчала девушка, — места их пустовали: Погонщики Пен снялись с рейса.
Господину Тюльмайеру опять прилегло к сердцу.
— Вы уверены? — спросил он.
— Более чем! — посуровел девичий голос, и трубку положили. Во время разговора Харчмайер и Лисмайер нервно переминались с ноги на ногу, стоя подле Тюльмайера. Ему не надо было рассказывать, что он узнал. По лицу можно было догадаться, что ничего хорошего.
— Мы прогорели! — сказал Харчмайер.
— Сгорели дотла! — сказал Лисмайер. — Капитально! Тюльмайер убито кивнул.
Поникшая троица вышла на Главную площадь, горестно обвела взором празднично убранную площадь, красно-зеленые коровьи флажки, еловые гирлянды над дверью тюльмайеровского дома, перевитый цветами скульптурный ансамбль и широкий, натянутый через всю площадь от церкви до гостиницы транспарант:
ВЕРХНИЙ ДУЙБЕРГ, СТОЛИЦА ЧЕМПИОНАТА МИРА, ПРИВЕТСТВУЕТ СВОИХ ГОСТЕЙ!
Лисмайер подумал о многочисленных наново обтянутых кроватях, которым суждено остаться пустыми, если чемпионат мира будет отменен А ведь жена его даже по свежему бутону на каждый ночной столик поставила.
Тюльмайер подумал о девятнадцати ящиках с видовыми открытками, которым суждено остаться неотправленными. О двух тысячах кофейных чашечек, расписанных пасторской кухаркой. И еще о семи ларях, набитых подвесками для дул — дополнительный заказ под мировой чемпионат.
Харчмайер подумал в свою очередь о сосисках, лицо его при этом сделалось серым. В подвале ресторана уже не первый день ждали своего часа 1340 пар сосисок. Особо выгодная спецпартия фабрики колбасных изделий. Харчмайер рассчитывал сбыть во время чемпионата мира всю эту прорвищу сосисок. И еще он рассчитывал, что, страстно болея и одновременно поглощая сосиски, никто из гостей чемпионата не обратит внимания на странноватый привкус специй. Чем и объяснялась заниженная цена спецпоставки. Харчмайер вздохнул. Другим-то лучше, думал он. Кофейные чашки и кровати могут по крайней мере подождать. От них не убудет. А сосиски начнут дурно пахнуть Притом вот-вот!
— До небес тухлятиной разить будет! — простонал Харчмайер, В этот момент мимо потрясенной троицы прошествовал господин Низбергер. С женой и детьми приехал он на мировое первенство, чтобы пережить триумф выпускаемых им дул. Ведь кто бы ни вышел победителем, в руках он будет сжимать настоящее низбергеровское Дуло.
Господин Низбергер услышал стенания Харчмайера. Господин Низбергер зла на верхнедуйбержцев не держал. Это они на него держали зло. Он-то как раз охотно ладил бы с ними. Что бы там ни было, клиентами они оставались безупречными, а с безупречными клиентами обходиться следует радушно.
Посему господин Низбергер остановился и спросил:
— Любезный Харчмайер, стряслось что-нибудь, может, я могу как-нибудь помочь?
Харчмайер был до такой степени угнетен убийственной перспективой в виде полного подвала протухших спецсосисок, что начисто забыл, какому врагу изливает душу:
— Новозеландцы не приедут!
— Не может быть! — всплеснул руками Низбергер и слегка по бледнел. Пусть у него и не было подвала, забитого спецсосисками. Но чемпионат мира, транслируемый по телевидению, когда все участники орудуют дулами с его, низбергеровское, маркой, в глазах господина Низбергера представлял грандиозную ценность. Ведь на экране часто и подолгу7 маячило бы его имя и его продукция. Совершенно задаром! (Если учесть, сколько телевидение сдирает за полминуты рекламных врезок, нетрудно догадаться, почему господин Низбергер побледнел, да еще несколько дней назад ему сообщили, будто какой-то электрофабрикант подумывает наладить у себя выпуск дул. Дешевых дул, которые будто бы при том же числе оборотов расходуют значительно меньше энергии.)
Господин Низбергер снова вскричал:
— Не может быть! Потом взял себя в руки.
— Без них никак нельзя! — сказал он, — Немедленно звоним в Окленд!
— Дорого встанет, однако! — пробормотал Харчмайер. Когда у кого-то подвал начинен спецсосисками, которые вот-вот протухнут, того на экономию тянет.
— Плачу я! — сказал Низбергер. (Десять минут связи с Оклендом, Новая Зеландия, обойдутся явно дешевле, нежели самая дешевая телереклама.)
Но до международного разговора дело не дошло. Появилась моторизованная почта — рассыльный Ксавер Калачек на своем мопеде вихрем пронесся между церковью и рестораном и вынесся на Главную площадь. Отдыхающие, поклонники зимнего дуйбола автобусные экскурсанты, местные жители испуганно шарахались в разные стороны.
Ксавер Калачек на полной скорости подлетел к Тюльмайеру и так резко затормозил, что мопед развернуло. Ксавер Калачек вместе с мопедом рухнул на землю, но, падая, все же успел протянуть Тюльмайеру телеграмму.
— Телеграмма Тюльмайеру из-за океана! — выпалил он, задыхаясь, после чего был погребен мопедом.
Тюльмайер распечатал сложенную и склеенную телеграмму. Низбергер, Харчмайер и Лисмайер с любопытством глядели ему через плечо. Они тоже читали текст. Их до того разбирало любопытство, усиленное общим нервозным состоянием, что они не только не дали Калачеку на чай, но даже не вытащили его из-под мопеда, чего Калачек по сей день забыть не может. («Потому у них к людям ни грамма уважения, на своей шкуре испытал», — не раз повторял он впоследствии за рюмочкой.)
Телеграмма из-за океана извещала;
господину тюльмайеру зпт верхний дуйберг тчк прибыть
не можем тчк мальчика скарлатина тчк домашний карантин связи опасностью заражения тчк
Телеграмма дрожала в дрожащих руках Тюльмайера. Теперь всем все стало ясно. Теперь ясно стало, что все кончено. Верхнему Дуйбергу теперь хана! (Так по крайней мере казалось Тюльмайеру.)
Но господин Низбергер вытащил телеграмму из пляшущих пальцев Тюльмайера. Он порвал ее на множество мелких клочков и бросил все эти мелкие клочки в урну, стоявшую рядом со скульптурным ансамблем.
— Хм, мужики, — молвил господин Низбергер, — мужики, никакой телеграммы не было!
— То есть как? — обалдело спросил Харчмайер.
— Мужики, — молвил далее господин Низбергер, — телеграммы вообще не было в природе, ни-ко-гда!
— Но она как-никак еще там! — Лисмайер указал на урну.
— А хоть бы и так, — сказал Низбергер тихо, но веско, — мы это забудем, мы этого не видели!
— Но я и сейчас ее вижу, — сказал Тюльмайер.
— Тогда вовсе не гляди в ту сторону! — потребовал Низбергер. — Все вы, трое, должны о телеграмме забыть!
Господин Низбергер откашлялся и сказал:
— Поскольку у меня созрел план!
— Не собрать ли совет общины? — спросил Харчмайер. Низбергер энергично замотал головой и замахал на него руками.
Ему думается, сказал он, это только повредило бы делу. Хоть план его по сути очень славный и очень добрый, но господину пастору и господину учителю он может не показаться.
— У этих, поди, сосиски не пропадают! — выкрикнул Харчмайер.
— То-то и оно! — подхватил господин Низбергер, затем четверо господ проследовали к ресторану и поднялись по лестнице в жилые комнаты семейства Харчмайеров.
Ханси вышел на Главную площадь в тот самый миг, когда Ксавер Калачек рухнул с мопедом на землю. Он помог Ксаверу Калачеку выбраться из-под мопеда, отряхнул грязь с его брюк, а затем уселся на левую чашу для цветов, входящую в многофигурный памятник. Он слышал все, о чем говорили четверо мужчин. Правда, заглянуть Тюльмайеру через плечо он не мог. Поэтому о содержании телеграммы не догадывался. Однако чем-то все это показалось ему подозрительным! А особое подозрение внушало Ханси то, что четверо господ не захотели позвать на разработку плана ни господина пастора, ни господина учителя. Видно, план был уж очень коварный! Но еще более подозрительно, думал Ханси, что четверо господ направились не в ресторан, а в квартиру Харчмайера. Видно, это дьявольски коварный план, который нельзя обсуждать за кружкой пива!
Ханси подошел к урне. Он выгреб из нее все маленькие бумажные обрывки, какие удалось там обнаружить, сунул их в карман и помчался домой, к себе в комнату. Убрал со стола альбомы с фотографиями горнолыжников, фантики от жевательной резинки с изображением победителей кубка мира в скоростном спуске и разложил перед собой все бумажные клочочки. Некоторые он забраковал: те, что были либо от пакетиков со сладостями, либо от билетов на спусколифт.
Всего набралось более двадцати телеграммных обрывков. Как Ханси ни бился, получалась не нормальная фраза, а что-то невразумительное:
ПРИБЫТЬ НЕ ЕМ СТЬЮ РАЖЕНИЯ ГУСТАВ ЩИК ПЕН
Ханси сам себе сказал:
— Какая разница, что там было еще. В любом случае дядя Густав приехать не может; это в свою очередь означает, что иностранной команды нет как нет и, следовательно, чемпионат мира должен быть отменен. Это и ежу ясно.
Ханси негромко присвистнул. Рядом с его комнатой была родительская спальня. Там-то и уединились Харчмайер и компания. Через стенку до Ханси доносилось лишь невнятное бормотание, ни одного слова разобрать было невозможно. Ханси приложил ухо к стене. Теперь отдельные слова прослушивались четко, но смысл по-прежнему не прояснялся. Он услышал: Козмайер, переодеть, одна нога — здесь, другая — там, Курицмайер, попытка не пытка, дочь Свинмайера…
Пока Ханси все еще ломал себе голову над тем, какие такие планы строил его отец в отношении Свинмайера, Курицмайера и Козмайера, мужчины вышли из спальни. В прихожей, перед самой дверью Ханси, они раскланялись и Харчмайер громко крикнул:.
— Ханси, Ханси! Ханси открыл дверь.
— Что случилось? — спросил он.
Он думал, отец хочет посвятить его в свои планы. Не тут-то было. Харчмайер сделал ему втык:
— Ты почему это дома околачиваешься? Делать больше нечего? Сию же секунду на тренировку, сию же секунду, живо, живо!
Ханси так и подмывало выдать отцу прямо в лицо все, что он знает и о чем догадывается, но у него хватило ума промолчать. Он лишь вяло промямлил:
— Ладно, ладно, иду, иду, ага, ага!
У перил Ханси оглянулся, посмотрел на отца голубиным взором и спросил:
— А что… Погонщики Пен уже здесь?
Ханси не сводил глаз с отца, но господин Харчмайер и бровью не повел.
— Сегодня вечером будут здесь!
— А во сколько?
— Много будешь знать, скоро состаришься! — повысил голос Харчмайер. — А ну живо на тренировку!
Спускаясь по лестнице, Ханси пробормотал как бы сам себе, но чтоб слышал отец:
— Хочется верить, они и в самом деле приедут, а то ведь мало ли что случиться может!
— Сию же секунду заткнись! Сию же секунду! — прогремел сверху Харчмайер. — Не то так взгрею, своих не узнаешь!
Ханси тихо улыбнулся и вышел на улицу. Он был на все сто уверен, что его не взгреют. Претендентов на чемпионское звание не бьют! И еще теперь он был на все сто уверен: затевается нечто в высшей степени странное, иначе его отец не завелся бы с пол-оборота.
Тюльмайерова Фанни, разумеется, уже давно крутилась на большой поляне. Она успела пройти трассу альпийской горки — вверх по тягуну, что за кладбищем, и семь раз отмерить размеченную господином учителем дистанцию слалома. При этом господин учитель бешено подстегивал ее и фиксировал в тренировочном дневнике время по отрезкам.
— Абсолютный рекорд трассы, Фанни! — нахваливал господин учитель.
Фанни умирала от гордости, пока на поляне не появился Ханси со своей пятнистой пеной и не продемонстрировал такой искрометный слалом, что у Фанни в глазах потемнело. Она с трудом сдерживала слезы.
— Не горюй, Фанни, — утешал ее господин учитель, — Ханси ведь уникальный самородок, с ним никто тягаться не может. Лучше порадуйся, что именно на нас снизошла благодать в лице такого гения!
Что-что, а это Фанни понимала отлично, но легче от этого не было. Скорее наоборот.
Поделиться книгой: