Аз воздам

Деруледе улыбнулся:

– А вам, Блейкни, разве не кажется странным то, что вы, сидя сейчас здесь, у меня, даже ничуть не осуждаете всех этих ужасных приготовлений?

– Я уже не сижу, а стою, – усмехнулся Блейкни и, действительно встав, потянулся во весь свой огромный рост, будто пытаясь прогнать ленивую дрему. – Позвольте сообщить вам, мой друг, – моя лига никогда не берется за невыполнимые вещи. А пытаться сейчас вырвать королеву из рук этих ракалий – вещь абсолютно невыполнимая.

– И все-таки мы попробуем.

– Знаю. Я догадался об этом, и потому я здесь.

Потому и послал свой автограф в Комитет общественной безопасности.

– То есть?..

– То есть! Результат налицо. Робеспьер, Дантон, Тенвиль, Мерлен и вся эта свора теперь начнут повсюду разыскивать меня – иголку в стоге сена. Они собьются с ног в этих поисках, а тем временем вы сможете, ma foi,[10] покинуть Францию на «Полуденном сне» с помощью вашего покорного слуги.

– Но если вас поймают, вам более не удастся спастись.

– Дружище, терьер, потерявший нюх, никогда не поймает крысу. А ваше революционное правительство с того момента, как я ускользнул от Шовелена, нюх потеряло. Собственная ярость ослепила его, я же тем временем совершенно счастлив и спокоен… Да и жизнь для меня стала с некоторых пор дороже: там, за Каналом, есть кто-то, кто будет плакать, если я не вернусь… – Он легко рассмеялся, и его жесткое лицо смягчилось при воспоминании о красивой женщине, с тревогой ожидающей его возвращения.

– Так вы не поможете нам освободить королеву? – с некоторой горечью в голосе обратился к нему Деруледе.

– Всем, что в моей власти, исключая, конечно, безумие, – ответил Блейкни. – А вот когда вы провалитесь, я буду просто счастлив вытащить вас отсюда.

– Мы не провалимся, – горячо откликнулся депутат.

Сэр Перси приблизился к другу и почти с женской горячностью порывисто положил ему на плечо свою гибкую белую руку.

– Ваш план?

На какое-то мгновение Деруледе буквально воспламенился.

– Нас не так уж и много, – начал он, – хотя, быть может, пол-Франции было бы с нами. Впрочем, у нас достаточно и денег, и всяких нарядов для переодевания королевы.

– Дальше?

– Совсем недавно я просил пост смотрителя Консьержери и получил его. Так что завтра переберусь на мою новую квартиру. Тем временем я уже все приготовил для того, чтобы моя мать могла немедленно покинуть Францию в связи с возникшими обстоятельствами..

От Блейкни не ускользнули некоторые нотки сомнения в голосе Деруледе, когда тот говорил про обстоятельства. Он устремил на друга испытующий взгляд, но депутат поспешил продолжить:

– Я все еще очень популярен здесь, и моя семья сможет выехать беспрепятственно. Я непременно должен вывезти их из Франции на случай… на случай…

– Разумеется.

– Ибо лишь тогда, когда я полностью буду уверен в их безопасности, мы сможем приступить к осуществлению нашего плана. Вам известно, что день суда над королевой еще не назначен, но вопрос висит в воздухе. И мы хотим вывести ее из тюрьмы, переодев в форму солдата национальной гвардии. Моей обязанностью как раз является ежевечерний обход тюрьмы перед окончательным ее закрытием на ночь, чтобы проверить – все ли в порядке Королеву всю ночь охраняют два гвардейца, которые сидят в смежной комнате Обычно они всю ночь напролет пьют и играют в карты. Так что есть возможность покрепче накачать их коньяком, чтобы они окончательно потеряли способность соображать. После чего одного удара по голове будет достаточно, чтобы их совсем отключить. Это несложно, у меня достаточно крепкий кулак. Затем.

– Ну а затем, дружище? Затем? Не позволите ли насладиться всеми деталями этой милой картины? Как вы преодолеете двадцать пять следующих постов?

– Меня как смотрителя всегда сопровождает один из гвардейцев…

– И вы идете?

– Я имею право ходить, где мне вздумается.

– Бред! Вы-то имеете это, черт побери, право. А ваш гвардеец? А-а-а? До бровей закутанный в плащ? С женской фигурой? Я в Париже лишь несколько часов – и то уже убедился в том, что в этом проклятом городе нет ни одного чертова гражданина, который не заподозрил бы любого другого, черт побери, гражданина тоже в похищении королевы. Даже воробьи на крыше под подозрением. В эти дни ни одна закутанная фигура не сможет выскользнуть незамеченной из Парижа.

– Но вы же сами… – запротестовал депутат. – Если вы можете незамеченным покинуть Париж, то почему это невозможно для королевы?

– Потому что она женщина… Потому что она – королева! У нее нервная издерганная душа, ум и тело ее измотаны. Увы! Горе и ей, и Франции, издевающейся над таким слабым и беспомощным существом. Скажите, вы сможете схватить Марию Антуанетту за плечи, швырнуть на дно какой-нибудь колымаги и завалить мешками из-под картошки? Я однажды проделал все это с графиней де Турней, но сможете ли вы поступить таким образом с Марией Антуанеттой? Она предпочтет тут же поставить вас на место, чем уронить хотя бы в чем-то свое достоинство, и на первом же повороте выдаст вас этим с головой.

– И что же теперь? Предоставить ее судьбе?

– В том-то и вся беда, дружище. Вы хотите сыграть на наших рыцарских чувствах? Да, мы все, все двадцать человек, всей душой сочувствуем вашему безрассудному предприятию, но… Вы обречены на провал. И если мы тоже встанем на этот безумный путь, то кто же тогда вытащит вас отсюда?

– Но если вы нам поможете, мы победим. Ведь разве не вы заверяли меня недавно, что ваша лига никогда не проигрывает?

– Да. Но она не проигрывает именно потому, что никогда не берется за дело, которое завершить не в силах. Но, черт! Раз уж вы вынудили меня вскочить на коня, дьявол вас всех побери… Я подумаю.

И он засмеялся своим глупым, дурацким смехом, который часто вводил в заблуждение даже умнейших людей двух стран.

Деруледе подошел к тяжелому дубовому столу, отпер его и достал пачку каких-то бумаг.

– Не просмотрите ли? – протянул он их Блейкни.

– Что это?

– Всевозможные варианты на тот случай, если провалится первоначальный план.

– Я бы вам посоветовал лучше сжечь их, друг мой. Разве жизнь еще не научила вас, что бумаге ничего нельзя доверять?

– Я не могу сжечь их. Видите ли, у меня не будет возможности для продолжительной беседы с Марией Антуанеттой. Я передам ей в письменном виде все мои предложения, и она сможет спокойно их изучить, не подвергая меня лишней опасности.

– Сами бумаги подвергают вас опасности.

– Но я осторожен, да и к тому же пока еще совершенно вне подозрений. А кроме того, у меня уже готов целый набор паспортов для любой ситуации, в какой бы ни оказалась королева. Я месяцами подбирал их и теперь готов к любой неожиданности…

Но тут Деруледе вдруг умолк, заметив странное выражение на лице своего друга.

Повернувшись, он увидел в дверях Джульетту, которая, отодвинув портьеру, вошла в комнату. Она была грациозна и мила в муслиновом белом платье, но лицо ее совершенно побледнело; впрочем это, конечно, был всего лишь отблеск мерцающих свечей.

Деруледе инстинктивно бросил бумаги в ящик стола, и решимость в его лице сменилась страстью.

Блейкни спокойно и внимательно поглядывал на обоих.

– Мадам Деруледе послала меня… – нерешительно начала Джульетта, – час поздний, и она очень беспокоится.

– Еще мгновение, мадемуазель. Мы с другом как раз заканчиваем беседу. Могу ли я иметь честь представить вас? Сэр Перси Блейкни, путешественник из Англии, – мадемуазель де Марни, гостья моей матери.

ГЛАВА VI

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Сэр Перси со всей эксцентричной пышностью, какую только могла предписывать мода того времени, низко поклонился.

С момента, как увидел в дверях эту юную особу, он не промолвил ни слова.

Так же бесшумно, как и появилась, Джульетта выскользнула из комнаты, оставив после себя аромат полевых цветов, собранных ею во время прогулки.

В комнате воцарилась мертвая тишина. Деруледе запер ящик стола и опустил ключ в карман.

– Быть может, мы теперь присоединимся к моей матушке, дорогой Блейкни? – спросил он, направляясь к двери.

– Был бы рад засвидетельствовать ей мое почтение, – галантно отозвался сэр Перси, – но… Прежде чем мы окончательно закроем тему, я хотел бы все-таки просмотреть бумаги. Раз уж я согласился обдумать ваше предложение, то и отношение к ним у меня теперь несколько иное. И я хотел бы высказать вам свое мнение по поводу всего этого.

Деруледе пристально посмотрел на друга.

– Естественно, – наконец ответил он, возвращаясь обратно к столу. – Я подожду, пока вы просмотрите их.

– О, только не сегодня, дружище, – со смехом остановил его сэр Перси. – Час поздний, да и матушка ваша уже беспокоится. А с бумагами, уверяю вас, ничего не случится, если вы их доверите мне.

Деруледе, казалось, заколебался. Блейкни говорил, по своему обыкновению, весьма легкомысленно, и теперь, в ожидании ответа, сосредоточенно поправлял жилет.

– Что, вы не доверяете мне? – игриво усмехнулся сэр Перси. – Я показался вам слишком равнодушным на этот раз?

– Нет, это здесь ни при чем, Блейкни, – наконец отозвался Деруледе. – Недоверие сидит не во мне, а в вас.

– Черт! – начал сэр Перси.

– Нет, нет, объяснять не надо. Я все понимаю и очень ценю вашу дружбу, но… Неужели вы не понимаете, что недоверием своим оскорбляете самого достойного из Божьих ангелов, когда-либо ступавших по нашей грешной земле?

– Ого, ничего себе, дружище Деруледе! Однако вы, несмотря на то что всегда были весьма равнодушны к женскому полу, теперь, по-моему, влюблены.

– Увы, влюблен, безумно и слепо, – вздохнул Деруледе. – И, боюсь, безнадежно…

– Почему безнадежно?

– Она – дочь покойного герцога де Марни, роялиста до мозга костей…

– То-то вы теперь так переполнены симпатиями к королеве!

– Нет, мой друг, вы не правы. Я занялся бы спасением королевы даже если бы никогда не встретил Джульетту. Так что, видите – ваши подозрения безосновательны.

– А разве они у меня были?

– Не отрицайте. Вы только что советовали мне сжечь бумаги, называя их бесполезными и опасными, а теперь…

– Но я и продолжаю считать их таковыми и хочу прочитать их лишь для того, чтобы придать больше веса моим аргументам.

– Если я их сейчас отдам вам, то тем самым выкажу ей недоверие.

– Вы сумасшедший идеалист, мой дорогой Деруледе.

– Тут уже ничего не поделаешь. Я три недели живу с ней под одной крышей, и лишь теперь начал понимать, что такое святость.

– Но лишь тогда, когда вы поймете, что ваш идол ступает ногами по земле, вы получите настоящий урок любви, – серьезно заметил Блейкни. – Разве это любовь – обожать святую на небесах, до которой вы даже не решаетесь дотронуться, которая парит над вами, как облако, и убегает даже от вашего взгляда? Любить – это значит чувствовать себя неразрывно связанным с другим существом, быть равным с ним, как в грехах, так и в добродетели. Любить – это значит заключать в объятия женщину, чувствуя при этом, что она живет и дышит так же, страдает так же, думает так же, любит так же и, более того, – так же грешит. Ваша лжесвятая, стоящая в нише, не женщина, если она не страдала, и еще более не женщина, если не грешила. Падайте на колени перед своим идолом, если вам так угодно, но затем стащите ее оттуда, ибо единственный уровень, которого она действительно сможет когда-нибудь достичь, – это ваше сердце.

Вся речь была пронизана каким-то магнетизмом. Этот роскошно одетый фат на самом деле оказался апостолом великой любви. История его собственной глубокой любви к женщине, однажды так сильно оскорбившей его, казалось, ясно читалась на сильном лице, сменившем теперь ленивое выражение на одухотворенную страстность.

Деруледе, похоже, передался его магнетизм, и депутат не обиделся на легкие намеки в адрес той, которую бесконечно обожал.

У него, мечтателя и идеалиста, занятого социальными проблемами огромной страны, до сих пор не было времени на сладкие уроки любви, которыми природа одаряет своих избранников. И Джульетта представлялась ему воплощением самых фантастических грез.

Однако слова Блейкни впервые, пожалуй, пробудили в нем желание чего-то большего, чем просто преклонение и обожание, чего-то более земного и более решительного.

– Не пора ли нам присоединиться к дамам? – нарушил наконец несколько затянувшуюся паузу сэр Перси. – Вы, конечно же, теперь оставите эти бумаги в столе. Затем передадите их вашей святой, рассказав ей лучше все, чем ничего, и если вашей небожительнице однажды все же придет срок спуститься на землю, то, прошу вас, не лишайте меня радости оказаться свидетелем вашего счастья.

– Вы все еще не верите, Блейкни. Но если вы скажете еще хотя бы одно слово, я тотчас же отдам эти бумаги мадемуазель де Марни для сохранения.

ГЛАВА VII

АННА МИ

Когда Блейкни вышел на улицу, кто-то осторожно тронул его за рукав.

– Месье, – робко обратилась к нему закутанная в платок до бровей Анна Ми, – не сочтите меня слишком назойливой. Мне нужно всего пять минут…

Он посмотрел на уродливую фигуру девушки, на ее детское беспомощное лицо и мягко ответил:

– Конечно, мадемуазель. Вы окажете мне честь. Прошу вас, располагайте мною. Жаль только, эта улица – не самое удобное место для приватных бесед. Быть может, мы попробуем выбрать более удобное место?

Блейкни провел девушку по направлению к Люксембургскому саду, который еще совсем недавно служил местом развлечений французских королей, а ныне был превращен в огромный литейный двор, на котором отливали пушки для республики.

Повсюду были развешаны плакаты: «Народ Франции, вооружайся!» Франция и в самом деле была в опасности: с севера угрожала Англия, с востока Австрия и Пруссия – и над тулонским Арсеналом развевался флаг адмирала Гуда.

Сад был переполнен беспрерывно чертыхающимися людьми, и от тяжелого дымного чада невозможно было дышать.

Блейкни отвел перепуганную Анну Ми подальше от этих толп к площади Сен-Мишель, где было поспокойнее.

– Как они изменились, эти люди! Какими стали ужасными, – с дрожью в голосе сказала она.

– Я думаю, что нам лучше не останавливаться, – предложил Блейкни, – и, кроме того, будет гораздо лучше, если вы перестанете прятать лицо. Вы хотели говорить со мной о Поле Деруледе? – продолжил он, заметив, что девушка никак не решается начать. – Вы же знаете – он мой друг.

– Да. И именно поэтому я хотела бы задать вам один вопрос.

– Какой?

– Кто такая Джульетта де Марни? И зачем ей понадобилось проникнуть в дом Поля?

– Так она там не случайно?

– Да. Я видела всю эту сцену с балкона. Поначалу я подумала, что она просто очень глупа. Но позднее я вдруг поняла, что она специально спровоцировала эту толпу и именно у дверей нашего дома. Она рассчитывала на его благородство, прекрасно зная, что он заступится за нее.

Анна Ми говорила теперь быстро и возбужденно, отбросив всякую застенчивость.