Разлюбовь, или Злое золото неба

– Но пожара все же не устраивайте, – резонно ответила она. – Поверьте, не стоит оно того.

Это была двухкомнатная квартира в двадцати минутах езды от метро «Царицыно», на улице Бирюлевской: угловая, только что из ремонта, с отциклеванным зеркальным паркетом под ногами и книжными стеллажами на каждом шагу. В нашей с тобой комнате самая длинная стена была выкрашена в мягкий оранжевый цвет, и лампочка в люстре была оранжевой, и слегка оранжевым был тюль на окне. А когда ты принесла и положила у стены апельсин и он покатился вдоль плинтуса к батарее, я поймал себя на том, что все это уже когда-то было с нами, хотя быть такого не могло никогда. Я ловил себя на дежа вю не впервой, и всякий раз это удивительное чувство предвещало какие-то перемены, чаще хорошие. Это был мне знак, что ли, какой – и, стоя посреди комнаты, на седьмом этаже девятиэтажной башни, я, Андрей Мартов, нерадивый студент третьего курса Литературного института имени Горького, глядел на оранжевую стенку, на апельсин, на блестящие дольки паркета и чуял всей своей центральной нервной системой совершенно необъяснимый, слегка даже жутковатый восторг от неизвестности, ждущей нас впереди.

Из мебели тут была пара столов, стулья да два здоровенных надувных матраца «Турбо»; с этажа открывался прекрасный вид на слегка ощипанный лес, а окно Евиной комнаты выходило во двор. Там стояли «ракушки», и на их крышах лежали и сидели коты, придавая общей картине уютный такой колорит, а иногда из-за трансформаторной будки показывалась снулая дворняга. Она лениво слонялась среди гаражей, что-то вынюхивая, а недоступные коты высокомерно глядели на нее сверху, нарочито зевая. Хорошо тут было.

О лучшем мы и мечтать не могли.

Да, все было бы хорошо, если бы…

На этот раз – институт.

– Хотелось бы знать, Мартов, о чем вы думаете, – сказали мне в учебной части. – У вас и так показатели… Почему не были на занятиях седьмого, восьмого и десятого? Справка есть?

– Да откуда…

– Очень хорошо! – Они даже вроде обрадовались. Не «вроде», а точно обрадовались, особенно Ада – прямо порозовела вся. – Ну что ж, – сказала с нехорошей улыбкой, – пишите объяснительную и идите к ректору. Он хотел вас видеть. Семестр кончается, а у вас…

– А у нас в квартире газ, – пробормотал я. – Напишу объяснительную, только дайте допуск, а то на зачет не пускают. А потом все объясню. – Я сказал так, а сам подумал: объяснишь вам что-то, как же!

– Идите к ректору. Разрешит – дадим допуск.

Их там было трое. Конфликтовал я вообще со всей администрацией института, как-то не заладилось с самого начала – а с этими тремя особенно, аж самому странно становилось от такого противостояния. Ну а в самую первую очередь – с Адой. Была у нас такая влиятельная женщина лет сорока, Ада Викторовна Кротова. Она со мной и беседовала насчет объяснительной, положив ногу на ногу, показывая сухую ляжку пешехода.

Наверно, знаете эту нехитрую систему с козлом отпущения и устрашения, когда из курса выбирают кого-нибудь одного, не пример для подражания, но и не самого отпетого, и начинают кружить вокруг него день и ночь, и ты можешь из кожи вылезти вон, доказывая свою лояльность, но все равно всегда и везде окажешься крайним. В общем, Ада выбрала именно меня, чем-то не пришелся я ей с первого взгляда, с первого слова – обычная, кстати, история. Пацаны говорили: да трахни ты ее, Андрюха, и все дела – пригласи в кабак, потом затащи в общагу, вон как Руслан или Пашка Егоров, но я так не мог. Мне хотелось, чтобы у нас с тобой все было по-честному, чтобы не возникало между нами такого, о чем не хочется говорить. О, блин, святая простота!

Словом, она послала меня к ректору. Я и пошел.

Перед самой дверью сформировал печаль на челе, постучал.

У него в кабинете было прохладно из-за приоткрытой форточки.

– Добрый день, можно?..

– Проходи. Садись. Ты и есть Мартов?..

– Я Мартов и есть.

– Как я понимаю, – продолжая что-то дописывать, сказал он, – ты не слишком-то хочешь учиться в нашем институте, – и поглядел на меня тяжелым, сокрушительным взглядом. Ему было лет шестьдесят; он был из тех, кому хочется подчиняться, и он это знал.

– Нет, Федор Аркадьевич, – отвечал я самым понурым голосом. – Желаю.

– Чего именно?

– Учиться желаю в институте, – гнул я свою линию, стараясь быть максимально приближенным к роли раскаявшегося студента, слегка заблудшего, но не совсем безнадежного.

– В каком?

– Что значит в каком…

– Не слышу!

– Вот в этом вот. Ордена Дружбы народов.

– Серьезно хочешь?

– Серьезно.

– Очень серьезно?

И это «очень серьезно» вдруг меня проняло. Я подумал: да посели тебя в наш зачуханный Приволжск и дай крохотный шанс вырваться в Москву с помощью пятидесяти страниц твоей так называемой прозы, случайно прошедшей творческий конкурс в Литинститут, сдашь ли ты вступительные, сможешь ли зацепиться за столицу, приехав сюда с пятью сотнями рублей в мелких купюрах, оковалком сала и тем максимумом знаний, который смогла тебе дать средняя школа Приволжска, не подозревая, что дает минимум? А если сдашь и худо-бедно зацепишься, как будешь отвечать на подобные вопросы? Да и будешь ли вообще отвечать?

– Послушайте, – сказал я, – вы желаете знать, насколько серьезно я хочу учиться в этом институте? Я сейчас объясню на пальцах причины, по которым я хочу тут учиться. – И для наглядности я показал пять своих пальцев.

Ректор откинулся на спинку кресла и впервые взглянул на меня с интересом. Крупный холеный московский боров в светлом костюме, и почва у него под ногами поди как гранит, и не надо думать о том, где жить и на что.

– Первое. – Я загнул указательный палец. – При желании в Литинституте можно получить очень хорошее образование – это факт. Второе. Бренд института еще худо-бедно, но котируется в гуманитарной среде. Не так, конечно, как лет двадцать назад, но на работу с нашим дипломом берут охотно. – Меня несло, и я ничего не мог с этим поделать. – Третье. Учеба в Литературном институте предполагает и проживание в общежитии. Бесплатное проживание в пятнадцати минутах ходьбы от метро – это неплохо. Жилье – штука важная, особенно для нас, иногородних провинциалов. Вам, москвичам, этого не понять. Четвертое. Когда нас, мало-мальски пишущих, много и мы вместе, нам не так страшно, что мы ненормальные.

– Ненормальные? – Он поднял бровь.

– Ну да, ненормальные. Нормальные люди нормальными делами занимаются – троллейбусы водят, компьютеры собирают, сыром торгуют на базарах. А книжки только притырышные гуингмы сочиняют, паршивый народ. Это такой рассказ есть у Агеева – «Паршивый народ».

Я мог бы назвать еще десяток причин, но мне вдруг стало скучно, и я замолчал. К тому же понял, что напрашивается вполне резонный встречный вопрос: так чего же ты, Мартов, делаешь тут, в Литературном, а не идешь в какой-нибудь мясо-молочный? И как я буду отвечать на этот вопрос? Однако ректор не задал его. Поигрывая толстой синевато-коричневой ручкой, он задумчиво глядел сквозь меня, то ли что-то вспоминая, то ли соображая.

– Как у тебя с творчеством? – спросил он.

Это была более-менее безопасная для меня тема. С кафедрой творчества у меня были хорошие отношения, им нравилось, как я пишу, а повесть «Синим взмахом ее крыла», которую я сочинял второй год и обсуждал частями на семинарах, они даже хотели пристроить в новый толстый журнал «Средняя полоса». Как только я ее допишу, то сразу же понесу в «Полосу», к Марине Игоревне Милашенковой, с ней обо мне говорили. Да и мастер мой был ко мне расположен. Мы с ним, конечно, ругались на семинарах, но мои опусы он принимал всерьез и один из них под названием «Проблемы крыла» помог опубликовать аж в Германии, в мощном международном сборнике, иллюстированном Целковым.

Короче, я ответил, что с творчеством у меня нормально.

– Что значит нормально? Что ты имеешь в виду?

Я подумал. А что действительно я имею в виду?

– А я тебе скажу, Мартов, что, например, я имею в виду под понятием «нормально». Нормально – это когда ты написал «Тихий Дон» и в настоящий момент заканчиваешь, скажем, «Женщину французского лейтенанта». Вот это, я понимаю, нормально.

Это он, конечно, круто загнул!

У самого ректора лет пять назад в издательстве «Искусство» вышел двухтомник на полторы тысячи страниц о первых двух волнах русской эмиграции: Бунин, Поплавский, Адамович, «….в последней отваге листвы золотая мура, я осень пером по бумаге готов выводить до утра…». Из двухтомника там и сям торчали уши первоисточников, особенно Романа Гуля, читать его было скучно, однако его грамотно пропиарили и он хорошо продавался, хотя стоил кучу денег, которых, конечно, не стоил. Это была его единственная книга, называлась она «Записки местного». А вообще он считался критиком и время от времени выступал в толстых журналах со своими статьями, преисполненными пессимизма и ностальгии по советской власти, он писал о кризисе русского романа, о кризисе русского рассказа, о кризисе русской повести и о кризисе русской пьесы. Тоже мне, Белинский.

– Эти твои «Проблемы крыла», что ли – нормально? – спросил он, обнаружив знакомство с моим скромным рассказом. – Чего же там нормального, Мартов? Законы композиции нарушены, язык нерусский какой-то, сюжет провисает. Да и новизной новелла не блещет.

– Новелла, Федор Аркадьевич, – сказал я, – это конспект романа. Так нас тут учили. И я с таким определением согласен. А «Проблемы крыла» не новелла.

– Да? А что же?

– Маленькая повесть, скорее. Повесть, из которой выкачан воздух.

– Повесть? – Ректор покачал головой. – Нет, это не повесть, Мартов. «Верный Руслан» – это повесть. «Дуэль» – повесть. «Над пропастью во ржи» – тоже повесть. А твои «Проблемы» – это не повесть, это сочинение, не более того. Впрочем, это даже неважно: хоть романом его назови, лучше-то оно от этого не станет. Нельзя опускаться до такого, Мартов. Человек губит себя, если пишет хуже, чем может. Не надо становиться сочинителем – это смерти подобно. Писатель никогда не написал бы «Проблемы крыла», это мог только сочинитель насочинять.

– Вы, наверное, правы, Федор Аркадьевич, – согласился я. – Но уж тут, как говорится, чем богаты, тем и рады. Вы ведь тоже не Бунин, правда же? Как смогли, так и написали свои «Записки местного». Тоже ведь не больно какой шедевр.

Против всех ожиданий он повел себя сдержанно в ответ на такое откровенное хамство, даже глазом не моргнул, по крайней мере мне так показалось.

– Сколько тебе лет? – немного погодя спросил он, а когда я ответил: «Двадцать один», – хмыкнул, покрутил головой и закурил. – Я в твоем возрасте, Мартов, семью содержал, а у матери нас шестеро было, шестеро! – и надолго закашлялся, а я глядел в окошко и жалел, что ввязался с ним в разговор, а он все кашлял и кашлял, а я уже думал, что на этот раз нам здорово повезло с квартирой, а он перестал кашлять и нажал кнопку на крышке стола, а я отвернулся в окно, дабы не видеть, как он сморкается и какое красное стало у него лицо, а потом на своих пешеходных ногах прибежала Ада и, с бумажками наперевес, в два счета доказала, что не отчислить меня было бы «странной непоследовательностью и сверхтерпимостью» (дождалась Ада своего звездного часа!), потому что, «Федор Аркадьевич, вот взять хотя бы прошлый месяц, вот десять, двадцать семь, тридцать шесть часов без уважительной причины, драка в общежитии с применением шпаги (в этом месте ректор удивленно поднял брови и вопросительно посмотрел на меня), вот, прямо скажем, мягкое решение студкома, а вот задолженности, обратите внимание на английский… – смотрите сами, Федор Аркадьевич, и решайте, мнение учебной части вам известно».

– Что там за шпага? – спросил он с любопытством, когда Ада вышла.

Дело было так. Рашид и Костя мирно пили пиво в садике возле общаги, когда к ним выскочил Толик Першин в расстроенных чувствах, с фингалом под глазом. Он сказал, что заочники совсем оборзели – взяли его плеер на полчаса и не отдают, а посылают на фиг. Костя и Рашид допили пиво, сходили за браунингом и лимонкой и двинулись на третий этаж, в 311-ю комнату, где гудела заочка. Дорогой им попался слегка обкуренный Мажир, который, вошед в курс дела, примкнул к Рашиду и Косте, на всякий случай прихватив из комнаты свою фамильную реликвию, обычно висевшую над кроватью, – шашку из настоящей дамасской стали, которой его прадед рубил головы шурави. Выпив на посошок чачи, хорошо вооруженные пацаны пошли строить заочников. В этот момент я их и перехватил около лифта, а когда разоружал, где-то на заднем плане – подобно падающей азербайджанской звезде – мелькнул по ступенькам вниз комендант общежития Резван, один из конфидентов декана. Он меня, видно, заметил с шашкой в руке и заложил. Но не буду же я излагать все это ректору. Я только и сказал, что это была не шпага, а шашка.

– Не вижу принципиальной разницы, – пожал ректор плечами.

– Ну как же, Федор Аркадьевич, – возразил я. – Шпага колет, а шашка рубит. Херак – и голова долой вместе с воротником. Это большая разница.

– А… Ну да, – сказал он и кивнул, – иди, – и взглянул на меня обнадеживающе, и я почему-то подумал о нем хорошо – я подумал, что он прикроет меня от учебной части, – не знаю, почему я так подумал, и когда вышел из его кабинета, возле которого ждали Рашид и Костя, то на их молчаливое «ну?» сказал, что все нормально, что тот ураган прошел, что нас мало уцелело, но все-таки уцелело.

– Пронесло, думаешь? – спросил потом в пивбаре Рашид.

– По-моему, пронесло.

А Костя сказал:

– Ада, сука, когда от него вышла, говорит: приплыл ваш Мартов.

– Да он вроде нормальный мужик, – сказал я и подумал, что если на этот раз пронесет, буду всегда и везде говорить, что Федор Аркадьевич – отличный мужик и замечательный критик.

Однако не пришлось мне кривить душой: Ада оказалась права. В четверг вывесили приказ о моем отчислении, но неприятности не терпят одиночества и обычно идут косяком. На той же неделе позвонила директор школы № 216, где я проводил тренировки, и сказала, что вынуждена поднять плату за аренду вдвое. Извини, мол, Андрей, но приходил тренер по кунг-фу и предложил в два раза больше за те же самые пару вечеров в неделю. А мне выбирать не приходится, сам понимаешь, время сейчас такое… Это были вилы. Я отзвонил Гуле Умаровне и попросил ее оповестить бойцов, что тренировок пока не будет. Накрылся медным тазом один из источников доходов, а еще через пару дней, в числе прочих, снесли точку на Митинском ранке, где мы с Рашидом и Костей торговали по очереди. Худо-бедно, но больше года точка приносила нам прибыль, и теперь нужно было придумывать что-то другое. Пацаны без меня свезли товар в общежитие и теперь чесали репу, куда его девать? Сдать оптом бывшим коллегам и заняться чем-то другим? Или открываться заново? Но буквально через день знакомый мужичок сдал нам до мая палатку на том же Митинском, рядом с центральным входом. Мы наняли «Газель» и повезли все обратно, согреваясь под тентом бутылочкой «метаксы». Пилить по Волоколамке и пить коньяк из горла – чем плохо? Пацаны вдобавок забили косячок и пыхтели, сидя на корточках, как два орла, а я жевал яблоко и следил в целлулоидное окошко за дорогой.

Вообще, что касается Рашида и Кости, я чувствовал последнее время, что все большеудаляюсь от них – это было печально, но, видимо, неизбежно, – что они уже не так многословны и откровенны со мной, что между ними появились какие-то полутайны-полусимволы, уже неизвестные мне. Они говорили, например: «Ишь оброс как! И не узнать!»– и смеялись, а мне непонятен был этот их прикол, и возникало неловкое чувство отчужденности, и было ясно, что если дело и дальше пойдет подобным образом, то очень скоро никого у меня не останется в этом городе, кроме тебя. Нет, друзья, конечно, понимали наши с тобой отношения, но понимали как-то слишком снисходительно, с какой-то циничной иронией, а ведь это были самые близкие мне люди на сегодня. Вернее, на вчера.

Глава 8

В пятницу, часов в двенадцать, ты позвонила мне на мобильный и сказала, что нужно поговорить. Я был на кухне, читал Керуака, краем глаза следя за иллюминатором машины, в которой крутилось белье.

Ты приехала ровно в три.

– Сегодня тепло! – сказала ты, вешая сумочку на крючок и начиная расстегивать сапоги, по обыкновению начиная с правого. Ты была в кожаном плащике, слегка подкрашенная, умеренная, одно слово – студентка Анна Евгеньевна Теплова, будущий картограф, Россия.

– Подай, пожалуйста, тапочки, – попросила ты, даже интонационно выстраивая свою речь в полном соответствии с правилами русского языка. И вся ты сегодня была такая правильная, чистенькая, чинная, полная скрытого целомудрия, что у меня аж скулы сводило. Словно это и не ты была вовсе, а кто-то чужой.

– Хорошо выглядишь! – только и сказал я, думая, что речь, скорее всего, пойдет о каких-то твоих институтских проблемах. А может, какое-то более выгодное жилье подвернулось, и сейчас будем держать совет.

Мы пили чай, а к чаю была халва и длинный батон. Держа спину идеально прямой и слегка оттопырив мизинчик, ты кушала халву чайной ложечкой и делала крохотные глотки чая. Что это с тобой? Я терялся в догадках, но виду не подавал.

На стиральной машине у меня лежала рукопись рассказа «Неразменный стольник» Сашки Райкова, который выбрал нас с Рашидом оппонентами. В ближайший вторник будет обсуждение рассказа, и нам с Рашидом отведена роль основных ругателей и хвалителей, этаких Сциллы и Харибды, между которыми рассказу надо будет пройти и по возможности не потерять такелаж. В рассказе один мужик нашел под камнем сторублевую купюру, и как только он ее пропивал, она заново появлялась под тем же камнем. Тема была не нова, ну а что может быть нового в литературе? Свежий взгляд на предмет разговора? Только вот где его взять, свежий-то взгляд, если мы читаем одни и те же книги, ходим по одним и тем же дорогам, спим на одном и том же боку. К тому же, так сказать, проблемы с судьбой. Нет за плечами того, что называют Судьбой, а есть серенькое бытие, которое и определяет сознание. Лучшие книги уже написаны; мы отдыхаем.

– Валерий Ильич в больнице, – тихо сказала ты. – Попал в аварию.

Я чуть не подавился батоном.

– В аварию?

– Ну да. Ехал на машине, а в него грузовик врезался. Руку сломал, ногу, несколько ребер… Просил тебя зайти и как можно скорее. Вот адрес. Просил лично передать, не по телефону. Не знаю, правда, почему.

– А сразу почему не сказала? – Я начал стремительно одеваться. – Ля-ля какие-то развела… Тьфу!

Уже минут через сорок я подходил к больнице на Кавказском бульваре. Прием посетителей был с 16 до 19, народу внизу толпилось много, и пока мне выписывали пропуск, пока ждали лифт и провожатую медсестричку, часы пробили 18.00.

Я боялся, что не узнаю Хольского, но он сам окликнул меня, стоило мне только переступить порог палаты.

Выглядел он не самым лучшим образом: забинтован с ног до головы, левая рука покоится в гипсе и как бы отдельно от тулова, а левая нога висит на специальной растяжке. Но глядел на меня Хольский весело и даже с вызовом – мол, я слегка покалечен, но бодр. А ты?

– Привет, Андрей! – Ко мне протянулась его здоровая рука. В голосе Хольского, преисполненном оптимизма, и следа не было ни аварии, ни переломов, ни возникших в связи с этим проблем.

– Здрасьте, Валерий Ильич. – Я покачал пакетом с апельсинами и поставил его около тумбочки. – Что случилось?

– То и случилось… Шел – споткнулся – очнулся – гипс, – засмеялся он через силу, кося глазом на соседа справа, который читал газету и не обращал на нас никакого внимания. – В аварию я попал, тормоза провалились.

Он поманил меня к себе и, когда я склонился, тихо и быстро стал говорить:

– Запоминай: с Киевского вокзала платформа Дупло, улица Участковая, дом 57. Это моя дача. В спинке деревянной кровати тайник. В нем контейнер с бумагами. Их надо забрать и принести сюда. И желательно в предельно приватной манере.

– В смысле? – глупо спросил я.

Хольский посмотрел на меня как на ненормального.

– За дачей могут следить, – пояснил он еле слышно, – так что ты поосторожнее.

– П-понял. А ключи?

– Чего ключи?

– Ключи от дачи…

Он хмыкнул через силу.

– Нету ключей. Вчера шел по Ярославке – и в меня впоролся «КамАЗ». Видишь вот. – Он показал глазами на ногу. – Машину они оттащили на стоянку, шмотки где-то здесь, а ни ключей, ни бумажника нету, не нашли. Спер кто-то. Только это… – Он замялся, имея в виду соседа, по-прежнему читающего газету, и сказал еле слышно: – Бумаги там ценные, понимаешь? – Я кивнул, хотя мало чего понимал. – Это из-за них квартиру обыскивали, – уточнил он одними губами, но я все хорошо расслышал. – И тормоза провалились тоже из-за них. Так что ты поосторожнее. – И Хольский посмотрел на меня как-то особенно серьезно.

– Когда ехать? – спросил я, проникаясь важностью задачи.

– Как говорится, еще вчера. Там еще это… – Он опять покосился на соседа. – На подловке пистолет спрятан. Справа, за балкой. Его бы тоже сюда.

Мы еще четверть часа поговорили, и, бормоча про себя «Участковая, 57», я вышел из палаты. Часы в фойе показывали 18.38. Я постоял под козырьком больницы, прикидывая расклад так и этак, – и по всему выходило, что ехать надо прямо сейчас.

Итак – Киевский вокзал, а оттуда сто с небольшим минут до платформы Дупло (ну и название!), и эти полтора часа я провел в темном вагоне, где не горело ни единого плафона, электричка неслась от станции к станции, в вагоне там и сям тлели огоньки сигарет, где-то у кого-то еле слышно играл плеер, а я жевал лаваш, запивая его кефиром, глядел в окно, и было хорошо ехать вот так в ночь прочь от Москвы. На вокзале я купил фонарик и батареек к нему и теперь время от времени освещал схему железнодорожного запада Подмосковья, по которому шла электричка. Вот прошли Востряково… вот Солнечную, и, когда электричка остановилась в Переделкино, я почему-то подумал: как, наверное, хорошо здесь жить. Сам не знаю, почему я такое подумал именно про Переделкино, из-за писательского поселка, что ли? Люди выходили из вагона, а я завидовал им: вот приехали с работы домой, а дома их кто-то ждет, там тепло, уютно, там дом, а у меня – как-то так получается – нету дома: ну разве что комната в Приволжске, но ведь я оттуда уехал и простился со всеми, будто бы уехал навсегда. Без оглядки рванул к какому-то туманному горизонту со своим дурацким пером наперевес, дурачок! Кому оно нужно, это мое доморощенное перо! Здесь в ходу золотые «паркеры» и «монбланы», которые пишут ровно, правильно и красиво.

Народу в вагоне становилось все меньше. Эх, блин! Так бы и ехать часов сто, а то и двести, и чтобы не кончалась эта невнятная музыка, и чтобы все так же мелькали за окном то лес, то огни, то светлые струи темного зимнего неба, и чтобы все было не лучше, не хуже, не больше, не меньше, а только так, именно так, исключительно так. Ну, этого не объяснить. Да и не собираюсь я ничего объяснять.