Моя малышка

Первым делом мама крестилась. Потом стала посещать синагогу и концерты в католическом соборе. Увлеклась экстрасенсами, ясновидящими и учениями об исцелении космической энергией, потом… Мамины фавориты в области религий и исцелений меняются раз в полгода. С истинно русской страстью она возводит на пьедестал новых идолов, свергая прежних. Впрочем, некоторые задерживаются в её сердце, и она их успешно совмещает друг с другом. В мамином мире царит полное конфессиональное согласие. Возможно, поэтому она напрямую общается с Всевышним. Делает это с помощью так называемого маятника – грузика, висящего на нитке. Задаёт маятнику вопросы и получает ответы – «да» или «нет» – в зависимости от того, в какую сторону маятник крутится. Её не смущает, что рука немного дрожит, а в комнате сквозняк.

Короче, примерно через неделю после родов возвращаюсь я из магазина и встречаю у нас маму.

– Я была в синагоге, там мне ханукальные свечи подарили, держи, день рождения будет – в торт поставишь. – Мама сунула мне две упаковки цветных свечей.

– Спасибо, мам.

– В церкви, в Хамовниках, молебен заказала за здравие Маши и малышки, и за твоё тоже. У нас у дома плохая церковь, говорят.

– Спасибо, мам.

– Ты заметил время родов?

– Девять ноль пять.

– Запиши мне куда-нибудь, сделаем гороскоп.

– О’кей, мам.

– Я вчера была на сеансе Лесовалова с Нелькой, я тебе о ней рассказывала. По секрету, она ясновидящая. Так вот, она видела рядом с ним ангелов-хранителей, а в зале было пятьсот магов, которые ему помогали. – Мама перешла на командно-партийный тон: – Вам с Машей надо к нему сходить. Там у мужчины за один сеанс щитовидка прошла.

– Здорово…

– Я проверила твой вибрационный ряд (кроме всего прочего, мама лично занимается космическим целительством), у тебя смещение энергетического двойника… Что это у тебя на майке?

– Певец, мам… – На груди у меня фотография рок-кумира восьмидесятых.

– Он живой? – уточняет мама.

– Нет.

– Нельзя носить на себе фотографию мёртвого человека. Это формирует отрицательную энергию.

– Мам, давай потом, а? – Ещё чуть-чуть, и начну орать, чтобы она от меня отстала. К счастью, маму распирало от жажды деятельности, и она не стала задерживаться на смещении моего энергетического двойника.

– Мне маятник сказал, что Маше надо шиповник пить и котлеты есть. Я у вас в морозилке мясо нашла, разморозила и решила котлет нажарить, – решительно заявила она.

Тут я заметил, что она делает фарш. Маша с дочерью спали.

– Ты хоть знаешь, что у вас продукты пропадают? Я из книги новый рецепт выписала, вот только очки дома забыла, посмотри, в чём их панировать надо? – Мама протянула мне какую-то бумажку.

Рядом с мясорубкой лежал мокрый синий пакетик. Я поставил покупки на пол.

– Мама…

– Что там написано?

– Мама… – У меня дёрнулось левое веко. Доведёт она меня однажды своими заботами.

– Что, «мама»?

– Мама… это мясо испорчено… оно старое… не надо его есть. – Я потёр глаз, чтобы скрыть дрожь.

– Оно же в морозилке лежало.

– Его туда по ошибке положили… дай сюда! – Я решительно вырвал у матери судок с фаршем из плаценты, вытряхнул всё из мясорубки, сложил в синий пакетик и спрятал обратно в морозилку.

– Зачем же ты его обратно кладешь?! Выбрось!

– Потом выброшу! Хватит мне указания давать!

– Какие-то у вас сплошные секреты. Раньше ты мне всё рассказывал, а теперь одни секреты. – Мама обиженно поджала губы.

Сказать ей, что она чуть не нажарила котлет из Машиной плаценты, которую я позабыл закопать… Никогда.

Как только она ушла, позвонил Ларе:

– Это я, Машин муж. Привет. Слушай, а если плаценту как-то повредить, но не специально, это может на дочку повлиять?

– Нет. Повлиять может только умышленное колдовство, сглаз. Это просто суеверие, понятно, что в земле она сгниёт и всё. Но в каждом суеверии есть доля рационального. А ты её до сих пор не закопал, что ли?

– Да нет, закопал… только что… так, спрашиваю на всякий случай…

На меня снова обрушились заботы, и плацента осталась в морозилке.

* * *

В ванной я сполоснул лицо, посмотрелся в зеркало.

– У меня есть дочь! Господи, у меня есть малюсенькая доченька! Спасибо тебе, Господи! – шептал я, широко улыбаясь. Потом вытер лицо, подмигнул отражению и вернулся в гостиную к парням.

Они сидели за столом и жевали. Уже вторая перцовка была открыта.

– Мы у тебя нычку нашли! Мороженый фарш! – крикнул Димон с набитым ртом.

– Соскребаем стружечку и грызём! Вкус специфический! – добавил Поросёнок пьяным голосом.

Оба заржали, выпили, закусили. Перед ними на разделочной доске лежал смёрзшийся бурый кусок, наполовину оголённый от синего пакетика. Плацента. Фарш из плаценты… Забыл всё-таки закопать! Не то чтобы я вмиг протрезвел, но некоторая ясность сознания появилась.

– Ребят… вы… э-э-э…

– Садись, чувак! – Димон наполнил мою рюмку, Поросёнок соскальзывающим ножом сострогал ломтик и протянул мне.

Я автоматически взял ломтик в одну руку, а рюмку в другую.

– Ну, за Лизу!

– За какую Лизу?! За Клару!

– Он же сказал, что Лизой назовёт!

– А пускай Карлом назовёт! – Парни захохотали.

В моей голове мелькали и никак не хотели собираться мысли. Что делать?! Как это остановить?! Всё рассказать?! Нет! Что же делать???!!!

– Лёх, ты чё?

Я поставил рюмку на стол. Отложил кусок.

– Ребят, вы где это нашли?

– В морозилке!

– Блин, это испорченное мясо! Мы его для соседской собаки держим. – Что за народ, все так и лезут в морозилку!

– Да ладно тебе! Русские суши из мороженого фарша!

– Знаешь, как травануться можно сырым мясом?! Ты что, не слышал? А ну, отдай! – крикнул я, вырвал у них остатки, запихнул обратно в пакет и бросил всё в мусорное ведро. Веко мелко дёргалось, не переставая.

– Чувак, чёго ты разнервничался? Может, если бы мы это мясо не достали, ты бы про него вообще забыл!

– Надо выпить, чтобы продезинфицироваться…

– Давай продези… продезинфицируемся! Ха-ха-ха!

Я налил. Выпили. Сразу налил ещё. В глазах плясали красные физиономии Поросёнка и Димона, мороженые стружки, мокрые кружочки от рюмок на столе. Димон всё требовал выпить за третью мировую… Мы пили. Хотелось нажраться, но ничего не получалось. Через час Поросёнок храпел на диване, а Димон блевал в туалете. Я же, наоборот, обрёл ясность сознания. Нужен был инструмент. Фомка.

Фомка для меня предмет почти магический. Причина в моём дедушке. В тридцать восьмом году, отмечая восемнадцатилетие, он познакомился на танцах со смазливой девицей. Пошёл провожать. В тёмной арке подошли двое и предложили деду снять новый костюм. Девица оказалась наводчицей. У одного грабителя была фомка. Дед побежал. Грабитель метнул фомку ему в голову. Промахнулся. Дед поднял фомку с земли, вернулся и убил обоих. Получил десять лет. Началось наступление на линию Манергейма. Дед был мастером спорта по лыжам. Важный в той войне навык. Деда амнистировали и отправили штурмовать бетонные дзоты, засыпанные снегом. С войны вернулся лейтенантом. Обзавёлся женой и дочкой, моей будущей мамой. Снова война. В первой атаке дед насадил немца на штык и перебросил через себя, как сноп сена. Дальше взрыв, контузия, плен. Лагеря на Украине, в Восточной Пруссии, в Австрии. Побег. Ему сообщили, что жена и дочь погибли в блокаду и определили в батальон смерти, как бывшего пленного. Снова ранение и плен. Победу дед встретил в американской оккупационной зоне. Зная сталинские законы не понаслышке, дед отчалил в Аргентину. Охотился в джунглях, разводил скот. На родину вернулся сухопарым стариком-плантатором в начале девяностых. Позвонил прямо в нашу дверь. Моя мама, впервые толком увидев отца, долго не могла очухаться, а я не отходил от него ни на шаг, слушая рассказы о невероятных приключениях. С тех пор я грезил о штыковых атаках и охоте на леопардов. Волшебной же палочкой, по мановению которой дед перенесся в круговерть захватывающих событий, была фомка. Воровской инструмент, вещь, полезная в хозяйстве. Чёрная, стоящая на хвосте кобра с раздвоенным жалом-наконечником. Я долго морально готовился и, наконец, полгода назад отправился на рынок. Продавец обозвал фомку грубым словом «гвоздодёр». Держа её в руках, я ощущал, как мастер разрубил раскалённый прут на короткие колбаски, как подхватил одну щипцами, слегка расплющил молотом с одного конца, согнул и простучал с другого. Напоследок рассёк мягкий язык и окунул в шипящую воду. Как человек выходит после крещения из воды будто новорожденный, так моя фомка окуналась белым от накала, мягким червяком, а вынырнула чёрной, жалящей змеёй. Придя домой, я встал в боевую позу перед зеркалом. Фомка стала моим Экскалибуром. Я нанёс несколько ударов воображаемому противнику и спрятал священное оружие за шкаф. Ждать своего часа…

Вот он и наступил, кроме фомки, копать промерзшую землю было нечем. Я сунул руку за шкаф, пальцы нащупали холодный металл. Достал. Веко перестало дёргаться. Загнутые концы фомки идеально подходили для выдалбливания ямки. Оставалось найти ёмкость для плаценты. Я огляделся. В голове гудели Ларины слова: «Положи плаценту во что-то принадлежащее матери новорожденной и закопай поглубже. Тогда колдуны никогда не причинят вреда ребёнку». Что бы такое взять? Машин чемодан? Бредовая мысль… Комод? Я представил себя закапывающим комод в заснеженном парке в центре Москвы… Усмехнулся. Совсем, думаю, чокнулся на нервной почве. Взгляд упал на маленький сундучок для драгоценностей от Луи Вюиттона, подаренный Маше на рождение дочери. В сундучке имелись отделения для колец, штырь для браслетов. Отличная вещь, только дизайн уродский. Всегда удивлялся, как французов угораздило использовать такие цвета! Коричневая, цвета дерьма, кожа, усеянная логотипами фирмы ещё более мерзкого светло-коричневого оттенка. А весь мир прётся, вот что значит массовое внушение. Получив сундучок, Маша тотчас озаботилась мыслью, кому его передарить. Драгоценностями она не увлекается. «Наверняка обрадуется, узнав, как здорово я его пристроил», – подумал я, вертя сундучок в руках. Вытащил размякший от тепла синий пакетик из мусорного ведра и запихнул его в широкое отделение для колье.

На первом этаже я вышел из лифта, держа сундучок под мышкой и помахивая фомкой. В подъезд как раз вошла соседка снизу, выгуливавшая своего ротвейлера Тома.

– Здравствуйте, Маргарита Геннадьевна, – произнёс я, фальшиво улыбаясь.

– Здравствуйте, здравствуйте, – улыбнулась соседка.

Её голова в волосах ржавого цвета дёргалась. У меня глаз только недавно стал дёргаться, а у соседки голова постоянно трясётся. Как-то осуждающе трясётся, как у многих женщин. Мол, довела меня жизнь, посмотрите, люди добрые. Соседка с любопытством поглядела на фомку и сундучок, в который Том начал настырно тыкаться мордой.

– Том, отстань! Фу!

Геннадьевна слегка шлёпнула ротвейлера по заду, но тот уже сильно пихнул сундучок носом и вытолкнул его из моей подмышки. Упав на пол, сундучок распахнулся. Том ринулся к нему.

– Ой, извините нас, пожалуйста! Том, мерзавец, фу! – Соседка потащила Тома в лифт за ошейник, пожирая любопытными глазами испачканную кровью бархатную изнанку сундучка и размякший синий пакетик.

Я схватил сундучок, стараясь держаться подальше от лязгающего зубами Тома, и захлопнул его.

– Спокойной ночи, Маргарита Геннадьевна.

– Спокойной ночи, – улыбнулась соседка и на прощание вздрогнула головой, но уже как-то по-другому, испуганно, что ли. Не приходилось ей, наверное, видеть по ночам парней, выходящих на улицу с фомкой и сундучком от Луи Вюиттона с куском сырого мяса внутри.

– Маша хорошо себя чувствует? – спросила она, когда двери уже закрывались.

– Да, они на даче! – крикнул я.

Соседка, верно, решила, что я забил жену фомкой и теперь кусками выношу на улицу. Узнай она правду – испугалась бы не меньше.

Во дворе завывала вьюга. Редкие прохожие спешили домой. В парке между нашим домом и монастырём я нашёл укромное место под деревом и присел на корточки. Видно плохо, отблески фонарей и фар высвечивали сугробы передо мной. Я разгрёб снег перчатками, достал фомку. Руки немного дрожали, дыхание перехватывало. Я нанёс первый удар.

– Эй, парень, ты чё это?! – раздался окрик за спиной.

Я вздрогнул, чуть не выронил фомку и обернулся. В чёрной куртке и тёплых штанах стоял охранник парка.

– Я… попугайчик у сестрёнки умер, похоронить хочу…

– Не положено!

– Да я аккуратно закопаю в землю так, что никто не заметит, – попросил я.

– Что будет с парком, если каждый тут попугайчиков начнёт закапывать? – грубовато спросил охранник. Голос его периодически срывался, он давно ни с кем не разговаривал.

– Может, договоримся?.. – произнёс я волшебную русскую фразу.

– Не знаю, не знаю… – заважничал охранник, входя в роль.

Я порылся в кармане и протянул ему сотню. Он сгрёб банкноту варежкой и молча удалился.

Дождавшись, пока охранник скроется в своей будке, я пошёл искать другое место. Не хватало ещё, чтобы этот прохиндей заметил, где я зарыл дорогой сундучок, и откопал его, как только я уйду. Я дошёл до противоположного конца парка. На этот раз кругом не было ни души.

Минут через пятнадцать передо мной образовалась подходящая по габаритам ямка. Я опустил в неё сундучок, присыпал землей, утрамбовал и накидал сверху снега. Наконец-то моя малышка в безопасности. Теперь её никому не сглазить. Она вырастет здоровой, а не психом, как я. Лара ничего не говорила о поедании части плаценты, а значит, моей девочке ничего не грозит. Главное ведь, чтобы злым людям не досталась, а желудки Димона и Поросёнка – места надежные. Правда, Димона вырвало, но в канализации, думаю, специалисты по сглазу не водятся. В голову пришла идея запомнить место. Бред! Вряд ли я сюда цветы буду приносить на годовщину.

Вернувшись домой, я положил фомку на место. Поросёнок по-прежнему дрых на диване, только теперь он был укрыт одеялом. Стащил из спальни. Димон посапывал на полу в ванной. Я вытер его испачканную щёку, подсунул под тело один конец пледа, а другим укрыл. Димон дёрнулся, раскрыл безумные глаза и заснул снова. Я убрал со стола посуду, вытер крошки. Слил в первый попавшийся стакан остатки из всех бутылок, посмотрел в окно на ночное марганцовочное небо большого города. «А может, зря я Луи Вюиттона взял? Хоть и бестолковая вещь, а дорогая, Маша ругаться будет. И хрен с ним».

– Ну, за тебя, Господи! – И выпил до дна.

ДРУЗЬЯ ДЕТСТВА

Боря объявился вчера в десять вечера. Мы с Машей сидели в итальянском кафе неподалёку от Новодевичьего монастыря. Я доедал разогретую в микроволновке лазанью, когда зазвонил телефон. Сговорились встретиться здесь же и погулять возле пруда.

– Только мне алкоголь противопоказан, – зачем-то уточнил Боря.

Маша отправилась домой. Я пообещал не задерживаться.

– Друг детства, давно не виделись.