Ненавидеть нельзя любить

– Осторожно, скользко!

Он успел подхватить Ольгу под руку и больше уже не отпускал.

Она молчала, иногда судорожно вздыхая. Проходя под редкими фонарями, Валерка всматривался в ее лицо. Его поразили потухшие, словно вылинявшие глаза.

– У тебя что-то еще случилось? Ты ведь расстроилась не только из-за Эльвиры…

Ольга остановилась, выдернула свою руку и поднесла к лицу. По щеке катилась одинокая слеза.

– Пожалуйста, не плачь! – испугался он.

– Не буду, – пообещала она неуверенно, вытирая слезинку. – У меня столько всего случилось за эти два дня, что не знаю, с чего начать.

– Моя бабушка в таких случаях говорит – начинай с конца. Ну это, как клубок, – заволновался он отчего-то, – берешь за кончик ниточки и начинаешь разматывать.

– У тебя есть бабушка?! – Голосок Ольги ожил, глаза заблестели.

Валерка удивился:

– Целых две. Одна живет в Ярославле, мамина мама. Она преподаватель экономики. С виду суровая, но меня любит и балует. Я хотел к ней поехать, когда родителей сюда перевели, в Армейск, мне не разрешили. А вторая, – с искренним удовольствием рассказывал он, – живет в деревне, под Владимиром. Я к ней раньше на каникулы ездил все время. Она пирожки печет – закачаешься! Корова у нее есть. Проснусь утром, а в доме пирогами пахнет и молоком парным. Говорю сейчас – и к ней хочется. Она такая большая, теплая, уютная, с ней душой отдыхаешь.

Они уже подошли к военному городку. Из морозной темноты выплывали дома офицерского состава, в народе называемые ДОСами. В окнах мерцал голубой свет телевизоров, откуда-то доносились звуки музыки.

– Не хочу домой, – тихо произнесла Ольга.

– Так что случилось-то? – осторожно спросил Валерка.

– Мне всегда хотелось, чтобы у меня были бабушка и дедушка. Как в детских сказках. Но мама детдомовская, она даже не знает, кто ее родители, а отец говорил, что дед с бабушкой умерли еще до моего рождения. Дед был фронтовик, весь израненный, а у бабушки – больное сердце. Отец не любил говорить о них, когда смотрел фотографии в альбоме, мрачнел. Я думала, переживает.

Ольга вздохнула, грустно посмотрела на Валерку.

– А позавчера ночью я проснулась от звонка в дверь. Перевернулась на другой бок и постаралась снова заснуть. Отца часто поднимают по ночам посыльные из части. Сквозь сон слышала, как зло он с кем-то разговаривает, показалось, что голос женский и, точно, не мамин. Но спать хотелось страшно. Утром родители за завтраком сидели какие-то недовольные, перевернутые. Я спросила, не поругались ли. Отец промолчал, мама сказала, что все в порядке. Потом все ушли, а я осталась одна дома. Ну ты же знаешь, в среду физкультура у мальчиков первым уроком, у нас – шестым. Я сидела книжку читала, ждала, когда Элька за мной зайдет. Кто-то позвонил, я подумала еще, зачем она так рано. Смотрю в глазок, а там Степановна, молочница. Видел, наверное, она по утрам молоко во дворе продает.

Валерка согласно кивнул. Он и сам иногда покупал молоко во дворе с машины. Муж и жена, колхозники, привозили в военный городок домашнее жирное, желтоватое молоко. Их все хорошо знали. Валерка видел, как разволновалась девушка, ее настроение передалось и ему.

– Я, конечно, открыла, сказала еще, что мы молоко берем у нее в пятницу, – продолжала Ольга. – Степановна, смущенная, раз пять извинилась, прежде чем вошла. В руках два ярких пакета. Говорит: «Тут такое дело, Оленька. Странное немного. Я не из-за молока. Я с утра пораньше на вокзал поехала, билет дочке на Москву взять, обратный. Она на Новый год домой приехать решила, перед сессией отдохнуть. Ну, значит, подъехали мы с мужем на машине к кассам. Я встала в очередь, а ко мне подходит пожилая женщина, очень красиво одетая, такая интеллигентная, знаешь, породистая. И совсем несчастная. То есть лицо у нее ужас какое расстроенное. Протягивает мне пятьдесят рублей одной бумажкой и говорит, чтобы я не обижалась и помогла ей. Мол, она проездом и сама ничего не успевает, а у нас машина есть. Спросила, знаю ли я, где здесь военный городок. Я ей – конечно, знаю, молоко там продаю. Она аж лицом посветлела. Потом спросила, а не знаю ли я Русановых. Я ей говорю – знаю. Они у меня молоко и сметану с творогом берут два раза в неделю. Девочки их, говорю, дочки, Оленька и Диночка с бидончиками ходят во двор. Тут она вдруг вся белая-белая стала. Я, говорит, бабушка, хочу им подарки на Новый год передать, но у меня поезд через десять минут. Отвезите, будьте добры. Сунула мне пакеты, деньги и побежала на платформу.

Я Степановне говорю, что у нас нет никакой бабушки, все умерли. Она совсем смутилась, подумала и сказала, что ее дело передать, а бабушка может быть и двоюродной, хотя ей кажется, что я очень похожа на эту женщину. Засуетилась и ушла. Я пакеты принесла в комнату и вытряхнула на постель. Там в каждом оказались свитер, шарфик и шапочка, только цвета разные – зеленый и голубой. Очень красивые. Потом маленькие бархатные коробочки. Я открыла, а в них – красивые серебряные сережки. В одной – с зеленым камешком, в другой – с голубым. И открытка новогодняя: „Дорогие Олечка и Диночка! Я поздравляю вас с Новым годом. Счастья вам, мои девочки. Жду в гости. Ваша бабушка“, а ниже адрес и телефон.» Оля замолчала, словно выдохлась.

– И что? Что ты дальше сделала? – не выдержал Валерка.

– Дальше. Дальше я открыла альбом и нашла фотографии папиных родителей, потому что мама как-то обмолвилась, что я похожа на бабушку с папиной стороны. Посмотрела. Похожа. Потом позвонила маме, рассказала ей обо всем, спросила, что это значит. Мама почти сразу пришла домой, с работы отпросилась.

Ну, в общем, поговорили мы. Она сказала, что это действительно папина мама. Но он с ней очень давно перестал общаться. Мне было два года, я не помню этой ссоры. Дело в том, что у дедушки был инсульт, и он после этого долго лежал парализованный. Совсем как растение. Бабушка ухаживала за ним, а когда он умер, через три месяца вышла замуж за его ученика-аспиранта, который моложе ее на семь лет. Папа ей этого не простил. Он порвал приглашение на свадьбу и сказал, что мать для него тоже умерла. – Ольга вздохнула, помолчала и добавила:

– Представляешь, оказывается, бабушка вынянчила меня. Мама доучивалась в институте, а бабушка уволилась с работы, чтобы за дедом ухаживать. Ну и со мной возилась. А я совсем ее не помню.

Валерка не знал, что и сказать. У него была очень дружная семья, в которой бабушек почти боготворили. Он привык, что они были всегда, и гнал от себя мысли об их возрасте.

– Мама сказала, что отец взбесится. Оказывается, тогда ночью приходила бабушка, и он ее не принял. Она, наверное, ночевала на вокзале. Представляешь, не пустить в дом родную мать! Это каким же надо быть жестоким. Я спросила у мамы, выходит, случись мне оступиться, сделать что-нибудь не по его, меня он тоже выгонит из дома? Мама расплакалась.

Мне ее стало жалко, я предложила ничего не говорить отцу, но она сказала, что, если он вдруг узнает об этом от посторонних, будет беда. Тогда я попросила спрятать сережки, чтобы хоть что-то осталось от бабушкиного подарка, положить их нам под елку, он не узнает, откуда они. Мама с трудом, но согласилась. Я спрятала коробочки и ушла в школу. А вечером был жуткий скандал. Папа сказал, что отправит все обратно, что никогда не позволит этой безнравственной женщине переступить порог его дома. А я сказала, что это его выбор, он может поступать, как хочет, а я хочу познакомиться со своей бабушкой, и он мне не помешает. И еще сказала, что когда я закончу школу, поеду учиться в Ленинград. Я думала, он убьет меня. Потом он закрылся в спальне и больше ни с кем не разговаривал. А сегодня утром забрал пакеты и молча ушел на службу.

– А как Дина, твоя сестра, отнеслась ко всему этому? – спросил Валерка, который несколько раз в школе видел младшую сестренку Ольги и удивлялся, как же они не похожи.

– А что Дина? Она еще совсем ребенок, ей всего тринадцать. И потом она обожает папу, любимая его дочка, очень на него похожа. Он ждал сына, Димкой хотел назвать, а родилась опять девочка. Но зато она, как и он, лучшая спортсменка в школе, ездит с ним на рыбалку и ходит в спортклуб играть в теннис. Для нее папа – это все. Она ему ни в чем не перечит. Это я такая неудачная уродилась: похожа на провинившуюся мать. – Оля грустно улыбнулась. – И со спортом не дружу. Я только в этом году попала в школьную команду по баскетболу, и то из-за роста. А так, когда мяч беру, мне неприятно, он грязный, потом воняет. В общем, как говорит наша Зоя, «умирающий лебедь».

– Неправда, ты царевна-лебедь, – перебил ее Валерка. – А бабушке ты должна позвонить, успокоить ее, что ты не согласна с отцом, считаешь, что он не прав.

– Я уже думала об этом. Адрес и телефон я запомнила. Но если отец увидит, что был звонок в Ленинград… Даже не знаю, что будет.

Ольга выглядела такой несчастной и измученной, что у Валерки от жалости заболело в груди.

– Мы позвоним с переговорного пункта. У меня есть припрятанные деньги, с подарков на день рождения остались. Пойдем завтра и позвоним, поздравим с Новым годом. – Он обрадовался, увидев, как вспыхнули ее глаза.

– Валерка, какой же ты молодец! Почему мне это не пришло в голову! – От восторга она обхватила его шею руками и тут же, испугавшись, отстранилась. Валерка поймал ее руки и не отпустил их, удерживая на своих плечах. Они оказались слишком близко друг от друга. Прямо в лицо испуганно смотрели ее глаза, и губы, чуть припухшие от плача, тоже были очень близко. Их невозможно было не поцеловать. Валерка почувствовал солоноватый привкус ее слез, и у него перехватило дыхание от восторга. Ее губы дрогнули, отвечая на поцелуй, и в этот миг он осознал, что такое счастье, на долю секунды открыл глаза и увидел, как сверху сыпятся кристаллические звезды крупных снежинок. Небо словно распахнуло свои объятия. Казалось, время остановилось. И очень хотелось, чтобы счастье, захлестнувшее их обоих, было бесконечным.

Глава 3

– Проходите, Ольга Александровна! – хриплым от волнения голосом произнес Немировский. Секретарь удивленно посмотрела на него, медленно подняв голову. Похоже, она не почувствовала того напряжения, которое вмиг наэлектризовало воздух в приемной. Ее всего лишь смутило, что новый начальник обратился к заезжей гостье по имени. Журналистка встала и с очень прямой спиной прошла в распахнутые перед ней двери. Она подошла к столу, без приглашения отодвинула стул и решительно села.

Немировский плотно закрыл дверь и присел на стул, стоящий рядом.

– Как бы ты не бегала от меня, от судьбы не уйдешь, – попытался он весело начать разговор. Но в следующее мгновение, встретившись с ее сухим неприязненным взглядом, осекся, понимая, что тон выбрал неправильно.

Стараясь сдержать дрожь пальцев, она спокойно ответила:

– Ну, во-первых, не судьба, а нелепая случайность, а во-вторых, я не бегала от тебя, а избегала общения, это разные вещи.

– Долго избегала, даже в родной город к родителям не приезжала десять лет, – усмехнулся Валерий, стараясь скрыть растерянность.

Ольга сцепила пальцы так, что почувствовала боль, это помогло вернуть равновесие. Она внимательно посмотрела на своего собеседника – стоит ли возражать ему. Она действительно почти прервала связь с любимым городом. Очень мало общалась с родителями. И пошла на этот шаг осознанно. Только однажды Ольга все-таки не сдержала данного себе слова не приезжать в Армейск. Позвонила мама и, рыдая, сообщила, что у отца был инфаркт, его еле спасли, сейчас угрозы для жизни нет, его уже выписали, он лежит дома, но впал в глубокую депрессию, ни с кем не разговаривает и отказывается принимать пищу.

– Оленька, я боюсь, что он умрет, а вы так и не помиритесь… И Кирюшу мы до сих пор не видели, – причитала мать.

Кириллу тогда только исполнилось пять лет. Он сидел рядом с ней на диване и внимательно смотрел темно-вишневыми глазищами, обрамленными иссиня-черными ресницами. Везти сына в Армейск – безумие, однако слыша жалобный голос мамы, она понимала – поездки не избежать.

Можно было лететь самолетом, но Кирюшка, обожавший паровозы, уговорил ехать на поезде. К тому времени Ольга уже вышла на свою безумную работу и мучилась из-за того, что очень редко бывает с сыном. Всю дорогу в теплом купе, где им повезло ехать вдвоем, они читали сказки и играли в детское лото, изредка поглядывая в окно на заснеженные просторы.

В Армейске все было по-прежнему. Город, скрыв под белым покрывалом зимы свои недостатки, казался маленькой чистой игрушкой, которая так дорога выросшему дитяте. Трехкомнатная родительская квартира показалась Ольге тесной и какой-то заброшенной – дети выросли, разлетелись, образовалась не заполненная пустота. Больной отец, увидев Кирюшку, в первый момент обрадовался, оживился, но потом, понаблюдав за внуком, не сказав ни слова, помрачнел. Ольгу он и вовсе встретил сурово, буркнув:

– Явилась, наконец, вспомнила…

Утомлять его было нельзя, да и ссориться не хотелось.

Даже один вечер в родной семье дался Ольге с трудом, и, засыпая, она подумала, хорошо бы уехать в Ленинград прямо завтра.

На следующее утро после завтрака они с Кирюшкой вышли прогуляться во двор. Малыш принялся строить снежную крепость, а Ольга, помогая ему, оглядывала двор, в котором выросла. Здесь тоже казалось все каким-то мелким и убогим. Качели были поломаны и выделялись черным пятном на фоне нетронутой белизны снега. Наверное, она не права. Ей не хотелось сюда ехать, поэтому все так раздражает. Прошло всего-то пять лет, а пропасть между ней и родным домом образовалась огромная.

Неожиданно резкий толчок в спину чуть не свалил Ольгу на землю. Ее захлестнул панический ужас, но тут же холодный мокрый нос уткнулся в щеку, а горячий шершавый язык облизал лицо.

– Дик! – восторженно завопила Ольга, моментально забыв о своей хандре. – Ах, ты, пес! Замечательная, самая чудесная собака! Ты меня не забыл? Я тоже часто тебя вспоминала.

Огромная немецкая овчарка скакала вокруг, словно шаловливый щенок. Первые секунды восторга прошли, и Ольга растерянно огляделась, понимая, что Дик один гулять не будет, где-то должен быть кто-то из хозяев. И действительно, из глубины двора спешила, семеня, чтобы не поскользнуться, Марина Ивановна Немировская, хозяйка Дика и мама человека, который предал ее пять лет назад.

– Оля! Девочка моя! А я перепугалась, Дик вырвался, бросился бежать, я за ним, скользко, не успеваю, вижу, прыгает на кого-то. – Женщина была искренне рада встрече. Взяв девушку за руку, разглядывала ее, осторожно поворачивая и не решаясь расцеловать:

– Как ты хороша! Просто красавица!

– Здравствуйте, Марина Ивановна, я тоже рада вас видеть…

– Мама, можно мне погладить собаку? – раздался рядом голос сына. Кирилл уже гладил Дика, и пес настороженно принимал его ласки, кося глазом на Ольгу. – Ты знаешь его? – спросил мальчик, сверкая улыбкой. Марина Ивановна, глядя на Кирилла, становилась все бледнее.

Ольга замерла, увидев картинку, словно со стороны. Румяный темноглазый мальчик улыбается во весь рот, счастливый от встречи с большой собакой, а рядом стоит пожилая женщина и с ужасом узнает в его лице черты своего сына.

– Кирюша, пойдем домой, дедушка уже проснулся. До свидания, Марина Ивановна, приятно было увидеться.

Она схватила мальчика за руку и потащила к своему подъезду.

– Но, мама, ведь ты сама целовалась с этой собакой, а мне не разрешаешь даже погладить! – возмутился Кирилл.

– Оля, как же так? Он ведь вылитый маленький Валерка! – пришла в себя Немировская.

– О чем вы, Марина Ивановна? Кирюша похож на своего отца, – возразила Ольга, быстро захлопнула тяжелую дверь подъезда и с трудом перевела дыхание. Соседка осталась посреди двора. Похоже, она была на грани обморока.

Тем же вечером Ольга вместе с сыном покинули Армейск, так и не получив прощение отца.

Отгоняя воспоминания, Ольга тряхнула головой. Она почувствовала, что на смену растерянности приходит злость, очень давно загнанная в глубь сознания.

– Валерий Кириллович, я приехала по заданию редакции газеты. Мне бы хотелось начать работать…

– Ну что ж, – взгляд Немировского стал жестким, – давайте работать, Ольга Александровна Русанова. Насколько я помню, вы свою фамилию при заключении брака не меняли.

Ольга промолчала.

Следующий час они действительно плодотворно работали, избегая смотреть друг другу в лицо.

Записав все, что ее интересовало, сбросив на дискету полученный материал, Ольга с облегчением вздохнула: удастся уехать сегодня. «Скорей бы сбежать отсюда! – думала она. – Как можно скорее…»

– Я думаю, что наше сотрудничество можно считать удачным, – донесся до нее до боли знакомый голос. – Может быть, вы хотели бы сделать какие-нибудь фотографии?

– Да, конечно, – очнулась она. – Я кое-что сбросила себе из ваших архивов, но неплохо было бы снять на плацу курсантов. Хотя бы издали…

– Не проблема. Вас проводят. – Он старался говорить официально.

Ольга посмотрела на его руки. Когда-то, очень давно, эти руки расплетали ее длинную косу, ласкали шею и плечи, а она, замирая от удовольствия, шептала ему на ухо: «У тебя такие нежные красивые руки. Тебе бы хирургом быть…» Он фыркал, сдерживая смех, смотрел на свои ссадины и мозоли и шептал ей в ответ: «Ты у меня фантазерка…» Это было в какой-то другой жизни. В прошлом. Сейчас его длинные пальцы нервно мяли сигарету, и только это движение выдавало его волнение.

«Интересно, давно он курит? – подумала Ольга и тут же рассердилась на себя: – Какое мне дело? Этот человек ушел из моей жизни десять лет назад. Навсегда».

Она резко встала, с шумом отодвинув стул.

– Спасибо за помощь, Валерий Кириллович. До свидания. – И, стараясь держать ровно спину, направилась к выходу.

В тот момент, когда она открывала тяжелую дверь, ее настиг вопрос:

– Зачем ты постриглась, Русик?

Ладонь, державшаяся за бронзовую ручку, дрогнула, плечи упали. Она почувствовала себя абсолютно беспомощной. «Только не оглянуться, только не посмотреть в его глаза!» И снова натянулась как струна.

– Так удобнее, – бросила сухо в ответ и быстро вышла в тесную приемную. На улицу буквально выбежала, с трудом переводя дыхание.

Нет, стрижка не была удобнее. Ольга словно снова увидела, как кромсают ее шикарные длинные волосы безжалостные блестящие ножницы. Тогда она спасалась от отчаяния, пыталась навсегда оторвать от себя прошлое, которое вцепилось клещами жестокой памяти и не хотело отпускать. Пышные русые пряди падали на пол в маленькой привокзальной парикмахерской, устилая все вокруг, а она, глядя в зеркало сухими больными глазами, слушала, как ужасно громко щелкают ножницы, издававшие противный лязгающий звук, и думала только об одном, – где найти силы, чтобы жить дальше. Больше никто не называл ее Русиком, ласковым прозвищем, которым окрестили ее школьные друзья.

– Товарищ подполковник приказал вас проводить на плац, – рядом с Ольгой возник курсант. Она посмотрела на него, ничего не понимая. Тряхнула головой, пытаясь собраться с мыслями.

– Да, конечно. Пойдемте.

Ольга достала из сумки солнечные очки и поспешила спрятать за ними глаза.

Уже через час она складывала вещи в сумку, судорожно продумывая, в какой последовательности сделать необходимые звонки по телефону. Ольга не могла справиться с нервной дрожью, зубы выбивали звонкую дробь, пальцы предательски дрожали. Так плохо ей было только один раз; тогда она считала, что жить осталось несколько минут. Отчего сейчас организм ведет себя подобным образом, она старалась не думать. Хорошо отлаженная система защиты рухнула. Ей казалось, что продумано все до мелочей. Их пути не должны были пересечься, и она делала для этого все возможное и невозможное. Ольга знала, что Немировский только что закончил академию и был направлен в псковскую дивизию. Он не мог оказаться в училище. Просто не мог, и все. Но они встретились. В Рязани. В городе, который был свидетелем их любви и его предательства. Отбросив в сторону толстый халат, который никак не хотел запихиваться в сумку, она подошла к тумбочке и налила из графина воды. Нужно успокоиться. Плотно обхватив пальцами стакан, начала маленькими глоточками пить неприятную на вкус жидкость.

В дверь постучали. Она вздрогнула так, что чуть не выронила стакан. Не задумываясь, дрожащим голосом произнесла:

– Войдите.

Дверь еще не открывалась, а Ольга уже знала, что сейчас увидит его. Она почувствовала. Именно этого она и боялась, а теперь страх вдруг исчез, но навалилась неимоверная усталость. Сделав тяжелыми непослушными ногами два шага, она почти упала в кресло. Он, закрыв дверь, наблюдал за ней.

– Зачем ты пришел?

Голос звучал ровно, но как-то глухо.

Он молчал. Просто стоял, привалившись плечом к косяку, и смотрел на нее.

Она тоже не сводила с него глаз, но старалась удержать взгляд ниже лица, на уровне ворота форменной рубашки.

Молчание затягивалось, становилось вязким и осязаемым. Ольга с трудом перевела дыхание, с ужасом почувствовав вновь возникшую дрожь в кончиках пальцев. Приступ паники возвращался. «Чего же я теперь боюсь?» – подумала она, видя себя как бы со стороны и ощущая, как кровь отхлынула от головы, зная, что щеки становится белыми, а под глазами стремительно синеет. Он заметил, что ей становится плохо, быстро пересек комнату, и, придерживая ее за спину, прижал к губам стакан.

– Пей!

Отпустив ее на какое-то мгновение, Валерий быстро распахнул окно. Влажно пахнущий осенний воздух ворвался в комнату. Ольга жадно вдыхала его, пытаясь взять себя в руки. Она повела плечами, словно сбрасывая след его невольного объятия, развернулась к окну, отдала стакан.

– Поставь. Мне уже лучше.

– Я думал, ты упадешь в обморок, – сказал он, неловко подходя к ней.

– Могла. У меня проблемы с сосудами. Последствие гриппа, перенесенного на ногах, – зачем-то пояснила она, по-прежнему стараясь не смотреть ему в глаза. Валерий, напротив, внимательно изучал ее лицо.