Аз воздам

Последняя инстинктивно отступила к ближайшему дому с левой стороны улицы – дому Деруледе. С черепичной крыши портика спускался железный фонарь. К массивной входной двери вели каменные ступени. Здесь и нашла себе девушка временное убежище. Гордо, надменно смотрела она на ревущую и наступающую на нее чернь. Девушка отлично сознавала, что дикая развязка неминуема, но, не изменяя своего гордого вида, шаг за шагом медленно поднималась по ступенькам.

Вдруг одна из мегер с торжествующим хохотом сорвала с ее шеи кружевной шарф. Это послужило сигналом для дальнейших оскорблений. Посыпалась площадная брань. Закрыв руками уши, девушка продолжала стоять неподвижно и, казалось, не страшилась вызванного ею самой извержения вулкана. Но вот жесткая сильная рука одной из мегер ударила ее прямо в лицо. Дружный взрыв одобрения приветствовал эту наглую выходку. Тут молодая девушка, казалось, потеряла самообладание.

– A moi![8] – закричала она. – Убивают! Убивают! Гражданин Деруледе, a moi!

С полдюжины рук ухватили ее за юбку, но в этот момент кто-то сильной рукой схватил ее и втащил в дом. Она слышала, как захлопнулась тяжелая дверь, за которой раздавались проклятия, подобные крикам Дантова ада. Своего спасителя девушка не могла рассмотреть: комната, в которую он ее втолкнул, была едва освещена.

– Идите наверх, все время прямо, там моя мать! – раздался повелительный голос.

– А вы?

– Постараюсь удержать толпу, или она ворвется в дом.

Девушка повиновалась. Она поднялась наверх и, поспешно толкнув указанную дверь, вошла в комнату.

Все последовавшее затем показалось ей сном. Она слушала ласковые, успокаивающие слова старушки, которая что-то говорила о Деруледе, об Анне Ми, о конвенте, но более всего о Деруледе. Голова у нее сильно кружилась, в глазах стоял туман, и наконец она потеряла сознание.

Когда молодая девушка проснулась после долгого и спокойного сна, на душе у нее было как-то особенно хорошо. Она не сразу сообразила, что находится под кровлей Деруледе и что он спас ей жизнь.

ГЛАВА II

ГРАЖДАНИН ДЕПУТАТ

Так Джульетта де Марни очутилась в доме человека, отомстить которому она десять лет тому назад поклялась перед Богом и стариком отцом. Лежа на мягкой постели в уютной комнате гостеприимного дома, она вспоминала свою жизнь, начиная со смерти старого герцога, пережившего своего сына лишь на четыре года.

Какой одинокой чувствовала она себя, когда в восемнадцать лет вступила в монастырь! О своей клятве она никогда никому не говорила, кроме своего духовника, который, несмотря на всю свою ученость, был плохо осведомлен об условиях мирской жизни и совершенно растерялся, не зная, что посоветовать духовной дочери. Пришлось обратиться к архиепископу – он один мог освободить Джульетту от страшной клятвы. Архиепископ обещал всесторонне рассмотреть это «дело совести». Мадемуазель де Марни была богата, и щедрый дар на добрые дела, по его мнению, мог быть угоднее Богу, чем выполнение подобной клятвы, притом вынужденной. Джульетта с нетерпением ожидала решения архиепископа, но тот не торопился, а в это время во Франции вспыхнула революция. Тут уже архиепископу было не до Джульетты; ему пришлось поддерживать развенчанного короля и напутствовать его перед смертью, а затем и самому готовиться к ней. Во время террора монастырь урсулинок был разрушен. Сентябрьские убийства 1792 года ознаменовались казнью тридцати четырех монахинь, представительниц самых родовитых фамилий Франции, которые взошли на эшафот, приветствуя свою трагическую судьбу.

Джульетта, каким-то чудом избежавшая этой участи, жила в уединении со своей старой кормилицей, верной Петронеллой. Смерть архиепископа она сочла указанием свыше – ничто в мире не может снять с ее души ужасную клятву. Тем временем все ее приданое, все родовые поместья де Марни были захвачены революционным правительством, и ей пришлось жить на скромные сбережения преданной кормилицы.

Слабый, нерешительный король был заключен в тюрьму. Через два года Джульетта с ужасом услышала ликование цареубийц. Затем последовала гибель Марата от руки такой же молодой девушки, как сама Джульетта; это было убийство по убеждению. Со всей страстностью своей пылкой натуры следила Джульетта за судом над Шарлоттой Корде и слышала, как эта бледная, с большими глазами девушка совершенно спокойно созналась в своем преступлении. Здесь, на суде, и увидела Джульетта впервые Деруледе, сидевшего на одном из мест, отведенных гражданам депутатам, принадлежавшим к партии умеренных жирондистов. Он был очень смугл. Его темные, не напудренные волосы были откинуты назад, открывая высокий, красивый лоб, обличавший скорее студента, чем законодателя. Он серьезно следил за каждым словом Шарлотты, и Джульетта уловила в его обыкновенно жестком взгляде выражение глубокого сострадания. В защиту обвиняемой он произнес известную в истории речь. Всякому другому она стоила бы головы. Это была не защитительная речь, а воззвание к той едва тлеющей искре сочувствия, которая все еще теплилась в сердцах этих озверелых людей.

Джульетта слышала, как во время его речи жалкие отбросы человечества, кровожадные мегеры беспрестанно повторяли имя Поля Деруледе, но никто не восставал против него; большая, прекрасно оборудованная детская больница, дар гражданина Деруледе народу, была только что открыта и, без сомнения, давала ему право высказывать свое мнение. Даже суровые мантаньяры – Дантон, Мерлен, Сантерр – только пожимали плечами: ведь это – Поль Деруледе! Пусть себе говорит – сам Марат сказал о нем, что он не опасен!

Прекрасный голос Деруледе властно раздавался в зале суда. Но все его красноречие было напрасным – Шарлотту Корде приговорили к смертной казни.

В сильном возбуждении вернулась Джульетта домой. Боже! Что пришлось ей увидеть и пережить! Нет, скромной, полуобразованной провинциалке Шарлотте Корде далеко до Джульетты де Марни, в числе предков которой насчитывалась не одна сотня герцогов, когда-то созидавших Францию. Надо только дождаться удобного случая. Определенного плана у Джульетты еще не было, но она твердо помнила, что должна исполнить долг, а долг так сильно не вдохновляет, как ненависть или любовь.

Происшествие у дома Деруледе не было плодом заранее обдуманного намерения, но в последний месяц у Джульетты вошло в обычай ежедневно проходить мимо дома врага. Несколько раз она видела, как он выходил из дома. Как-то раз ей даже удалось рассмотреть через открытую дверь одну из комнат, а в комнате молодую девушку в черном платье, прощавшуюся с Деруледе. В другой раз она заметила Деруледе на углу улицы: он поддерживал ту же девушку на скользкой мостовой. Он даже взял из ее руки корзину с провизией и донес до дома. Какой рыцарь! И еще по отношению к горбатой девушке с грустными глазами и бледным, худым лицом!

Этот рыцарский поступок был совершен как раз накануне сцены, происшедшей у дома Деруледе, и побудил Джульетту к решительному шагу, в расчете на вмешательство Деруледе.

И вот она в доме своего врага. Пусть же Господь укажет ей, как поступать дальше!

ГЛАВА III

ВЕРНЫЙ ПЕС

Робкий стук в дверь прервал размышления Джульетты; Анна Ми пришла узнать, как чувствует себя гостья.

– Как вы добры! – прошептала растроганная Джульетта. – Я сейчас встану и выйду поблагодарить всех. Не скажете ли вы мне, где я?

– В доме Поля Деруледе… ой, гражданина депутата Деруледе. Он спас вас от толпы и успокоил ее. У него такой красивый голос, что…

– Вы его любите, мадемуазель? – неожиданно спросила Джульетта, почувствовав на глазах слезы.

– Конечно, люблю, – просто ответила горбунья, и выражение горячей преданности хозяину дома осветило ее лицо. – Он заботится обо мне. Он научил меня всему, что я знаю. Позвольте я помогу вам одеться.

И пока Анна Ми причесывала девушку и пыталась убрать все следы недавнего нападения, Джульетта гадала – какое положение занимает она в доме Деруледе. И, почувствовав легкую фальшь в учтивом обращении Анны Ми, Джульетта окончательно решила, что бедная горбунья влюблена в хозяина.

Когда туалет Джульетты был окончен, Анна Ми проводила ее в гостиную, где госпожа Деруледе и ее сын были заняты оживленным разговором. Поблагодарив старушку за гостеприимство, а Деруледе – за оказанную помощь, Джульетта пожелала вернуться домой, но Деруледе энергично запротестовал: для полной безопасности Джульетта должна остаться пленницей в его доме.

– Но мне необходимо вернуться домой и успокоить мою старую кормилицу Петронеллу! – возразила молодая девушка.

– Я сам успокою ее. Пусть она знает, что вы в безопасности и через несколько дней вернетесь домой. Где живет ваша кормилица?

– На улице Тебу, в доме номер пятнадцать, но…

– От чьего имени должен я успокоить ее?

– Мое имя – Джульетта де Марни.

Сказав это, молодая девушка пристально посмотрела на своего собеседника. Однако его выразительное лицо не сказало ей, помнит ли он это имя. Значит, она одна страдала все эти долгие десять лет, боролась со своей совестью, боролась с судьбой, а он… он даже не помнил имени человека, которого убил.

Деруледе ушел, а Джульетта осталась со старушкой. Вскоре к ним присоединилась и Анна Ми.

Раздражение Джульетты скоро прошло, и она чувствовала себя почти счастливой. Она так давно жила с Петронеллой в убогой мансарде, что теперь просто отдыхала душой в аристократичном доме Деруледе. Конечно, этот дом совсем не походил на дворец ее отца, но все же изящное убранство гостиной, серебро на обеденном столе, видневшимся за приоткрытой дверью, – все говорило о привычках к комфорту и изяществу, даже к роскоши, искоренить которые не удалось ни равенству, ни анархии.

Скоро вернулся Деруледе в сопровождении Петронеллы; он охотно захватил бы под свой гостеприимный кров и весь домашний скарб Джульетты, если бы было что брать. Благодарные слезы старой Петронеллы растрогали его сердце, и он предложил ей вместе с ее юной госпожой пережить в его доме тревожные дни, после чего обещал отправить их в Англию. Мадемуазель де Марни навлекла на себя гнев черни, и не будет ничего удивительного, если она завтра же окажется в списках подозрительных. Оставаться во Франции теперь и в самом деле становилось опасно.

После ужина зашел разговор о Шарлотте Корде, и Джульетта жадно ловила каждое слово Деруледе. Она снова повторила, что она – дочь герцога де Марни, сестра убитого на дуэли виконта, и почувствовала на себе долгий пристальный взгляд Деруледе, которому, очевидно, хотелось узнать, все ли ей известно относительно дуэли. Но она так просто и свободно ответила на этот взгляд, что он, по-видимому, успокоился. Она ничем не выдала себя. Что касается матери Деруледе, то та, очевидно, ничего не знала.

Радушие Деруледе казалось Джульетте более чем странным. Она не понимала, что он старался загладить свое невольное преступление и считал себя орудием, которое судьба избрала для спасения сестры убитого им виконта.

Анна Ми не принимала участия в разговоре, но время от времени ее печальные глаза почти с укором устремлялись на Джульетту.

Когда Джульетта и Петронелла ушли в отведенную им комнату, Деруледе обратился к кузине:

– Ты будешь добра к моей гостье, не правда ли? Она так одинока, и ей так много пришлось пережить.

– Не более моего! – невольно вырвалось у Анны Ми.

– Разве ты не счастлива? А я полагал, что…

– Разве может быть счастлива жалкая калека?

– Я никогда не считал тебя калекой, – с грустью проговорил Деруледе, – ни я, ни моя мать никогда не смотрели на тебя как на калеку.

– Прости меня, – сжимая руку двоюродного брата, сказала Анна Ми. – Я сама не понимаю, что со мной сегодня. Ты просишь меня быть доброй к мадемуазель де Марни? Но разве можно относиться иначе к молодому, прекрасному существу с большими глазами и шелковистыми локонами? О, как легка для некоторых жизнь!.. Что я должна делать, Поль? Ухаживать за ней? Быть ее служанкой? Успокаивать в минуты грусти? Я сделаю все, даже если в ее глазах буду выглядеть жалкой калекой, безобидной, верной собакой… – И, взяв свою свечу, она быстро вышла из комнаты. – Верной собакой, которая может сторожить и… кусаться, прибавила она про себя. – Не верю я этой красотке. Да и во всей сегодняшней комедии есть для меня что-то не совсем понятное.

ГЛАВА IV

ДЕНЬ В ЛЕСУ

Хотя июнь, июль и август и получили новые названия: мессидор, термидор и фрюктидор, но совершенно так же, как и прежде, одаривали землю теми же плодами, теми же цветами, украшали луга той же травой, а деревья – теми же листьями.

Молодая, жизнерадостная и непоследовательная Джульетта рвалась из города. Ей хотелось побродить по лесу, послушать щебетание птиц, полюбоваться зелеными лужайками. В одно раннее утро она вышла из дому в сопровождении Петронеллы. Они захватили с собой завтрак и проехались по реке до Сюрена. Отсюда Джульетта надеялась вернуться домой лесом. Разрушители Франции, казалось, случайно забыли старую деревушку. Джульетта провела в ее окрестностях счастливый день и, когда пришло время возвращаться в город, собралась в обратный путь с огромным сожалением, даже с грустью. Дорога шла лесом. Кудрявый орешник и молодые клены давали достаточно прохлады, а царившая тишина казалась особенно приятной после шумного Парижа.

Помня наставления госпожи Деруледе, Джульетта опоясалась трехцветным шарфом, а ее кудрявую головку украшала фригийская шапочка с обязательной розеткой на боку.

Собрав огромный букет из маков, маргариток и синих люпинов – природных цветов национального флага, – Джульетта, как сказочная фея, шла по лесу в сопровождении такой же сказочной старой волшебницы – Петронеллы. Вдруг какой-то шум в чаще заставил ее остановиться. Из зарослей орешника показался Деруледе.

– Мы так беспокоились за вас, – начал он, как бы извиняясь.

– Что пришли за мною сюда! – засмеялась Джульетта молодым веселым смехом девушки, сознающей свое обаяние.

Хотя она и провела время приятно, все же ей чего-то недоставало, было не с кем поделиться впечатлениями. И вот явился человек, с которым можно поговорить и даже посмеяться.

– Мне сказали, что вы отправились в Сюрен, намереваясь вернуться лесом. Поэтому мне и удалось отыскать вас.

– Очень сожалею, что причинила вам новое беспокойство. Я уже и так доставила вам немало хлопот.

– Хлопот? Нет, благодаря вашему безумному поступку, с души моей снят тяжелый груз.

– Почему?

– Я никогда не надеялся, что судьба мне поможет оказать услугу одному из членов вашей семьи.

– Я знаю только то, что вы спасли мне жизнь, что я все еще в опасности и что своим спасением обязана вам.

– А известно ли вам, что смертью вашего брата вы также обязаны мне?

Джульетта не отвечала. Как мог он так вдруг неосторожно коснуться ее болезненной раны?

– Я не надеюсь на то, что вы поймете, чего мне стоило это признание, но я должен был сделать его; если бы вы это узнали через несколько лет, то пожалели бы о днях, проведенных под моей кровлей. Ваш брат убит мною на дуэли, к которой он сам вынудил меня…

– К чему вы мне это говорите? Я ведь все равно не смогу уже услышать эту историю из уст моего бедного брата.

Деруледе молчал. Несмотря на слезы, застилавшие ее глаза, Джульетта все-таки видела, как глубоко он страдает, и пожалела о своих жестоких словах. Она чувствовала, что в ее душе борются какие-то два враждебные начала.

В лесу царила полная тишина. День клонился к вечеру. Молодые люди приближались к шумному, бурному, страшному Парижу. Они были уже недалеко от заставы, когда в воздухе прогремел ружейный выстрел.

– Закрывают заставу, – сказал Деруледе. – Как я рад, что мне удалось найти вас в лесу!

– Вы очень добры… Я… не хотела говорить то, что только что сказала. Будет лучше всего, если я уйду из вашего дома, – я так дурно отплатила вам за ваше гостеприимство.

– Ваш уход убьет мою мать, – едва ли не грубо ответил Деруледе, – она успела полюбить вас. Притом она знает, что вам грозит вне нашего дома. Мое присутствие не будет более оскорблять вас.

– Вы уезжаете?

– Нет, но я получил место смотрителя Консьержери.[9]

– Тюрьмы, где бедная королева…

Но тут Джульетта опомнилась: такие слова означали измену нации.

– Не бойтесь, – успокоил ее Деруледе, – я сам готов повторить ваши слова: бедная Мария Антуанетта!

– Вы ее жалеете? Но ведь вы – член Национального конвента, который будет ее судить, приговорит к смерти и казнит, как бедного короля.

– Я – член Национального конвента, но я не приговорю ее к смерти. Я принял должность смотрителя Консьержери, чтобы помочь королеве, насколько хватит сил, – спокойно ответил Деруледе.

– Когда же вы покидаете свой дом?

– Завтра вечером.

Джульетта не отвечала; ее охватило чувство глубокой грусти.

Они вышли на опушку леса. Цветы один за другим падали из рук девушки. Последними, будто капли крови, упали в траву красные маки.

Через заставу, благодаря паролю, сказанному Деруледе, Джульетта с Петронеллой прошли беспрепятственно. Сам же Деруледе как гражданин депутат мог входить и выходить в любое время. Когда закрылась тяжелая застава, Джульетте показалось, что даже само воспоминание о недолгом счастливом дне отрезано от нее навеки.

Проходя по мосту, Джульетта удивленно разглядывала очертания главных здании города, почти незнакомого ей: собор Парижской Богоматери, острый шпиль Святой Капеллы, потом Лувр во всем его историческом величии. И какой ничтожной показалась ей собственная трагедия рядом с великой кровавой драмой, последний акт которой еще и не начинался! Ей стало стыдно за радость, только что пережитую в лесу, стыдно за то, что она пожалела человека, причинившего так много зла ей и ее семье.

Могучая громада Лувра словно смеялась над ее слабостью. Конечно, ее спутник сделал ей больше зла, чем Бурбоны – своему народу. Французы жестоко мстили своим тиранам, и ей самой в конце этого счастливого дня Бог снова указал, как довести начатое дело до конца.

ГЛАВА V

САПОЖОК ПРИНЦЕССЫ

После ужина к Полю Деруледе пришел некий визитер и провел с ним в маленьком кабинете около двух часов.

Высокая фигура гостя в мягкой ленивой позе расположилась напротив гражданина депутата. На другом кресле лежал его тяжелый дорожный плащ, заляпанный грязью долгого путешествия. Тем не менее костюм пришедшего свидетельствовал о самом утонченном вкусе и самых талантливых портных; незнакомец носил его с благородной простотой, совершенно не обращая внимания на эксцентричность покроя.

В отличие от Деруледе, он был высокого роста, с прекрасными волосами и несколько сонным выражением добродушных синих глаз. Когда же он говорил, то soupgon иностранного произношения, растянутые «о» и «а» чуткому уху выдавали британца.

На протяжении всего разговора ласковая улыбка не сходила с лица высокого англичанина.

– Совершенно не понимаю, как вам удалось пробраться в Париж, дорогой Блейкни? – спросил хозяин, положив руку на плечо своего гостя. – Правительство, по-моему, еще не забыло о Сапожке Принцессы.

– Хоу, я на всякий случай позаботился и об этом, – отозвался с коротким смешком Блейкни. – Я послал Тенвилю сегодня утром записку с моим автографом.

– Блейкни, да вы с ума сошли!

– О нет, еще не совсем, мой друг. Черт! Видишь ли, дело здесь не только в моей дьявольской храбрости. Я приплыл сюда на «Полуденном сне», дабы тоже поучаствовать в их забаве, поскольку знаю, что ваши маньяки на достигнутом не остановятся.

– Вы называете это забавой? – печально спросил хозяин.

– А как бы вы хотели, чтобы я это называл? Бессмысленной бесчеловечной трагедией, которая для всех вас имеет только один исход – гильотину?

– Но зачем вы приехали?

– Чтобы… О чем я там говорил, мой друг? – с неподражаемой манерной тягучестью подхватил сэр Перси. – Да. Чтобы, пока вы все суете головы в петлю, дать вашему правительству пищу для размышлений.

– Но как вы думаете, почему мы все это делаем?

– Я могу говорить о трех вещах, мой друг… Не откажетесь ли от понюшки табачку? Нет? Ну, как угодно, – с грациозным жестом совершенного денди сэр Перси сдул крошечку с безукоризненных кружевных манжет и спокойно продолжил: – О трех вещах: о заключенной королеве, уже готовой устать от жизни, о темпераменте французов, во всяком случае, некоторых из них, и еще об идиотизме всего человечества в целом. Именно три эти вещи наводят меня на мысль, что толпа горячих республиканцев во главе с вами, мой друг, готова совершить величайшую глупость из всех, какие когда-либо зарождались во взбудораженных умах проклятых французов.