Помоги проекту - поделись книгой:
Был уже десятый час, когда я приехал в Дупло. Хорошо подмораживало. Звездное небо то и дело пересекали низко летящие огни взлетающих самолетов – аэропорт был где-то рядом, и работал он весьма интенсивно. Спросить про Участковую-стрит было не у кого, и минут двадцать я бродил по поселку, пока не наткнулся на круглосуточный магазин, где мне в два счета растолковали, куда идти. Скоро я уже двигался по Участковой, по ее четной стороне, в окнах некоторых домов горел свет, а вот окна дома № 57 были совершенно темны. Над крышей торчала печная труба. На калитке висел замок. Я перемахнул через забор и пошел по тропинке к крыльцу. Уличного света вполне хватало, чтобы рассмотреть многочисленные свежие следы вокруг дома, на тропинке, по которой я сейчас шел, под окнами и у двери сарая, где их было гораздо больше, нежели в других местах. Следы были явно сегодняшние. Дверь в сарай взломали, вернее, взрезали болгаркой, и она легко открылась, когда я потянул за ручку. Слабый луч фонаря осветил колоссальную разруху, учиненную здесь гостями: битые банки с соленьями-вареньями, канистры с краской, разломанный велосипед «Навигатор», на котором еще ездить и ездить, обрушенные верстаки и стеллажи, доски, трубы, сорванный тельфер… Здесь то ли что-то искали, то ли просто бесчинствовали. Посреди сарая, на погребке, пытались развести костер, но он, к счастью, не разгорелся.
Дверь же самой дачи подверглась еще большему эмоционально-мизантропическому воздействию: ее железную нижнюю треть (та, что ниже замков) терзали все той же болгаркой, но у них полетел диск – его обломок так и остался в двери. А запасного, видимо, не было, поэтому дверь оставили в покое.
Первым делом я решил слазать на подловку за пистолетом. С ним я чувствовал бы себя более уверенно. Лестница была приставлена к задней стороне сарая, и я перетащил ее к дому.
На чердаке было, хоть глаз выколи. Под ногами хрустел керамзит. Когда я пошел к дальнему слуховому окошку, что-то запищало, зашуршало кругом и бросилось наутек. Тут пахло медом, и нужно было нагибаться, чтобы не въехать головой во все эти санки, корыта, самовары какие-то черные, висевшие там и сям. Помогая себе фонариком, битый час я обшаривал укромные места вокруг балок и, наконец, нашел пистолет. Он был в бумажном пакете, тыщу раз перемотанном скотчем, и когда я извлек его на свет Божий и хорошенько взял в руку, он пришелся ей как раз в пору. Он был так удобен, что, право слово, не хотелось с ним расставаться.
Я выщелкнул обойму. Она была полна. С предохранителя он снимался легким движением большого пальца. Я сунул его в карман куртки и спустился во двор.
Четыре загнутых гвоздя, державшие раму крайнего слева окна, легко крутились вокруг своей оси. Через пару минут я поддел раму ключом и почти бесшумно вынул ее на снег. Там еще была внутренняя рама с приоткрытой в комнату форточкой. Я взялся за форточку и протолкнул раму внутрь. Она легко поддалась. Залезть в комнату мне ничего не стоило даже в куртке.
Фонарик, который я купил в палатке у вокзала, мне, в общем, тут не пригодился. Глаза быстро привыкли к полумраку дома, и я на полусогнутых прошел вдоль стены большой комнаты, служившей хозяину чем-то вроде гостиной. Нужно было обогнуть старомодный круглый стол, покрытый скатертью с кистями, проскользнуть между огромным раскладным диваном и крохотным журнальным столиком и выйти в маленький коридор. Я не рискнул бы назвать этот дом нежилым – кто-то тут время от времени, безусловно, появлялся и топил печку – было довольно тепло и, судя по запаху, обжито. Нежилые дома пахнут иначе.
Холодильник…
Только сейчас слух отстроился от внешних шумов, и я услышал утробное его тарахтение. Судя по звуку, что-то старое, надежное.
Так оно и оказалось. На кухне, между мойкой и шкафом-пеналом, высилась глыба овального «ЗИЛа» преклонных лет. Я не удержался и открыл дверцу. Вспыхнула лампочка. Бутылок десять нарзана, капуста в пакете, йогурты, кефир – предельно лапидарный набор сторонника здорового образа жизни. Брусок сала в морозилке несколько разнообразил картину. Над холодильником висели большие круглые часы; секундная стрелка бесшумно бежала по кругу, отсчитывая время моей жизни.
Я вернулся в коридор, откуда вели три одинаковые филенчатые двери, – самая левая в комнату, через которую я сюда пробрался. Средняя и правая были заперты. Хольский оказался прав – замки были самыми простыми, к тому же между дверью и косяком наблюдались изрядные щели, пространство для маневра. Я взял с кухни нож и с первого же раза отжал ригель. Давным-давно, в той, прежней своей жизни, я вскрыл штук, наверное, восемьдесят иномарок, и в одной из них затаился ротвейлер. В последний момент я успел подставить ему монтировку вместо руки, но с тех пор когда не совсем санкционированно вхожу в чужое жилье, то стараюсь чем-нибудь обматывать левое предплечье на случай атаки. Тут нашлось махровое полотенце, пахнущее шампунем. В правую руку, понятное дело, я взял пистолет.
Комната была маленькой, с единственным окошком, выходившим во двор. Темнела у стены шикарная приземистая тахта с деревянными спинками, у окна стоял стол, а рядом стул. Вот и вся мебель. В ящике стола я нашел отвертку и плоскогубцы, снял куртку и первым делом поставил тахту на-попа.
Да, все точно. В торцевой ее части шла узкая металлическая вставка на двух болтах с потайными головками. Считай, дело сделано.
Я выкручивал второй болт, когда услышал посторонний звук.
Мимо дома медленно шла машина.
Вот она остановилась.
Я метнулся к окну. Адреналина в крови оказалось столько, что я мог перевернуть этот домик на бок.
У калитки дома стоял черный смутно знакомый джип. Из него один за другим вылезали трое амбалов. И одного из них я сразу узнал; а по нему и остальных – даже в этом слабом свете уличных фонарей можно было разглядеть их одинаковые белобрысые репы, коротко постриженные. Меня будто обдали ледяной водой. Трое в расстегнутых куртках гуськом шли к калитке, о чем-то переговариваясь. Водила распахнул передние дверцы, чтобы проветрить салон. И такой мракотой пахнуло от появления Ганса, о котором я и думать-то забыл, что я одним движением выломал спинку тахты вместе с тайником, схватил куртку и на тех же полусогнутых метнулся к выставленному окну.
Как они здесь оказались?
Сперва из окошка нырнула в снег спинка, следом выскочил я. Приземлился на корточки и быстро пошел вплавь по глубокому снегу к постройкам, стоявшим в конце огорода, а там залез на крышу сарая, спрыгнул к соседям и минут через пятнадцать уже выковыривал снег из ботинок на параллельной улице. Здесь, в деревне, спинка от кровати, смотрелась вполне уместно, а вот до Москвы надо бы от нее избавиться.
Ну что, поручение, можно сказать, выполнено. При первой же возможности достану контейнер и завтра отдам его Хольскому.
Н-да, теперь я просто очарован своим наивом. Я еще не подозревал, что все дальше и дальше погружаюсь в ситуацию, из которой будет не так-то просто выпутаться, причем ситуация эта в конечном счете сложится настолько фантастически, что даже тогда, потом, будучи ее непосредственным участником, я не смогу поверить в ее реальность. А уж представить себе что-то подобное на этом первоначальном этапе было, конечно же, просто немыслимо, даже при моем довольно бурном воображении.
Спинку я вскрыл на платформе, зажав ее меж железных прутьев забора и как следует повернув в сторону Киевского вокзала. Она развалилась надвое, и из нее выпал плоский зеленоватый контейнер формата приблизительно А4 толщиной с карандаш. Он был из какого-то легкого светлого сплава, с единственной кнопкой в торце. Доступ к ней оказался закрыт прозрачным коническим колпачком на резьбе. При более внимательном рассмотрении обнаружился еле заметный шов, деливший контейнер на две плоскости. Я оглядел его еще раз, убрал в сумку и всю обратную дорогу до Москвы дремал со спокойной совестью в пустом вагоне одной из последних электричек, идущих по куцым подмосковным снегам.
Глава 9
Хольский исчез из больницы этой же ночью. Со слов вахтера, ситуация развивалась вот как. Часа в два, когда вся палата уже спала, а ночная дежурная Наташа смотрела в ординаторской телевизор, в коридоре раздались посторонние звуки. Она выглянула из ординаторской и увидела довольно жуткую картину: два здоровенных мужика выкатывают из палаты № 7 кровать с больным по фамилии Хольский, а третий стоит тут же, в двух шагах, и звонит по мобильному. Двух секунд хватило Наташе, чтобы оценить обстановку, нырнуть обратно в ординаторскую и закрыть дверь на защелку. Она набирала предпоследнюю цифру номера внутренней охраны, когда от хорошего удара щеколда отлетела, и в ординаторскую шагнул тот, третий: худощавый, в светлом пальто.
Он прикрыл за собой дверь и повернулся к ней. Высокий, в чем-то даже и симпатичный, с золотыми передними зубами и какой-то шипящей речью.
«Если хочешь жить, – негромко сказал он, – сиди тихо, как мышь, да? Не выходи отсюда ровно час. Ты ничего не видела и не слышала». Он говорил тихо, спокойно, и сам был такой спокойный, загорелый, с каким-то неподвижным спокойным лицом, но, глядя на него, просто жуть Наташу брала. Он отнял у нее мобильный, а от трубки обычного телефона, которая все еще была у нее в руках, оторвал шнур. Лет тридцати пяти, невысокий, со сросшимися такими бровями, в сером пальто. Загудел лифт. Мужик вышел.
Словом, они спустили кровать с больным Хольским на первый этаж, выкатили на улицу и погрузили в джип. Когда он проезжал мимо приемного покоя, его видел водитель «скорой помощи» и идентифицировал как «Шевроле».
Все это мне рассказала сама Наташа. Я познакомился с ней на автобусной остановке, куда вел ее от самых дверей спецкорпуса, стараясь оставаться незамеченным. Больших трудов стоило ее разговорить, но, когда я помог ей забраться в маршрутку и нырнул следом, она поняла, что я от нее не отстану. Такое уж было у меня лицо.
– Вы ему кто? – спросила она уже на улице: маршрутка высадила нас на какой-то незнакомой мне улице, у магазина «Дикси», и мы, усталая худощавая женщина лет сорока в синем стеганом пуховике и я – шли по тропинке к отдельно стоящей хрущобе.
Я сказал, что это родственник моей жены и все такое. Иногда я говорю очень убедительно, особенно когда говорю правду. В общем, Наташа рассказала все, что знала. Или почти все. Ночных гостей видели еще две сестрички с третьего этажа, доктор Корчевный со второго – он как раз поднимался по ступенькам, когда бандюги выходили из лифта, – и видел их дежурный слесарь Володя, менявший смеситель в туалете. Для Наташи похищение Хольского выглядело очень дико; мы уже подходили к ее пятиэтажке красного кирпича. Здесь она жила, во втором подъезде, у которого мы и расстались. И если для нее все это было дико, то для меня скорее странно. Ибо, во-первых, кто-то шерудил на даче незадолго до меня, и не исключено, что шерудил насчет контейнера. А раз так, то напрашивается недвусмысленный вывод, что про контейнер, помимо нас с Хольским, знает кто-то еще. А во-вторых, кто-то вывел Ганса на дачу почти одновременно со мной. Кто? Если это Хольский, то расклад выглядит приблизительно так. Валерий Ильич отправляет меня за контейнером, тут же на него наезжает Ганс. Волей, а скорее всего неволей Хольский выводит на дачу и Ганса. Не найдя на Участковой, 57, искомого, Ганс возвращается в больницу и похищает Хольского, чтобы поговорить о контейнере в более непринужденной обстановке. Бр-рр!
Я шел обратно к маршрутке и, жуя бананы, адресованные Валерию Ильичу, как никогда ощущал присутствие в кармане куртки восьмизарядного пистолета. Он жег карман, как это обычно делают деньги, и требовал немедленного решения на свой счет. Таскаться с ним по Москве, где полно ментов, было опрометчиво, да и отстреливаться от кого бы то ни было я не собирался. Надо ныкать волыну, и как можно скорее.
Да, блин, интересное получается кино. Если верить Хольскому, то все его проблемы из-за документа, который в контейнере, который в сумке, которая у меня на плече. Разговорить поломанного человека ничего не стоит. И вполне возможно что в Бирюлево меня уже ждут.
Честно говоря, была надежда, что все как-нибудь само собой рассосется. Я нырнул в ночной пивбар на Кантемировской, взял пяток «Светлого Невского» и сел за свободный столик в самом углу. И здесь, замахнув пивка, местным закругленным ножом за пару минут вскрыл папку и вытряхнул на стол ее содержимое. Большой серый конверт из крафт-бумаги с липким клапаном, который открылся на диво легко. Ладно, будь что будет.
В конверте лежало два изжелта-древних листа какой-то чудной бумаги, подернутой синеватыми разводами, старые-престарые, хрустящие в пальцах и оставляющие коричневый скользкий налет. Страница была на две трети заполнена непонятными закорючками, которые при желании можно назвать иначе: тайные знаки. Минут пять я пытался с кондачка разобраться в этих знаках, среди которых выгодно выделялись цифры
Один, два… двенадцать строчек было написано этим загадочным шифром. Позеленевшие от старости чернила, твердый, прямой почерк. Заканчивалось все датой:
Я развернул второй лист.
Что-то вроде карты-схемы. Она была нарисована красноватым карандашом – впрочем, это он, наверное, теперь, спустя много лет, стал красноватым, а раньше был каким-то другим. Умелая, я бы даже сказал, профессиональная рука изобразила поперек всей страницы извилистую речку с двумя протоками, лес в виде множества рыбьих скелетов, поставленных на попа, десяток домов вдоль двойного пунктира улицы, которая через лес спускалась к реке. Один из домов был помечен жирным крестом.
Я пил пиво и курил последнюю в пачке сигарету. Голова была ясной как никогда. Все очень просто: сто лет назад, двенадцатого февраля 1906 года, здесь зарыли клад, а в письме зашифровали, где именно он лежит и как его взять. Золотишко, драгоценные камни и все такое. Письмо попало к Хольскому, и он огреб в связи с этим кучу проблем. Но где эта улица, где этот дом? Какой город, поселок? В какой стороне света? Может быть, это Дупло? Есть там лес и река?
Минут двадцать я искал вокруг метро почту или телеграф, где есть ксерокс, наконец нашел Интернет-кафе, и там мне мигом сделали копии обоих листов. Оригиналы я заложил обратно в контейнер. Заложить-то заложил, ну а дальше что с ними делать? Сидеть с ними в обнимку, пока за контейнером не придет Ганс? Какие у меня еще варианты?
В Бирюлево, против всех опасений, меня никто не ждал, даже вас с Евой еще не было, хотя время подходило к двенадцати. Уж полночь близится, а Германа все нет, думал я, лежа в темноте поверх одеяла. Ваши мобильные были временно недоступны, поэтому не исключено, что вы едете где-нибудь в метро. До Бирюлево, т.е. до платформы «Бирюлево-Товарная», удобнее всего добираться от метро «Нагатинская» на электричке. Последняя уходит в 00.30, так что время у вас еще было.
Часа в три ночи под окнами остановилась машина. Я курил на балконе девятую сигарету подряд. Из иномарки вылезла сначала Ева, а следом ты. Сверху было плохо видно, но, похоже, это «Мазда» и, скорее всего, цвета красного или светло-коричневого. Похоже, именно о ней говорил г-н Юриков, частный сыщик из «Кедра». Судя по тому, как нежно вы прощались с водилой, выпили вы хорошо. И только теперь я вспомнил про день рождения какой-то Жанны с четвертого курса, о котором ты говорила накануне. Склеротик, блин! Я пошел открывать дверь, а когда ты вышла из лифта и бросилась мне на шею, я, чувствуя мгновенное таянье своего неверного сердца, вдруг представил, что тебя уже нет у меня, и испугался той ужасающей пустоты, которая разверзлась в моем воображении.
Но самое страшное ждало меня впереди.
Это были свежие засосы – я увидел их на твоей шее, когда раздевал тебя, увидел и сперва не поверил своим глазам, а потом все же поверил и подумал: вон оно, значит, как! И вот тут испугался уже по-настоящему. Ты почти заснула, ты, видно, забыла о них, а может, не думала, что он их оставит, не до осторожности вам там было. Я еле сдержался, накрыл тебя одеялом и вышел.
Кто он?
А какая, в сущности, разница?
Разницы никакой.
Глава 10
В семь пятнадцать я вышел из дома и на электричке поехал в Москву. Начиналась суббота, сегодня была моя очередь ехать на радиорынок в Митино, открывать нашу палатку и осуществлять ротацию б/у телефонов, компьютеров и прочего электронного хлама.
Но до Митино я не доехал. Вместо этого уже в 9.10 сидел в кафе «Якорь», что недалеко от Савеловского вокзала, пил третью бутылку пива и понимал, что пивом дело не кончится. Потому что настроение было хреновей некуда, а в такие времена я за себя не ручаюсь. Надо бы заказать водки, и тогда все образуется на какое-то время. Но так можно загудеть на неделю, а оно мне надо?
Надо – не надо, но пивом дело не кончится – это к гадалке не ходи.
За окном снова шел снег и опускался на крышу желтого такси, стоящего у тротуара. Водителя не было, и, глядя на мащигу, я почему-то подумал, что ведь такси может стать на какое-то время моим домом, моей крепостью, моим последним оплотом. Когда совершенно негде станет жить, хорошо иметь хотя бы такой последний оплот. Сесть рядом с водилой и сказать ему: вперед, командир… только вот ехать некуда. Нет, можно, конечно, зарулить к кому-нибудь из приятелей, ну а что там, собственно, делать? Водку пить и жаловаться на жизнь? Кстати, о водке.
Народу в кафе было мало: я да парочка в дальнем угу. Тихо играла музыка. Позвонить бы Рашиду или Косте и подмениться, но я был еще слишком трезв для такого звонка. Можно сказать, я был совершенно трезв. И с этим пора было кончать.
Я подозвал официантку, заказал самую дешевую бутылку водки и мало-мальский салат. Плюс две «Балтики-девятки», чтобы уж замутнеться как надо. О засосах я старался не думать, но все равно они были в каждой мысли, в каждом моем вдохе, – и засосы, и тот, кто за ними стоит. А мысль о Митино нависала над головой, как ночная осенняя мгла. Но она мигом исчезла, стоило только официантке принести мой заказ. Выглядел заказ неважно, особенно мутная желтоватая этикетка на бутылке, а уж про блюдечко капусты, в которой были прикопаны остатки яблока, и говорить не приходится. Еще там был хлеб в пластмассовой кювете и вилка с разнообразно загнутыми зубьями, напоминавшая недораспустившийся цветок.
Кое-как расставив все это передо мной, официантка злобно оглядела содеянное и ушла, держа в одной руке поднос, а в другой – четыре пустые бутылки из-под пива. Я хотел втихаря вынести их в сумке, сдать и купить пачку сигарет, но теперь уже было поздно. А, все теперь поздно.
Я всегда знал, что мне не удержать тебя – это была ужасная истина, и она открылась мне сразу, с первых же дней нашего с тобой знакомства. Потому что мне нечего было тебе предложить – тут уж ничего не попишешь. Деньги? У меня их не было. Таланты-расталанты? У меня и этого не было, но даже если бы и было, мало кому удавалось с их помощью кого-то удержать надолго возле себя. Потому что талант отвлекает все твои силы и нужно заниматься им, только им, иначе он вылетит в трубу, и ты никогда этого не простишь ни себе, ни той, из-за которой все пошло прахом. Единственным, что могло сдерживать твой уход, была постель, где я старался изо всех сил, не зная ни стыда, ни совести, ни устали, ни продыха, но слишком долго на этом не продержишься, потому что обязательно найдется кто-то более крепкий на передок, у кого и фантазии окажется побольше, и член послаще, и далее по списку. Это лишь вопрос времени.
Любовь? Да, это, конечно же, аргумент, но вот беда – мы слишком по-разному ее понимали, а об этом я не хотел даже думать посреди этой забегаловки, потому что…
Не ко времени зазвонил мобильный. На нем оставалось чуть больше доллара, и если это звонок с обычного телефона, то я останусь без связи. Денег почти не было. Определитель ничего не определил.
– Алло! – раздался смутно знакомый голос.
– Слушаю, – смиренно ответил я.
– Ты, Андрюх? – Это был Ганс. – Здорово! Ты где?
Был соблазн слукавить, но я подумал-подумал, глядя на полный стакан, и сказал чистую правду.
– Так мы щас подтянемся, Андрюх. Жди.
Стакан приятно оттягивал руку. Вот сейчас выпью – и дальше закрутится наш сюжет.
Глава 11
Они поставили лайбу прямо под окна кафе, где я коротал это серенькое утро, и вышли – трое, а водила по обыкновению остался в машине. Я узнал «Понтиак» Хольского, целый и невредимый, без единой царапины – стало быть, в аварию Валерий Ильич попал на какой-то другой машине. Откуда бы ей взяться? И там, дальше за «Понтиаком», в асфальтовой дали Дмитровского шоссе испускало ультрафиолет слабое зимнее солнце, на которое хорошо таращиться после стакана водяры, мысленно нежась в его лучах.
Все трое были одеты с иголочки, особенно Ганс: черный строгий пальтуган поверх костюма, белое кашне поверх воротника, очки, перчатки, сигарета в пальцах и дымок сигареты поверх всего. Путаясь в полах пальто, он пересек зал и молча подсел за мой столик. Что-то показал на пальцах бармену. Белобрысые шумно расселись за стойкой. Все они были сегодня какие-то уж слишком нарядные, начищенные, выбритые, или это мне так казалось после бессонной ночи?
– С утреца пораньше? – Ганс кивнул на мои бутылки и сиротливый стакан. – Мне бы конверт, Андрюх. Который ты нарыл на даче Валерия Ильича. Ты ведь его нарыл?
Официантка принесла крохотную чашку кофе на огромном подносе. Так, должно быть, выглядит из космоса отдельно взятая личность. Ганс сделал глоток, поморщился и вопросительно поглядел на меня.
– А что с Хольским? – спросил я.
– С Хольским? А что с Хольским? – Он выудил из кармана сигаретницу, открыл ее (тихий мелодичный звон) и достал сигарку. Закурил, клоня голову набок. – Приболел, правда, малость Валера, ну да пройдет. Машину вот нам дал покататься. Передает тебе привет и просит отдать конвертик. Или, хочешь, я тебя с ним по мобиле свяжу?
Ганс по обыкновению слегка давил, однако проскальзывала в его речи одна не свойственная ему штука. Он боялся, что я не отдам конверта. Потому что он хорошо меня знал. Знал, что, если найдет коса на камень, ему ни хрена может не обломиться. Но мне уже не нужен был оригинал, да и не придавал я этой теме большого значения. А вот Ганс, похоже, придавал.
– Он в хорошем месте, Андрюх, в закрытом пансионате, там его быстро починят, – говорил он про Хольского. – Ну, чего ему в общей палате валяться, сам посуди. Вот мы его и перевезли.
– Так он попал в аварию или не попал? – спросил я.
– В аварию? – У Ганса появилась привычка переспрашивать последнюю фразу. Наверное, чтобы успеть обдумать ответ. – Это смотря что называть аварией, Андрюх. Падение с железнодорожного моста – это авария или не авария?
– Он с моста упал?
– Ну да. Не сам, правда… – Ганс сделал еще глоток кофе. – Какие-то нехорошие прохожие ему в этом помогли. Чего-то они от него хотели, но не добились, вот и отправили в полет. Видал фильм «Полет навигатора»?.. Я думаю, ты догадываешься, чего они от него хотели. И я того же хочу. Где конверт? Давай допивай и поехали. Или с собой бери.
Я подумал-подумал и выложил на стол жетон от камеры хранения.
– Это Павелецкий вокзал. Там пара кирпичей в сумке, контейнер и пистолет.
– Кирпичей? – Ганс удивился. – Каких кирпичей?
– Два силикатных кирпича для весу. Больше ничего подходящего не было под рукой.
– О’кей! – сказал Ганс, забирая жетон и меняя тему: – Как вообще-то дела, Андрюх? Что в институте? Как личная жизнь? Какие перспективы?
– Все нормально. – Я снова наливал себе водки. – Бухнешь со мной?
– Не, Андрюх, я пас. – Ганс закурил, с брезгливостью взял бутылку за горлышко и покачал из стороны в сторону. На внутренних стенках появились и начали медленно сползать вниз масляные подтеки. Нефть и опилки – вот исходное сырье для водочки, какую я сейчас пил. Это, конечно, напиток для камикадзе, но на другую денег не было.
– А с Хольским повидаться-то можно?
– С Хольским? Легко. Но немножко позже, о’кей? – Он встал, стоя допил кофе и протянул мне руку. – Будь на связи, Андрюх, не пропадай. Мало ли что. В крайнем случае где тебя можно найти?
– Ну так в общаге, – осторожно сказал я.
– В общаге? А там, Андрюх, говорят, что тебя из института исключили и из общежития выселили. Такая у меня информация. – Он курил и, слегка улыбаясь, глядел мне в переносицу. – Короче, ты давай не теряйся. Чтобы не пришлось тебя искать через Институт картографии, о’кей? Зачем нам такая головная боль? Удачи!
Проходя мимо стойки, он рассчитался за кофе и о чем-то тихо переговорил со своими. Белобрысые шумно стали соскакивать с кожаных крутящихся табуретов. Через минуту все трое сели в машину и уехали. На всякий случай я записал номер «Понтиака» и махнул еще полстакана. Раскололся ли Хольский насчет квартиры в Бирюлево? Трудно сказать. Зато решилась проблема конверта, а баба с возу – кобыле легче. Будь я каким-нибудь детективом, я взял бы сейчас машину и проследил за «Понтиаком», а еще лучше было бы начинить его микрофонами и подслушать их разговоры. Выяснить местоположение Хольского, поехать туда и освободить. Почему-то мне казалось, что его там пытают. Вырубить белобрысых я бы, пожалуй, смог – не сейчас, конечно, а по трезвяни, – ну и Ганса с ними заодно. Он никогда не был хорошим бойцом – так, один ливер и понты.
Эх, блин! Как там у Некрасова: «Суждены нам благие порывы, но свершить ничего не дано…» Сижу и бухаю вместо того, чтобы что-то делать.
И тут я вдруг снова подумал про ту красную «Мазду», и про засосы, и как-то особенно ясно почувствовал, что все это происходит со мной. До этого сидел в кафе будто бы мой синоним, а теперь это был именно я. Как же так, Анечка, как же ты могла? Не хотелось думать об этом, да я и не думал, он сам шел сквозь меня – этот поток настоящей скорби, настоящего горя. Да, для меня это было горем, хотя, наверное, тот же Ганс, окажись он в подобной ситуации, не придал бы ей особого значения. Ответил бы тем же – и все дела. Но я-то был другим, во мне было чрезвычайно развито чувство драмы, и пустяк для кого-то был иной раз бедой для меня. Это причиняло мне по жизни много мучений, ну а что поделаешь? Я, конечно, скрывал это за маской этакого кренделя-которому-все-по-барабану, многие меня таким и считали, но я-то другой. И иногда я думал, что Хемингуэй, всю жизнь проживший в плену похожего противоречия, застрелился еще и потому, что конфликт между собой настоящим: тонким, переживающим, мнительным, ранимым – и тем воякой-боксером-рыбаком-охотником, каким он слыл в легенде о Хэме, достиг своего предела. Старый больной человек испугался не столько грядущей немощи, сколько прижизненного разрушения мифа, без которого не только жизнь не в жизнь, но уже и смерть не в смерть. Литература – это такая игра, которая из настоящих людей делает ненастоящих.
Ну, как тут не выпить еще?
В Митино я так и не попал, а поехал в свою бывшую общагу на Добролюбова, 9/11, и там завис, забухал с мужиками по-настоящему, повод-то ведь был что надо. Водка лилась рекой, а следом пиво, какое-то самодельное вино из трехлитровой банки и опять водка, пиво, вино, ноутбук, помнится, загоняли заочникам и потом ходили за коньяком на Яблочкова и пили на детской площадке, встречая рассвет. Куда-то ездили на двух машинах, разбирались с какими-то прорабами, махались не то с азерами, не то с дагами на Тимирязевском рынке; я помню, оторвал у одного усатого рукава от куртки и мастырил из них кляп, а усатый орал и кусался. Потом появились менты и нас повязали, а когда везли в пикет, мы ухитрились открыть дверь «воронка» и смыться на перекрестке. Смутно вспоминается то ли бульдозер, то ли грейдер, я там проснулся на рассвете в одной футболке, босиком, совершенно задубевший, руки под мышками, ног не чую, что за район? Помню, кое-как добрался до общежития, а туда не пускают, лезу по пожарной лестнице, а сверху машет Костя: давай сюда! – и снова провал. И вот мы уже пьем пиво в Сандунах с Рашидом, и он шепотом читает мне свои стихи:
А на шестой или седьмой день, вечером, в комнату, где мы пили, условно постучал Бахадыр и сказал, что ко мне пришли.
– Ты хоть побрейся, Андрюх, – сказал он, когда я открыл дверь. – Видок у тебя!.. На# жвачку. Там такая, слушай, девка!..
Ты сидела внизу напротив вахтерш и задумчиво листала журнал «7 дней». На верхних этажах надрывался магнитофон; вахтер Слава таращился в телевизор.
Ты подняла на меня глаза, серые-серые, справлявшие не Год собаки, а, скорее, Год мыши, встала и, знакомо улыбнувшись своей поразительной улыбкой мило нашалившей девочки, сказала мне через весь людный коридор фразу, которую всем на свете хоть раз, но приходится слышать:
– А ты изменился.
Поделиться книгой: