Моя малышка

* * *

На площадке перед лифтом имеются четыре двери. Номер квартиры, а именно латунная цифра «20», есть только на одной из них. Прикинув, какая из дверей могла бы быть обозначена цифрой «22», я поискал кнопку звонка. Ничего похожего, только верёвочка из стены торчит. Будто чей-то хвостик. Я дёрнул…

Когда бабушка доила корову, мне поручалось держать хвост. Ростом я едва доходил до коровьего пуза, хвост казался толстой живой змеёй, норовящей вырваться и хлестнуть бабушку по мордасам. Однажды я не удержался и дёрнул этот хвост. Наверное, стало скучно просто его держать. Ведь я уже второе лето этим занимался. В ответ Рыжуха меня лягнула. Говорят, я потом неделю в сознание не приходил, операцию делали, бабушка Рыжуху чуть не зарезала, но передумала – Рыжуха вот-вот должна была родить телёнка, которого планировали забить к Новому году, чтобы купить мне пианино. Через бровь у меня шрам, а на пианино я так и не научился.

Послышался мягкий перезвон… На этот раз никто не лягался. Дверь распахнулась, на пороге стоял парень лет тридцати пяти, с приятной улыбкой. Высокий, рыжий.

– Лёша.

– Тима.

– Очень приятно.

Мы пожали друг другу руки, Тима остановил мой порыв снять кеды и позвал на кухню. Квартира состоит из двух комнат и множества окон. Последнее объясняется тем, что это угол здания, отчего окна пробиты буквально в каждой стене. Кроме окон, я приметил старинный круглый стол, низкое кожаное кресло на латунных колёсиках, тусклый портрет дамы в берете и бритую наголо худую девушку с чёрными бровями, ресницами и глазами, рисующую что-то за мольбертом. Девушка приветливо улыбнулась.

На кухне я понял причину Тиминой просьбы не снимать обувь. В углах при малейшем дуновении трепещет паутина, повсюду разбросаны тюбики с краской, на серванте красуется бутерброд, сыр на котором засох и покоробился, видимо, бутерброд пролежал здесь не один день. Кафель за плитой и раковиной, изначально белый, покрывают многочисленные жирные брызги. По стенке мне ходить, разумеется, не надо, но чистоты, требующей снимания обуви, нет и на полу, он весь хорошенько заляпан остатками еды.

– Давай я сейчас порисую, а ты посмотришь, что получается. – Тима пригласил меня в плетёное кресло, на подлокотник которого рука удобно легла.

Здесь надо уточнить, что накануне меня посетило необъяснимое чувство, взявшееся неизвестно откуда и завладевшее мною целиком. Стоя дома перед зеркалом и прикидывая, как будет смотреться будущая татуировка, я вдруг загрустил. Грусть появилась оттого, что мне стало ясно – каждая татуировка означает отдаление от юности и потерю свежести. Я понял, что никогда уже не увижу своего чистого плеча. Сейчас на нём сердце, а будет ещё и птица с Машиным лицом. А что потом? Вдруг мы расстанемся с Машей, и что, я буду каждую свою следующую подругу фиксировать на своём теле? Типа зарубок на дверной раме, отмечающих рост. Расти, покрываться шрамами и наколками рвёшься до определённого момента, однажды хочется всё это остановить, затормозить бег времени, повернуть обратно, но поздно, мы уже по уши в жизни…

Короче, утром я позвонил Тиме и договорился, что набивать тату он сразу не будет, а пока только нарисует эскиз, с которым я похожу пару дней и всё хорошенько обдумаю. И вот я сижу с закатанным рукавом и смотрю в окно, а Тима выводит на моём плече очертания Маши-Сирина, берущего под контроль мою ЛЮБОВЬ.

За пыльными высокими стёклами распростёрлась огромная реклама Внешэкспортбанка, маскирующая руины снесённой недавно гостиницы. Над рекламой торчит парочка железных крыш с облезшей краской и голубое небо с толстенькими белыми облачками, плывущими аккуратными стадами. Тима водит ручкой, иногда стирает фрагменты рисунка салфеткой, смоченной в спирте, и вскоре предлагает мне взглянуть в зеркало.

Пройдя мимо бритой художницы, я останавливаюсь перед ампирной рамой из карельской берёзы. В отражении вижу своё плечо, на котором цепкие когти Маши-Сирина держат сердце, некогда принадлежавшее, пусть и формально, другой. Крылья у Маши широко распахнуты, прямо как у орла на гербе, груди задорно торчат, лицо поразительно похоже. Я почувствовал себя юношей, которого жрецы готовят к свадьбе. Татуировка – не обручальное кольцо, её в карман не спрячешь.

– Круто… – говорю, – хоть бы сейчас набил, но надо взвесить.

Бритая художница улыбается, Тима кивает:

– Подумай, это дело ответственное. Дай-ка я ещё поправлю.

Прощаясь, обещаю перезвонить вечером – утвердить дату и время нанесения татуировки.

Машу рисунок удовлетворил, я же просто в него влюбился. Сомнения ушли, вместо этого не терпелось поскорее обзавестись сказочной птицей. Договорились с Тимой на воскресенье.

Идя к нему теми же переулками, я уже не слышал старушкиных воплей о помощи. Было тихо и тепло. Дёргать за хвост-верёвочку звонка пришлось довольно долго. Кухонный стол на этот раз оказался обтянут целлофановой плёнкой, здесь же лежали детали машинки, завёрнутые в такой же целлофан.

– А инструменты хорошо продезинфицированы? – спросил я.

– Все детали кипячу по три часа, а иглы вообще одноразовые, – разъяснил Тима. – Я каждый раз новые напаиваю.

– О’кей, – говорю. – А то я слышал, что даже когда зубы лечишь, заразиться можно чем угодно.

– Наши врачи даже перчатки одноразовые моют, неудивительно, – соглашается Тима.

И всё-таки беспокойство не оставляет. Паранойя, вызванная раздутой в прессе или реальной эпидемией СПИДа, делает меня на редкость пугливым. В пору нанесения на своё плечо красного сердца я ничего не боялся и о болезнях, передающихся через иглы, не думал. С тех пор нервы расшатались и жить хочется больше. Я снова сижу с закатанным рукавом, смотрю на рекламу банка, призывающую купить акции, и думаю о дезинфекции. Тима заново рисует успевший стереться эскиз, а я корю себя за нерешительность. Пускай Тима подумает, что я сумасшедший, всё равно, надо его попросить прокипятить иглы ещё раз, пока он рисует. Лучше настоять на своём и чувствовать себя спокойно, чем довериться случаю и гадать, ты уже болен или ещё здоров? Поводов не доверять Тиме нет, он мастер с опытом и придирчивыми клиентами, ответственный и надёжный, однако я не нахожу себе покоя. Всегда так – мне что-то нужно позарез, а я не решаюсь. В первом классе, например, я постеснялся отпроситься в туалет с урока и описался. А ведь здесь мокрыми штанами не обойдётся, если заражусь, то конкретно…

Всё это время я просидел, уткнувшись в книгу и делая вид, что читаю. Но после десяти минут душевных терзаний решил разорвать замкнутый круг:

– Тим, а давай инструменты прокипятим, пока ты рисуешь.

– Я их уже кипятил, а иглы можем в спирт окунуть.

– Давай окунём, а? А то я слышал, что дочка Вуди Алена заразилась СПИДом в Нью-Йорке в зубной клинике. А тут всё-таки кровь, а не зубы, да и не Нью-Йорк…

Тима погрузил иглы в спирт, и у меня от сердца отлегло. Не кипячение, но достаточно, чтобы меня успокоить. Радость жизни вернулась, заражение смертельным вирусом прошло мимо.

Закончив с рисунком, Тима подсунул под натянутый на столе целлофан пустой спичечный коробок, воткнул в него малюсенькую плошечку, похожую на подставку для свечки в торте, капнул в неё чёрно-синюю краску, вставил одинарную иглу для контура в машинку и нажал на педаль. Раздался зуд, будто стайка железных комариков влетела в форточку. Игла коснулась плеча.

– Ты ведь не боишься? – уточнил Тима напоследок.

– Когда предыдущую делал, вроде без эксцессов обошлось.

Боль при татуировании бывает разной, когда «бьют» на плече – боль слабая, будто кто-то пощипывает ногтем. На плече кожа толстая и менее чувствительна. Опытные люди говорят, что больнее всего делать татуировки на спине и внутренней стороне рук.

Я спокойно сижу и читаю. Тима стирает лишнюю краску салфетками и бросает их на пол. В какой-то момент боль резко усилилась и стала простреливать молниями всё плечо и часть груди. Оказалось, что Тима выводит пышные Машины волосы. На каждом локоне проступают рубиновые капли.

– Не пил вчера? – поинтересовался Тима, не отрываясь от работы.

– Бокал красного, а что?

– Полило что-то, как будто бухал, – ответил Тима.

Вскоре с волосами было покончено и боль ушла, уступив ровному зуду. Я захлопнул книжку, всё равно перелистывать страницы одной левой весьма сложно, а правую я стараюсь не дёргать. Оставшись без развлечения, я уставился в окно. Вид не изменился, Внешэкспортбанк по-прежнему предлагает купить акции, суля высокий стабильный процент. Я вспомнил пачку бабушкиных облигаций, оставшихся от какого-то государственного займа, который так и не был возвращён. Эти облигации бабушка хранила как золото, кроме них, у неё ничего ценного не было. Она верила, что на старости лет облигации обеспечат ей благополучие. Ничего подобного не произошло, про выплаты по облигациям государство забыло. Во мне это крепко засело и теперь любой посул сохранить и приумножить мои деньги не вызывает у меня ничего, кроме недоверия.

В квартире наверху заработал перфоратор.

– Новые жильцы? – кивнул я на вибрирующий потолок.

– Ага, бабуля умерла на Новый год.

– Прямо на Новый год? – удивился я.

– Прямо на Новый год.

– Грустная история.

– Грустная, и даже не потому, что на Новый год.

– А почему?

Выводя Машин носик, Тима начал рассказ:

– Ей было девяносто шесть лет. Она была последним потомком великих князей. Её родители вернулись в советскую Москву в середине двадцатых. И вот она благополучно пережила репрессии, войну и тут под Новый год загремела в больницу.

– Ну и?..

– Почувствовала себя перед праздниками плохо, и её, как женщину обеспеченную, отвезли в платную клинику. Родственники приехали навестить, а её там нет. Спрашивают, где. Оказалось, она устроила скандал и её отправили в сумасшедший дом.

– Из платной больницы???

– А что? У нас в платных больницах те же медсёстры и врачи работают, что и в бесплатных.

– Это уж точно… и что дальше?

Тима, не отвлекаясь от Машиного личика, продолжил:

– Приезжают они в сумасшедший дом, а там праздники, врачей нет, сторож пьяный, а бабуля сидит в коридоре привязанная к стулу и с обритой головой.

Я сглотнул. Скулы запылали. На свежевытатуированных Машиных кудрях снова выступили красные капли.

Когда я представил себе старуху, великую княгиню, связанную и обритую наголо, в коридоре московского дурдома накануне наступления 2008 года, тотчас захотелось воткнуть татуировальную машинку со всеми иглами в горло той бляди, которая это сделала. Здорово бы смотрелись капли тёмно-синей краски вокруг раны, из которой бы хлынула мерзкая кровь! Смотрители и смотрительницы российских больниц крепкие, толстые существа. Монстры, неудачники, выродки, упивающиеся безграничной властью над безответными пациентами. Злоба и пафос охватили меня. Сколько я слышал про наши больницы историй, от которых спина покрывается ледяным потом! Про гинеколога-карлика, нарочно доставляющего боль своим только что родившим пациенткам, про сиделок в роддомах, кормящих новорожденных транквилизаторами, чтобы те не слишком орали…

С чего я так разнервничался? Чего мне жалеть эту старуху, потому что она великая княгиня? Я же прошел мимо кричащей из окна и глазом не моргнул… А врачей тоже понять можно – платят им мало, людей они не очень-то любят… Да и не все врачи изверги, пришили же Боре язык на место. Тима продолжил:

– Вызволить её из психушки удалось не сразу, начальство отсутствовало из-за праздников. После возвращения домой она прожила два дня. Умерла прямо во время президентского поздравления. Теперь квартиру продали.

– М-да… – только и сказал я. Крыши за окном стали розоветь на закатном солнце.

К нам зашла бритоголовая подружка Тимы. Окажись она в сумасшедшем доме, то, по крайней мере, от одного унижения будет избавлена. Я обратил внимание на её яркие красные ногти на красивых ногах. Лак чуть светлее моей, выступившей на Машиных волосах, крови. Ноги с красивыми ногтями ступают по разбросанным на полу салфеткам в крови и краске. Тима то и дело протирает моё плечо.

– Откуда шрам? – улыбнулась мне бритоголовая.

– Раньше мотогонками увлекался, – соврал я по старой привычке.

После школы я себе придумал легенду про мотогонки и про то, как я дал себе зарок больше на мотоцикл не садиться. На девушек действовало безотказно, не обязывая при этом катать их на мотоцикле. Водить-то я его не умею. Губки у бритоголовой приоткрылись, в глазах блестнул интерес.

– Мотогонки? Круто!

Через четыре с половиной часа Маша-Сирин, державно распустившая крылья, окончательно утвердилась над сердцем. Я расплатился, крепко пожал Тиме руку, улыбнулся бритоголовой обладательнице красивых ног и вышел за дверь.

Грохот ремонтных работ в бывшей квартире великой княгини усилился.

Проходя мимо дома, из которого несколько дней назад высовывалась кричащая старушка, я остановился. После рассказа об участи княгини я забеспокоился обо всех стариках вообще. Тишина, как и по пути сюда. Может быть, тот азиат в оранжевом комбинезоне помог ей, позвонил дочери… Впрочем, беспокойство о чужой судьбе длится недолго, вокруг щебечет весна, а я всё ещё молод, хотя кое-что ушло безвозвратно и правое плечо уже никогда не станет девственно-чистым.

Рассматривая татуировку, Маша долго молчала, а потом придирчиво высказалась:

– Во-первых, я блондинка, а эта брюнетка. А во-вторых, она на меня не похожа, глаза не мои, еврейка какая-то!

Знала бы она, сколько крови, в буквальном смысле, я пролил из-за её гривы.

– Маш, ты чего? Какая еврейка?! Это же ты! Понятное дело, что идеального сходства добиться трудно, а брюнетка потому, что краска такая! Белым же татуировки не делают! В целом копия ты!

– Не знаю, по-моему, ты какую-то другую бабу попросил изобразить…

Я шутливо морщусь, мол, какое нелепое предположение. Маша уселась на диван, надув губы. Обнимаю её. Здорово всё-таки, что Рыжуха меня тогда лягнула. Шрам девочек так и притягивает. Не будь шрама, не было бы Любы. Я бы не набил на плече сердце. Не появилась бы Маша-сирин. А Маша-сирин с сердцем в когтях мне нравится ещё больше, чем просто сердце. На самом деле всё равно, что Маша думает, ведь эту татуировку, как и предыдущую, я сделал исключительно для себя.

ЗА ТЕБЯ, ГОСПОДИ!

Все было похоже на триллер. Я не верил, что это происходит не на экране, а лично со мной. События развивались стремительно. Маша голая ползла по полу, оставляя на паркете капли крови. В тон лака на ногтях.

– О-о-о-оооооо!!!

– Ну, ничего, моя милая! Ничего! – Я гладил её по спине. Так всегда делала бабушка, на спине у человека находятся успокоительные точки. У Маши красивая спина; изящная ложбинка, смуглые лопатки, родинки. Спина расширяется книзу, переходя в аппетитный зад. На крестце милая припухлость, по бокам ямочки. Обычно я любуюсь её спиной во время секса. Теперь Маша орала как резаная. Мои поглаживания превратились в нервные шлепки. Мы медленно приблизились к ванной.

Шумела вода. Восточные светильники отбрасывали паутинообразные тени на мраморную плитку цвета топлёного масла, обрамляющую большую белую ванну.

– Ой, мамочки-и-и-ииии!!!

– Миленькая, давай помогу. Миленькая, всё хорошо! Всё будет хорошо!!!

– В туалет! Надо в туалет! Фу-фу-фу! – коротко задышала Маша и, роняя вишнёвые капли, поползла в туалет.

– Давай клизму поставим, Лара говорила, надо сначала клизму поставить… У меня всё готово…

– О-о-о-о!!! – взвыла Маша. – Не надо! Не надо! В ванную! Скорее!

Я отшвырнул клизму, вода залила весь пол. «Ничего, гидроизоляция есть», – мелькнуло в голове. Помог Машке встать на ноги. Наши глаза встретились. Её серо-зелёные и мои карие. Она тряслась, я придерживал её голову. На ладони осталась холодная испарина. Держась одной рукой за живот, она с трудом перешагнула через бортик ванны.

Господи, помоги нам, пожалуйста!

Она скривилась от острой боли, опёрлась рукой на приготовленные палочки благовоний. Мы планировали их зажечь, чтобы рожать в приятной расслабляющей атмосфере. Палочки хрустнули, оставив на Машиной ладони цветные отпечатки. Господи, помоги!..

Маша переступила в ванну и стала неловко приседать. Левая нога скользнула… Господи!

Я впрыгнул в воду, удерживая подругу от падения. Она вцепилась в мою футболку.

– Где Лариса?..

– Полчаса назад сказала, что едет, – бодро ответил я. – Сейчас будет, всё о’кей. Всё о’кей. Главное не нервничай! Что тебе сделать?

– Воду погорячее… о боже, за что мне это!!!

Я проверил воду, из крана лилась ледяная. Чёртов кран – или кипяток, или ледяная, настроить его всегда проблема.

Мы с Машей очень хотели ребёнка. Маша решила рожать дома. В этом случае ребёнок не подвергается стрессу от ярких ламп и железных пальцев врачей, его не отрывают от матери в первую же секунду, он не орёт благим матом в общем с другими младенцами зале и не вырастает, в результате этого, психом. Есть такая теория. Кроме того, в больнице ребёнка могут перепутать с ребёнком соседки по палате, заразить любой инфекцией, уронить и простудить. Недавно одного новорожденного в больнице искусала крыса. Мы даже посещали курсы для будущих матерей, собирающихся рожать на дому. На курсы принято ходить с мужьями.

Это было похоже на школу диверсантов: бодрые инструктажи на все случаи жизни, но никто не даёт гарантию, что ты вернёшься живым. Объяснили, как принимать роды, если вдруг акушер опоздает. Последнее, впрочем, почти исключалось. Почти…

До родов оставалось недели три. Ранним, застывшим от мороза, декабрьским утром меня разбудил Машин стон.