Помоги проекту - поделись книгой:
Но вот ветры доставили им много неприятных, монотонно раздражающих дней и часов. Долгое время о спину дул слабый, горячий ветер, в точности равный скорости их ходьбы. От этого казалось, что они шли в не подвижном, тяжелом и вязком воздуху И лишь когда ветер менял направление, дул хотя бы чуть-чуть под углом, они могли издохнуть с облегчением.
В этой знойной дороге у них было два праздника, два дня рождения. Гельмуту исполнялось 35 и 25 лет — Николаю Устименка. Это произошло как раз посреди Каракумов. Из научной группы прислали торт, состряпанный с трогательной старательностью из галет и сгущенки, а сами ребята подарили виновникам торжества по крохотному самоварчику, заблаговременно приобретенному нарочно для такого случая. Предусмотрели и это!
Наверное, каждый из них готов был бы много отдать за то, чтобы те самоварчики — но волшебству, разумеется, — стали большими и напоили их горячим, спасительным в жаркой Туркмении чаем… Хотя, оказалось, и маленькие тоже умеют согреть: душу, например.
Рано утром пятого августа, едва солнце поднялось, они увидели прямо перед собой фиолетово-зубчатую гряду Копет-Дага. Это было столь неожиданно, что Кондратенко даже зажмурился — так напомнили горы его родной Заилийский Алатау… Показалось на какое-то мгновение: пот я и дома… Такое счастье, что все уже позади… Копет-Даг стал естественной границей не только пустыни, казавшейся им бескрайней, но н долгого, тяжелого пути. Конец теперь был близок, но им предстояло идти еще два дня.
Из дневника Николая Кондратенко: "Сильный ветер вновь рвет защитную пленку. Жарко… Желание только одно: упасть в тень и чтобы кто-нибудь облил водой".
Они прошли эту пустыню, но, уже расставшись с ней, все-таки не чувствовали себя в полной мере победителями. Возможно, потому, что в мыслях продолжали идти, пережидали убийственный жар, лежали под тентом на горячем песке и покорно терпели прикосновение добрых, щадящих, но и так надоевших рук медиков… Еще жили в пустыне.
Как только они закончили путь и с облегчением в последний раз опустили опостылевшие рюкзаки на землю, их окружили кино- и фоторепортеры, журналисты, пролетевшие тысячи километров ради этой вот встречи.
Семеро улыбались, немного рассеянно отвечали, потому что успели уже отвыкнуть от встреч с незнакомы ми людьми, от такого темпа, который их теперь закрутил. Перед глазами все еще были пески…
Каждого из них я спросил, о чем он мечтал на этой горячей дороге и что было труднее всего.
Владимир Климов: "Труднее всего для меня было переключение на ночной ритм жизни: нормально себя чувствовать я'начал где-то на десятый день, а до этого-идешь, качаешься, так клонит в сон… Скрипишь зубами, а идешь. О чем мечтал? О холодном кефире". У Владимира две дочки — Лена и Танечка, на привалах он часто доставал их фотографию и подолгу смотрел на нее.
Гельмут Гегеле: "Самым трудным для меня был первый день, когда мы заблудились. Тогда, в который уж раз, я подумал: как мало в жизни нам надо — всего ковшик воды…" У Гельмута сыновья — Альберт и Саша. Немногословный, молчаливый, Гельмут сдержанно улыбается: "Конечно, ужасно соскучился…" В подарок своим мальчишкам он вез заспиртованных скорпионов н фалангу, а также символ жизни в пустыне — маленькую веточку саксаула.
Виктор Голиков: "Труднее всего мне дался переход до метеостанции Екедже, когда за две ночи надо было пройти более шестидесяти километров. К тому же до этого перехода мы очень мало отдыхали. Не могу сказать, что я о чем-то особенно мечтал. Просто часто думал о наших новых маршрутах". В этой семерке Виктор- лучший бегун, в плане подготовки к новым походам поставил перед собой цель пробежать сто километров.
Эмиль Баль: "Самым тяжелым был первый день, когда из-за моей ошибки пришлось сделать большой крюк. Я понимал, как подвел товарищей, но, поверьте, мне тогда было хуже всех… О чем мечтал? Старался гнать от себя всякие соблазны. Но иногда почему-то возникало в мыслях мороженое…" Эмиль человек упорный, настойчивый, умеет собраться и подчинить себя достижению одной главной цели. Посмотрел мне в глаза и добавил: "Я вернусь в пустыню. Еще и еще".
Зейнелгабиден Сакибжанов: "Самым трудным был переход до Екедже. Я тогда чувствовал себя плохо и потерял в весе почти четыре килограмма. Хотелось быстрее пройти пустыню". Зейнел оказался человеком веселым, неунывающим, и в трудную минуту, когда назревал конфликт, ему удавалось смягчить обстановку.
Николай Устименко: "Самыми трудными для меня были первые 50 километров. Хоть мы и готовились, эти километры дались труднее всего. Мне очень хотелось быстрее пройти каждый отрезок маршрута и еще хотелось, чтобы пески поскорее остались у нас за спиной". Николай старается держаться незаметно, скромно, но при этом готов, если надо, рискнуть. В экспедиции очень полезен.
"Николай Кондратенко: "Самым трудным для меня был момент, когда я почувствовал со стороны товарищей некоторое напряженное отношение. Мне удалось преодолеть этот неприятный момент. О чем мечтал? Мне кажется, больше всего в эти дни я хотел услышать голос сына…" Его сыну Вите восемь лет, и Николай очень ждал встречи с ним, чтобы обнять и рассказать о своем походе через пустыню.
Несколько дней после перехода продолжались медицинские обследования. Ели в это время только ту пищу, что и в дороге: для специалистов было важно проследить изменения в организме при одном и том же режиме питания.
Ребята с трудом удерживались от желания кинуться по домам и скорее увидеть близких. Но больше всего угнетало то, что время отпусков подошло к опасному пределу. Никому не хотелось неприятностей на работе после такой приятной прогулки в песках.
Против дебрей
Введение
"Всякий раз, когда вступаешь в лес, который тянется на несколько сот километров, невольно испытываешь чувство, похожее на робость. Такой первобытный лес — своего рода стихия, и немудрено, что даже туземцы, эти привычные лесные бродяги, прежде чем переступить границу, отделяющую их от людей и света, молятся богу и просят у него защиты от злых духов, населяющих лесные пустыни.
Быть в лесу, наполненном дикими зверями, без огня, во время ненастья — жутко. Сознание своей беспомощности заставило меня идти осторожно и прислушиваться к каждому звуку. Нервы были напряжены до крайности. Шелест упавшей ветки, шорох пробегающей мыши казались преувеличенными, заставляли круто поворачивать в их сторону.
Наконец стало так темно, что в глазах уже не было нужды. Я промок до костей, с фуражки за шею текла вода ручьями. Пробираясь ощупью в темноте, я залез в такой бурелом, из которого и днем-то едва ли можно скоро выбраться. Нащупывая руками опрокинутые деревья, вывороченные пни, камни и сучья, я ухитрился как-то выйти из этого лабиринта. Я устал и сел отдохнуть, но тотчас почувствовал, что начинаю зябнуть. Зубы выстукивали дробь; я весь дрожал, как в лихорадке. Усталые ноги требовали отдыха, а холод заставлял двигаться дальше.
Залезть на дерево/ Эта глупая мысль всегда первой приходит в голову заблудившемуся путнику. Я сейчас же отогнал ее прочь. Действительно, на дереве было еще холоднее, и от неудобного положения стали бы затекать ноги. Зарыться в листья! Это не спасло бы меня от дождя, но, кроме того, легко простудиться. Как я ругал себя за то, что не взял с собой спичек. Я мысленно дал себе слово на будущее время не отлучаться без них от бивака даже на несколько метров".
1. Дерсу Узала вьетнамских джунглей (Виталий Волович)
Знакомство
Костер догорал. Фиолетовые язычки пламени осторожно выглядывали между обгоревших поленьев и снова прятались в свое мерцающее убежище.
Доктор Ракитин неподвижно сидел у костра, обняв колени руками, завороженный видом умирающего огня. Синие струйки дыма поднимались над тлеющими углями, сворачивались в кольца и постепенно растворялись, исчезая в неподвижном, насыщенном влагой воздухе.
Стояла душная, вязкая тишина. В черноте тропического неба проступали, разгораясь, серебряные блестки незнакомых созвездий. Неподалеку звонко хрустнула ветка. Та Мо, дежуривший по лагерю, вскочил, словно подброшенный пружиной, и щелкнул затвором карабина.
Разом вспыхнули электрофонари, высветив из мрака человеческую фигуру. Заслоняя лицо от яркого света, незнакомец сделал несколько шагов к костру и остановился, смущенно переминаясь с ноги на ногу. Маленького роста, сухонький, узкоплечий, он был похож на подростка. На нем — длинная рубашка без воротника, с глубокими вырезами по бокам, и короткие, чуть ниже колен, штаны из такого же материала. Обувью ему служили тапочки — вьетнамки из старой автомобильной покрышки, крепившиеся на ногах двумя резинками крест-накрест. Костюм дополняла темная кепочка с крохотным козырьком.
Из больших кожаных ножен, висевших на левом боку, выглядывала деревянная рукоятка ножа-мачете. Незнакомец опирался на старинное длинноствольное ружье с широким дулом, с курком, похожим на оттопыренный большой палец. Деревянный приклад, видимо треснувший, был несколько раз обмотан проволокой.
— А, дамти Синь, — радостно приветствовал его переводчик Дин Чонг Лок — высокий, немного нескладный парень, с широким, улыбчивым лицом, побитым крупными оспинами, и чубом жестких черных волос, свисавшим на лоб.
Русским языком он владел довольно слабо. Путал родовые окончания слов, времена, ударения. А падежи вообще игнорировал. И, тем не менее, помощник он был незаменимый. Кроме него, только доктор Дан — руководитель вьетнамской группы, знал несколько русских слов.
Сам Ракитин с трудом выучил десятка два слов по-вьетнамски, вставляя их в разговорах к месту и не к месту. Что же касается его коллег Дьякова и Шалесва, то для них певучая вьетнамская речь так и осталась тайной за семью печатями.
— Очень рад тебя видеть. Я думал, что ты придешь к нам только завтра, — продолжал Лок. — Это Хуанг Ван Синь — знаменитый охотник и следопыт. Мы было сюда пять дней назад, и председатель уездный партийный комитета товарищ Дьен сказал, что нам будет помогать дамти Синь. Он очень замечательный охотник. Такой второй нет во весь уезд. Он все знает про лес, про зверей, про деревья. Он покажет много, много растений, которые можно кушать в лесу. Он знает траву от все болезни: от головы, от желудка, от лихорадки. Очень хороший человек…
Синь, чуть склонив голову набок, молча слушал непонятные русские слова и, когда Лок кончил свою рекомендательную речь, сделал несколько шагов к костру, прислонил свой древний штуцер к стволу дерева, заменившему скамейку, и присел, на корточки рядом с Ракн-тиным.
Не глядя по сторонам, он извлек из-под рубашки вместительный кисет, сшитый из коричневато-пестрого меха какого-то зверя, неторопливо набил табаком трубочку с коротким изогнутым мундштуком и, выхватив из костра горящую веточку, прикурил.
— Чайком не мешало бы гостя попотчевать, — сказал Ракитин. — Давэй, Саша, сообрази.
Шалеев отправился на кухню и вскоре вернулся, держа в одной руке большой алюминиевый чайник, а в другой стопку пиал. Чайник подвесили к перекладине над огнем. Хунг собрал валявшиеся вокруг сухие ветки и бросил в догоравший костер. Пламя зашипело, припало к угольям. Но будто зверь, почувствовавший добычу, вновь выскользнуло из своего укрытия, побежало, потрескивая, по сушняку и вдруг фонтаном взметнулось вверх, высветив людей, сидевших в разных позах вокруг костра, и черную стену тропического леса, окружавшего поляну. Только сейчас Ракитин мог подробно разглядеть гостя. На вид ему было лет сорок-пятьдесят. Правда, Ракитин хорошо помнил, как обманчива бывает внешность здесь, на юго-востоке Азии. Сколько раз он ошибался, принимая многодетных мам за юных девушек и зрелых мужчин — за юношей.
Трудно было назвать красивым его небольшое, продолговатое смуглое лицо — большеротое, с широким, чуть уплощенным книзу носом. Худенький, жилистый, он сидел на корточках, невозмутимо попыхивая трубочкой. Но в его сдержанном равнодушии чудилась напряженность пружины, готовой мгновенно распрямиться.
Буквально с первого мгновения Ракитин почувствовал к нему какую-то внутреннюю симпатию. То ли скромность, вернее, застенчивость, с которой держался этот многоопытный, далеко не молодой человек, с морщинистым лицом и натруженными руками. То ли приветливый взгляд темных, узких глаз из-под чуть набухших верхних век. То ли поразительная для этих условий аккуратность: его старенькая, выцветшая коричневая рубашка с тремя зелеными пуговичками была тщательно отстирана и заштопана. То ли неуловимое сходство с кем-то очень знакомым.
Но с кем? Ракитин мучительно пытался вспомнить, как вдруг его осенило: "Черт возьми, да, конечно, с Дерсу Узала! Как это сразу не пришло в голову? Охотник, следопыт, знаток леса, вот так же неожиданно появившийся из темноты деревьев у лагерного костра…"
В памяти всплыли строки из книги Арсеньева: "Меня заинтересовал этот человек. Что-то в нем было особенное, оригинальное. Говорил он просто, тихо, держал себя скромно, не заискивающе… Я видел перед собой первобытного охотника, который всю свою жизнь прожил в тайге". До чего же точной оказалась эта неожиданная ассоциация!
— Знаешь, Лок, есть такая книга "Дерсу Узала". Ее написал знаменитый русский путешественник и писатель Арсеньев. В ней он рассказал про своего друга: старого мудрого охотника — следопыта Дерсу Узала.
Лок вопросительно посмотрел на Ракитина.
— Так вот, дамти Синь мне очень напоминает Дерсу. Он ведь тоже охотник, следопыт, знаток леса, только тропического…
— Значит, Синь, как Дерсу Узала, только наш, вьетнамский? — Лок что-то оживленно стал говорить Синю, который слушал его с большим вниманием, тихо покачивая головой, и вдруг широко улыбнулся, отчего от уголков глаз разбежались по сторонам веселые морщинки.
— Ты чего ему сказал? — поинтересовался Шалеев.
— Я сказал ему, что у вас в Советском Союзе есть свой дамти Синь, только зовут его Дерсу Узала.
Закипевший чайник подал сигнал, звякнув крышкой. Маленький непоседа доктор Кат, которого Ракитин в шутку прозвал "Катом в сапогах", высыпал в кипяток целую пачку грузинского чая, вызвав молчаливое недовольство бережливого лагерного повара Фана.
Чай пили не торопясь, со вкусом, время от времени перебрасываясь короткими фразами. Пламя снова опало, и сразу вокруг сгустилась темнота.
Словно зеленоватые мерцающие фонарики, кружились в бесшумном хороводе крупные светляки. В зарослях ночных джунглей пробуждалась жизнь. Завели свою неумолчную песню цикады. Хрипло каркнув, трепыхнулась вспугнутая птица. Откуда-то из глубины леса донеслось протяжное жалобное: тю-тю, тю-тю, тютю…
Видимо, непривычная обстановка лагерной жизни дала себя знать. То один, то другой тихонько исчезали из светлого круга, и вскоре осталось лишь трое: Синь, Лок и дежурный Мо, который время от времени обходил, прислушиваясь, поляну, оберегая покой ее обитателей от непрошеных гостей
Ракитин вошел в палатку, тщательно застегнув входное полотнище на все клеванты. В темноте белел противомоскитный полог, свисавший над койкой. Ракитин еще не опробовал свою новую постель, изготовленную из деревянной, поставленной на четыре рогулины, рамы, покрытой сверху вместо матраца щитом из расколотых пополам бамбуковых стволов. Они придавали «матрацу» эдакую волнистость, которую не могло смягчить сложенное вдвое байковое одеяло; Ракитин, не зажигая "летучей мыши", быстро разделся и нырнул под кисею полога, служившего надежной защитой от комаров, москитов и прочей нечисти, водившейся в джунглях в несметных количествах и просто сатаневшей с наступлением темноты. Но чтобы обеспечить себе спокойный сон, надо было еще потрудиться. Он тщательно заправил концы полога под «матрац», включил электрический фонарь и принялся, сантиметр за сантиметром, тщательно обследовать полог с внутренней стороны. Каждый раз, обнаружив притаившегося кровопийцу, он прихлопывал его ладонями, злорадно приговаривая: "Ах ты, гад!"
"Ну, кажется, последний", — подумал он удовлетворенно и, сладко зевнув, вытянулся на своем жестком ложе. Но радость его была преждевременной. Едва он закрыл глаза, как над самым ухом раздалось тоненькое, назойливое «зи-зи-зи». Ракитин вскочил как ужаленный и, нащупав фонарь, включил свет. Новые батарейки работали исправно, и в ослепительно-белом круге света был быстро обнаружен москит.
Ракитин вскакивал еще несколько раз и снова ложился, нервно вслушиваясь, не раздастся ли комариный писк. Наконец усталость сморила, и он, натянув простыню до подбородка, погрузился в сон под звенящий стрекот цикад — этих неутомимых музыкантов тропического леса.
Разбудил его солнечный луч, отыскавший в боковой стенке палатки крохотную дырочку. Ракитин откинул полог, натянул шорты, всунул ноги в резиновые сапоги и вышел наружу.
Природа ликовала, встречая наступление солнечного утра. Сверкающие капли росы подрагивали на листьях деревьев, на серебристо-зеленых веерах пальмы «ко», скатывались по огромным зеленым опахалам дикого банана. Под их тяжестью клонились к земле стебли трав, ветви кустарников.
Перебросив через плечо махровое полотенце, Ракитин рысцой спустился к ручью, весело бурлившему внизу, в распадке, сделал несколько упражнений, подтянулся на ветке, нависавшей над самым ручьем, а потом долго плескался в прохладном потоке, катившем свои веселые прозрачные струи.
Когда Ракитин вернулся в лагерь, все уже были на ногах, а повар Фан что-то размешивал в большом чугунном котле.
Игорь Дьяков, высокий, полный врач-гигиенист, держа в руках сверкавший никелем психрометр Ассма-на, осторожными движениями заводил пружину вентилятора. Перед ним на столике лежала аккуратно разграфленная тетрадь для метеорологических наблюдений, толстый том "Психрометрических таблиц" для расчета влажности воздуха.
— Уф, — сказал, отдуваясь, Ракитин. — Всего восемь часов, а духотища — дышать нечем. Прямо как в парной.
— Все по науке, — в тон ему ответил Дьяков. — На термометре уже двадцать Девять и влажность, наверное, под девяносто процентов. Впрочем, я сейчас посмотрю в таблицах.
Он перелистал несколько страниц и, отыскав кончиком остро отточенного карандаша нужную строчку, сказал:
— Я почти угадал: 87 процентов, как одна копейка.
— Хорошо мы подгадали время для наших исследований! Прямо в разгар четвертого жаркого сезона. Правда, он, по-моему, считается и самым дождливым. Если так будет парить, то дождичка ждать недолго придется.
— Во всяком случае, не сегодня. Небо — как лазурная чаша: ни тучки, ни облачка.
— Ну дождь-то не страшен, — присоединился к разговору Шалеев. — Вот тайфун бы нас здесь не прихватил… Это ведь для них — тайфунов — самый сезон.
Разговор прервал звон рельса, подвешенного вместо гонга на бамбуковой треноге рядом с кухонной печью.
— Ладно, потом поговорим, — сказал Ракитин и потрусил в палатку одеваться.
Вскоре все собрались в столовой, роль которой играл высокий навес. Шесть пятиметровых бамбуковых стволов подпирали крышу, сделанную из уложенных «черепицей» плотных серебристо-зеленых веерообразных листьев пальмы «ко», в изобилии росшей вокруг лагеря. Посовещавшись, решили, не теряя времени, совершить ознакомительный поход в джунгли. Впрочем, знакомство Ракитина с джунглями уже состоялось.
Накануне, едва выпрыгнув из машины, он не сдержал нетерпения и, закинув за спину карабин, углубился в чащу, пройдя метров триста по едва заметной среди травы и опавших листьев тропинке. Он не боялся сбиться с дороги: слитком густы были заросли бамбука и кустарников по обеим ее сторонам.
Становилось все темнее. Густые кроны деревьев нависали сплошным, непроницаемым пологом. Ни единый лучик солнца не проникал сквозь толщу лиственного свода. Ни единый солнечный блик не оживлял этого насыщенного испарениями сумрака.
Между деревьями местами чуть вздрагивали клочки густого приземного тумана. Было сыро и душно. Жаркий пот струился по лицу, стекал за воротник. Но особенно гнетущей была тишина. Она действовала на нервы, давила, тревожила. Ракитин никогда не представлял себе, что дневные джунгли-угрожающе молчаливы.
Постепенно охватывало необъяснимое беспокойство. Каждое потрескивание ветки, каждый шорох заставляли испуганно вздрагивать. Ракитин каждой своей клеточкой ощущал приближение какой-то неведомой опасности. Правда, он не понимал, что это за опасность, не мог сформулировать, чего он страшится.
Ракитин до боли в пальцах сжимал карабин, то замирая на месте, то резко поворачиваясь от малейшего подозрительного звука. Ему вдруг почудилось, что он находится в узком туннеле, из которого нет выхода.
— Да что же это со мной творится, черт возьми? — вслух сказал Ракитин, встряхнув головой. Но голос его словно завяз в обступивших со всех сторон деревьях.
— Сядь и успокойся, — скомандовал он себе. — Закури и не дури!
Как ни странно, эта глупая рифма подействовала на него успокаивающе. Он вытащил из нагрудного кармана последнюю пачку «Столичных», тщательно, не спеша, размял сигарету и, прикурив, несколько раз глубоко затянулся.
Самокритика и сигарета помогли окончательно прийти в себя.
— И чего это я так запаниковал? Вот срам-то… Хорошо, что никто не видел, как я передрейфил. — Ракитин тщательно загасил сигарету и, повернувшись на сто восемьдесят градусов, пошел обратно по собственным следам, четко отпечатавшимся на влажной почве. Когда среди зеленого мрака забрезжило светлое пятно прогалины, он с таким облегчением вздохнул, словно действительно удалось избежать смертельной опасности.
Ракитин взглянул на хронометр. С момента, как он покинул лагерь, прошло всего часа полтора, не более. Но они показались ему вечностью. С каким радостным чувством смотрел он на лагерную поляну, на людей, суетившихся у двух палаток с выгоревшими от солнца тентами, на жаркое пламя кухонного костра, возле которого хозяйничал Фан.
Только вечером, забравшись под противомоскитный полог, Ракитин попытался проанализировать свое состояние. Может быть, это просто закономерная реакция на столь своеобразную, незнакомую обстановку джунглей? Может быть, именно так и должен чувствовать себя новичок?
Ведь и Пеппиг, и Шапель, и Фоссет, впервые оказавшись в джунглях, были буквально «оглушены» этим "зеленым адом". Значит, любой человек, которому предстоит встреча с тропическим лесом, будь он геолог; ботаник, изыскатель, биолог или, может быть, летчик, потерпевший аварию и покинувший с парашютом свой летательный аппарат, должен заранее узнать как можно больше об удивительном крае.
Это поможет — ему во всеоружии знаний встретиться один на один с природой тропического леса, избежать ненужных страхов и вероятных ошибок в поведении. Разве не поэтому оказались они здесь, в первозданной чаще тропического леса, за тридевять земель от дома? Разве не эти знания он мечтает получить с помощью вьетнамских коллег и друзей?
Рыбная ловля по-тропически
Каждое утро начиналось с медицинского осмотра. Ракитин, вооружившись отточенными скарификаторами, брал кровь на анализ, определял количество гемоглобина, время свертываемости, а затем, уставившись в окуляр микроскопа, громким шепотом подсчитывал красные и белые кровяные шарики.
Шалеев мерил артериальное давление, взвешивал всех желающих, заставлял жать изо всех сил дужки динамометра и старательно выдувать воздух в трубку полевого спирометра, показывавшего величину жизненной емкости легких.
Дьяков выполнял обязанности метеоролога, замеряя температуру воздуха, определяя его влажность и скорость движения, изучал величину солнечной радиации и характер облачности, заодно опекая с десяток термографов и гигрографов, тикавших в разных помещениях лагеря.
Затем все отправлялись на завтрак, на ходу обмениваясь идеями и обсуждая план предстоящего маршрута.
Пока солнце не поднялось над поляной и не подсушило ночную сырость, все ходили в резиновых сапогах. К этому принуждали пиявки: они обожали росу и буквально усеивали стебли и листья растений, окружавших лагерную поляну. Но особенно много их было на кустах вдоль тропы, по которой члены экспедиции бегали к ручью. Эти твари поджидали их там, прикрепившись задней присоской и приподняв свои черные извивающиеся тела. Стоило человеку оказаться рядом, как они взлетали, словно маленькие ракеты, и, с поразительной точностью находя открытый участок кожи, впивались в него всеми тремя челюстями.
В первые дни Ракитин брезгливо передергивался, внезапно обнаружив на теле черную, разбухшую от крови пиявку. Торопливо закурив сигарету, он тыкал ею дрожащей рукой в паразита. Пиявка немедленно скрючивалась и отваливалась. С таким же успехом ее можно было удалить, посыпав солью, табаком, помазав йодом или спиртом.
Но Синь относился к ним с полнейшим безразличием. Заметив присосавшуюся пиявку, он ловко подковыривал ее тоненькой веточкой у самой присоски, заставляя немедленно разжать челюсти.
Сам по себе укус пиявки не был опасен. Разве что ранка минут 40–50 продолжала кровоточить или два-три дня сохранялась небольшая болезненность, если по неосторожности в коже оставались челюсти пиявки.
Но в тропическом лесу, с его жарким, влажным воздухом, обилием всевозможных болезнетворных бактерий, даже крохотные царапинки, нанесенные колючками, сучками, быстро нагнаивались, грозя превратиться в долго не заживающую язву. Поэтому все взяли за правило, удалив пиявку, смазывать место укуса спиртом или йодом.
Пиявки в этом лесу встречались самые различные: вероятно, многие из тех 250 видов, которые известны специалистам. От маленьких древесных, облюбовавших опушки и прогалины, до крупных, 10-15-сантиметровых черно-зеленых гадин, населявших окрестные лужи и болотца.
Но и те и другие водились в несметных количествах, что заставляло всех, кроме Синя, при каждом выходе в лес опускать рукава, застегивать ворот и манжеты, заправлять брючины в носки. И все же, несмотря на предосторожности, проклятые кольчатые находили в одежде невидимые щели.
В этот день медицинский осмотр затянулся, поэтому решили ограничиться небольшим походом к безымянному ручью километров за пять от лагеря. После часового блуждания в зеленом мраке чаща стала редеть, и путешественники вскоре выбрались на заросшую высокой травой поляну, которую пересекал довольно широкий шумный ручей.
— Вот красотища-то! — воскликнул Шалеев. — А трава ну, прямо, как у нас в Подмосковье. — Он повалился на спину, раскинув руки. — А мягкая какая… Так бы и лежал, никуда больше не ходил.
Вдруг Синь издал громкое восклицание и выхватил мачете из ножен.
— Лежи и не шевелись, — испуганно крикнул Лок.
Александр замер, ничего не понимая. Нож просвистел рядом с ним, и тогда все увидели рассеченную пополам метровую серую, со стальным отливом, змею с узкой ярко-желтой головой.
Поделиться книгой: