Помоги проекту - поделись книгой:
— Вы сказали, что плотность грунта имеет значение для сооружений. (Блестящая механическая память. На самом деле этот мальчик читал, держа книгу под партой, но краем уха уловил последние слова).
— А что такое плотность?
Молчит. Прозевал. Или уже забыл предпоследнее.
— Миронова, объясни ему.
— Плотность, это когда масса делится…
— Делится?
— Умножается, — (гадает), а в голове: «Ну что привязалась. Вот не повезло. Пятнадцать минут до звонка».
— Верейко (девочка с косой), что такое масса?
Молчит с пренебрежительно гордым видом, В голове: «Масса? В общем это когда сталкиваются тележки. Сказать про тележки? Да ну ее. Ляпнешь невпопад, мальчишки гоготать будут».
— Вы непонятно объяснили, Серафима Григорьевна. Я дома лучше по учебнику выучу.
Леша наклонился к Юле, спросил шепотом:
— Почему до них не дошло? Вы разобрались?
Чтобы не шептаться, Юля написала ему:
«Они мыслят конкретными примерами, картинками, незнакомое привязывают к знакомой картинке. Им непонятны условно-логические построения; некая величина М, смысл которой выясняется в дальнейшем, при делении на V дает плотность р. М не представили, остальные — не услышали».
Леша поднялся:
— Серафима Григорьевна, можно я попробую еще раз объяснить.
— Пожалуйста (с явным неудовольствием). Волна внимания поднялась вновь, когда новый человек появился на кафедре. Смена действующих лиц — некое разнообразие.
— Я расскажу вам, ребята, — так начал Леша, — о старинном, стариннейшем затруднении, с которым столкнулись наши предки в самые древние времена, столкнулись, решали и не решили до сих пор. Трудность такая: как сравнивать несравнимое? Что общего во всем на свете: в мальчиках, девочках, партах, стенах, воздухе, воде, атомах и звездах. Какой мерой мерить их?
— Сантиметром, — пробасил верзила из заднего ряда,
— Атомы сантиметром? И звезды? Времени у тебя многовато.
Аудитория расхохоталась. В головах возникли картинки: поднявшись на цыпочки, их соученик сантиметром измеряет Солнце. Интерес был завоеван.
— Вот теперь представьте себе, ребята, что вы древние греки (Юля увидела целую картинную галерею: дискоболы. Геркулесы, Афродиты, прямоносые греки в хитонах и горбоносые в пиджаках. Девочка с косой представила себя с античной прической — высокий пучок, пронзенный шпилькой)… и поручено вам нагрузить корабль зерном, вином, маслом, свинцом. Хватит. Зерно и вино возили тогда в кувшинах. Купили кувшины. Как рассчитываетесь? Поштучно. За два кувшина в два раза больше денег. Запомнили. Первый счет был ив штуки. Один кувшин, два…
Но потом вы покупаете зерно, вино, масло. Как тут считать? Ведь зернышки пересчитывать вы не будете, капельки масла тем более. Как: быть? Как сравнивать?
— Кувшинами! — догадался подвижной мальчик с первого стола.
— Правильно, молодец, годишься в древние греки. Кувшинами можно мерить несравнимое, или, говоря по — научному, объемом. Ну вот, накупили вы зерна и масла, купили, кроме того, свинца и меди, тоже наложили в кувшины, нагрузили на осликов по два кувшина, пустились к морю. Ослики с зерном идут бодро, с медью и свинцом — валятся. Почему?
— Тяжело!
— Выходит, плохо сравнивали: по два кувшина на каждом, а грузы разные. Как же сравнивать нам зерно со свинцом?
— Взвешивать.
— Точно, сравнивать по весу. И вы не думайте, что я вам излагаю занимательную сказку, так история развивалась: сначала сравнивали предметы поштучно, потом — по объему, потом — по весу. Вес оказался самой удобной, самой универсальной, самой надежной мерой для любых предметов на Земле… на Земле, на Земле, повторяю. И всех он устраивал греков, римлян, арабов, итальянцев, пока не появилась наука о небе — астрономия. И поняли люди, что на других планетах, в мире планет вообще, вес — нечто ненадежное, нечеткое, изменчивое. Вот я, например, на Земле вешу 60 килограммов, на Венере весил бы 50, на Марсе — 25, а на Юпитере — 300 килограммов. Значит, для планет вес как характеристика не годится. Тут нужно другое, более постоянное. Вот это более постоянное и есть масса…
— А масса — окончательная мера? Нигде не подводит?
— Прекрасный вопрос, мальчик. Вижу, что слушал и все понял. Нет, масса тоже подводит иногда. Ты узнаешь об этом в старших классах или читая фантастические книжки. Масса растет при очень высоких скоростях. Когда скорость приближается к скорости света, масса растет, удваивается, утраивается, удесятеряется и так далее — до бесконечности. Но это ты узнаешь в старших классах. Так что караван твоих осликов нельзя было гнать со скоростью света, они валились бы под нарастающим грузом. Так и условимся: вес — надежный измеритель для Земли, масса — надежный измеритель для досветовых скоростей.
— А нельзя ли?..
— Что? Не придумал еще? И не торопись, друг, еще на свете никто не придумал более универсального измерителя, чем масса. И тебе с наскоку не удастся. Вырастешь, узнаешь все, что люди узнали, тогда и предлагай.
В голове у парнишки (у непоседы с первого стола) заманчивая картина. Он стоит на кафедре в синем джемпере, таком же, как у Леши, в очках, как у Леши. Водит указкой по доске и говорит внушительным голосом:
— Мною найдена мера более надежная, чем масса. Масса — устаревшее понятие, его надо исключить из учебников физики, не забивать голову школьникам этой малопонятной величиной…
Физика была на последних уроках, пятом и шестом. Сима отвела своих питомцев в раздевалку, постояла там, предотвращая дуэли на портфелях. Юля с Лешей дожидались ее во дворе. Потом они пошли вместе в метро. Юля начала во всех подробностях рассказывать, что она увидела под прическами будущих Ньютонов, и Леша расспрашивал ее с жадным интересом, а Сима слушала невнимательно, раза два, извинившись, задерживалась у лотков с абрикосами.
Они простились у вестибюля метро. Сима сказала торопливо:
— Я очень благодарна твоей знакомой, Леша, и тебе за импровизированную лекцию. Но я, к сожалению, не имею права так вести занятия. Есть утвержденная программа; массу мы проходим сейчас, вес — через месяц, теорию относительности — в десятом классе. Нельзя ссылаться на вес, дети его еще не изучали.
— Но они же знают, что такое вес, — вырвалось у Юли.
Учительница посмотрела на нее с усталой безнадежностью («Что спорить с упрямцами, не понимающими очевидных истин?» — было написано в ее взгляде), протянула руку и исчезла за тугими дверями метро. Леша остался при Юле, вместе с ней вышел на крутой изгиб тенистого бульвара. Скамейки пустовали в этот промежуточный час; молодые мамы уже покатили домой колясочки, пенсионеры еще не явились со своими фанерками, по которым так лихо стучат костяшки. Третья же смена скамеечного населения — влюбленные — еще досиживала свои трудовые часы в аудиториях и канцеляриях.
— Почему же вы не пошли провожать свою знакомую? — спросила Юля не без раздражения. Ей не понравилась унылая Сима. И даже было обидно, что этот инженер с живым умом интересуется такой невзрачной незначительной женщиной.
— Симе не до меня, — сказал Леша. — Она сейчас в детский сад спешит за близнецами, накормит их, потом к мужу помчится за город. Муж у нее несчастный человек, способный, но больной психически. Каждый год месяца четыре проводит в больнице.
«И ты тут при чем? — чуть не ляпнула Юля. — Кто ты в этом семействе? Отвергнутый соперник и верный слуга несчастливой жены».
Юля не сочувствовала безнадежно влюбленным. Ей представлялась жалкой смиренная верность без надежды.
— Симе трудно живется. Ей помогать надо, — повторил Леша.
— И вы помогаете всем, кому трудно?
— Рад бы. Но разве это в моих силах? Помогаю тем, кого слышу. Но ведь иные молчат про свои беды, таят за черепом. Как хорошо бы слышать! Вот идет человек по улице, у него горе. И всякий встречный может отозваться. С Симой легче, я ее с института знаю, понимаю, чем помочь.
Под зеленым особняком на горке толпились мужчины. С балкона им выкрикивали очередную новость, а стоящие внизу, оживленно гудя, обсуждали ее, сгрудившись тесными группами. Здесь, в Шахматном клубе, решались судьбы чемпионов и аутсайдеров. Наверху доигрывалась партия, внизу болельщики разбирали варианты, вставляя фигурки карманчики дорожных досок.
— Не думаю, что мы помогли вашей Симе, — сказала Юля. — Дело не в программе, а в манере изложения. Дети, как правило, мыслят конкретными образами, художественно. Абстрактное мышление шахматиста у них встречается редко. Им трудно запоминать условные связи между условными буквами. Но это известно всем педагогам, вашей Симе тоже.
— Сима замотана до чрезвычайности, — оправдывал свою соученицу Леша. — Ей помочь надо, разгрузить, она соберется с мыслями.
— Боюсь, что там собирать нечего. У вашей Симы просто нет нужных образов, тех, что у вас нашлись на уроке.
Обсуждая эту тему, они прошли до конца бульвара и пересекли площадь с двумя Гоголями. Один, бодрый и моложавый, стоял во весь рост прямо против выезда из тоннеля, как бы дирижируя сложными автопотоками — эти левее, эти по кругу, эти — по петле. Другой — грустный и подавленный, пригорюнившись, сидел во фруктовом саду, возле старого особняка, где он сжег свою рукопись. Сидел и грустил; «Ах, не все получается в жизни, что задумывалось».
— Вот яркий пример, — сказал Леша. — Тысячи читателей с нетерпением ждали второй том «Мертвых душ», а когда Гоголь жег рукопись, никто не слышал. Никто не прибежал, чтобы задержать руку, хотя бы из камина выхватить полуобгорелые тетради, восстановить можно было бы потом. А Гоголь сжег рукопись в минуту душевного упадка, потом жалел, возможно, и умер от огорчения. Надо, чтобы люди слышали чужие переживания. Мыслеглухота способствует равнодушию. Кто-то рядом горюет безмолвно, а я шагаю мимо довольный и самодовольный, поглощен пустячками.
Теперь они шли переулком мимо музыкальной школы. Окна были распахнуты на всех этажах, на улицу лились беглые гаммы, пронзительные вскрики флейт, скоробежка рояля; Юля подумала, что она не хотела бы жить в этом переулке. С утра до вечера настройка, приготовление к музыке, ошибки, музыкальные черновики.
— В мозгу у нас черновики, подготовка к устной речи, настройка, — сказала она. — Зачем слушать пустяки, мало ли что кому в голову взбредет. Вот у меня отчим был лысый, голова гладкая, как полированная. Бывало, думаешь: эх, шлепнуть бы, звонко получится. Зачем же это ему слышать? Ведь я не шлепала. Подумаешь и пристыдишь себя, удержишься.
И еще один бульвар прошли они, еще две площади пересекли. На одной стоял Тимирязев, прямой и строгий, на другой Пушкин задумчиво поглядывал на «племя младое, незнакомое», которое неслось мимо на своих бензиновых каретах по всему пространству, некогда занятому Страстным монастырем.
— Вот Пушкин, — сказала Юля, — величайший поэт, у него каждая строчка-совершенство, ювелирное изделие. И мне нет дела, как он полировал свои строчки, заменяя точные слова точнейшими. Велик окончательный Пушкин, в предварительный, может быть, и так себе, на посредственно. Дайте же людям довести свои мысли до блеска, не заставляйте их обнародовать все предварительные кособокие заготовки.
— Но ученые изучают черновики Пушкина, — настаивал Леша. — Их интересует ход мысли мастера. Пожалуй, это и есть самое нужное в чтении мыслей: понять, как думают мастера, поучиться думать у великих. Может быть, вы и правы: у таких, как Сима или я, нет настоящего умения учить, но есть же великие педагоги. Как великий педагог ведет урок, как великий ученый идет к открытию? Слушайте, Юля, давайте поищем великих. И не зарывайте вы свой талант после первой неудачи. Я поищу современных гениев, попрошу, чтобы они разрешили заглянуть в их мозг, в их мыслительную лабораторию. Какие гении вас волнуют? Поэты? Я найду поэтов.
— Композитора я послушала бы. Как у него рождаются мелодии?
— Композитор, поэт, педагог… Давайте составим список. Кто еще? Математик — у них особое мышление — абстрактное. Художник — противоположное мышление. Инженер-конструктор. Крупный администратор. Боевой генерал…
— Изобретатель, — подсказала Юля.
— Изобретатель, конечно. Музыкант-исполнитель, как он чувствует звучание? Космонавта хорошо бы. У космонавтов в голове подлинные картины космоса.
— Всякий интересен, кто ездил по дальним странам.
— Всякий мастер своего дела.
— Дегустатор.
— Архитектор.
— Ювелир.
— Хирург.
Так, перебирая профессии, прошли они пешком через весь центр до юлиного вокзала, Юля все порывалась сесть в троллейбус, но откладывала до следующей остановки. И, прощаясь на платформе, подробнейшим образом объяснила Леше, в какие дни искать ее на даче, как можно позвонить в общежитие, кому передать записку, если ее на месте нет.
«А что я старалась, собственно? — спросила она себя, когда электричка отошла от вокзала. — Боюсь, что он исчезнет, этот чудак с веснушками? Разве он нужен мне? — и сама себе ответила, оправдываясь: — Что-то в нем есть занятное. Придумал: на помощь всем кидаться, тревожиться, когда в городе тревожно. Теории выдумывает. Смешно, наивно… но жалко разоблачать. Впрочем, это не имеет значения. Едва ли он найдет сговорчивых гениев».
Юля откровенно обрадовалась, когда два дня спустя увидела тощую фигуру, поджидавшую ее у подъезда института, возле гипсового льва со спиной, отполированной многими поколениями веселых всадников.
— Уже нашли гения? Ну и молодец! — воскликнула она и покраснела. Очень уж по-детски радостно прозвучал ее голос.
— Не ручаюсь, что гений, но мастер своего дела. И заслуги моей тут нет, все вышло само собой. Сима рассказала о вас врачу, лечащему ее мужа, та профессору — начальнику отделения. Он заинтересовало, просил привезти вас. Психология мысли — его докторская тема. В общем приглашает нас в больницу в воскресенье. Я подумал, что вам интересно будет. Пусть наш список откроет психиатр.
— В больницу? То есть в сумасшедший дом?
— Ну да, в психиатрическую больницу.
Юля поежилась. К сумасшедшим, не страшно ли? И этот опытный психиатр! Он же разгадает с первого взгляда, скажет: «У вас аппарат, девушка, под прической, снимайте, давайте сюда».
Но любопытство пересилило. Юля еще не вышла из того возраста, когда все в мире хочется узнать. Побывать в сумасшедшем доме — это же само по себе волнует. А против опытного психиатра у нее преимущество; все его мысли она будет слышать наперед. Услышит его намерения, себя в обиду не даст.
Путешествие в больницу началось обыденно. Гулкий вокзал, набитая электричка, запах табака и пота, женщины с сумками, наполненными яб-локами, абрикосами, апельсинами, все знакомо по частым поездкам на папину дачу. Только разговоры здесь особенные, не дачные, не кухонно-детские. Вокруг толковали о симптомах, синдромах, курсе инсулина, курсе аминазина, терапии возбуждающей и растормаживающей, состоянии маниакально — депрессивном, психопатическом и формальной невменяемости. Странно было слышать эти термины в устах хозяек с кошелками.
Вагон почти опустел на станции Санаторной. Потом Юля долго шла через картофельное поле. На поле заканчивалась уборка, там и сям виднелись редкие группки колхозников… а по утоптанной дороге через гряды наискось текла густая толпа паломников с гостинцами. Впрочем, и это выглядело обыденно. Так в летние воскресенья тянутся мамы в пионерские лагеря, жены и дочери — в загородные дома отдыха.
Дорога уперлась в парадные ворота с гипсовыми вазами на столбах. На решетке крупными выпуклыми буквами надпись:
Больница! Психоневрологическая! Никакой не сумасшедший дом. А за воротами тянулся обширный парк с ухоженными цветами, дорожками, красными от толченого кирпича, с удобными скамейками под купами лип. И на скамейках, оживленно беседуя, посетители угощали очень обыкновенных людей в лиловато-серых с желтыми отворотами байковых пижамах, таких же, как в рядовых больницах — терапевтических, хирургических, инфекционных.
Неужели эти, в пижамах, и есть сумасшедшие?
И лечебный корпус выглядел обыденно: коридоры, крашенные светлой масляной краской, двери, двери, на дверях эмалированные прямоугольнички:
— Вы тут посидите, милая, вам спешить некуда.
С Юлей она с самого начала взяла тон пренебрежительный. Намекнула, что Леонид Данилович (профессор) — человек широких интересов, может увлекаться даже фокусниками, но это не означает, что фокусники и она, специалист, ровня. Юля хотела было обидеться, но рассудила, что предъявлять претензии — еще смешнее.
Итак, она осталась одна, поскольку Леша в это время разыскивал профессора в дальних корпусах. Использовала паузу, чтобы включить викентор без свидетелей, злорадно подумав:
— Ладно, посмотрим, что нам скажут, когда фокусы будут продемонстрированы.
И тут же кто-то произнес невыразительным мыслешепотом:
— Новенькая. Еще одна на нашу голову! Тщедушный человек в пиджаке заглядывал в дверь, В пиджаке. Не в пижаме. Значит, не сумасшедший. Отлегло!
— Анна Львовна вышла? — спросил человек в пиджаке. — А вы кто, новый доктор? Нет? А-а, знаю, вы девушка, читающая мысли. О ее тут все говорят. Не курите? Папиросочку позвольте.
Он закурил и сел за стол с видом завсегдатая, продолжая разговор в тоне несколько покровительственном:
— Телепатическая связь — величайшее открытие современности, эндопсихология-это суперпсихология, психология атомного века, словесная связь слишком медлительна для века ракет. Я сам читаю мысли, я тоже эндопсихолог, мы с вами коллеги, девушка. Вот сейчас, например, вы по-думали, что я больной, подумали же? (Юля и впрямь подумала: «А этот в пиджаке не сумасшедший ли?») Нас, эндопсихологов, многие считают больными, впрочем, мы поистине выходим за грани пошлой нормы. Супернорма — редкий дар природы. Анна Львовна не обладает супернормативным талантом, я помогаю ей в особо трудных казусах. Взаимопомощь — это веление времени, велениция эпохальности. («О и, кажется, сумасшедший! подумала Юля, и холодок побежал у нее по спине. — Что делать? Удрать? Еще рассердится»)
— Анна Львовна сейчас придет, — сказала она, подбадривая себя и пугая своего собеседника.
— Да, Анна Львовна придет и вас оформит обычным порядком. Она спросит у вас, какой сегодня день недели, это называется ориентировка во времени и в пространстве. Спросит, что общего между орлом и курицей и как вы понимаете пословицу «Не в свои сани не садись». И вас отведут в предназначенные сани. Но не огорчайтесь, девушка-эндопсихолог, вы попадете в избранное общество. Нигде, уверяю вас, нигде я не встречал столько талантов, до пяти гениев в пятиместной палате («Не этих ли гениев имел в виду Леша?» — подумала Юля не без иронии). Авторы всеобъемлющих теорий, гениальных поэм, мировых уравнений. Их мысли важны для вселенского благополучия, их озарения величественны. Мы эндопсихологи — присланы сюда, чтобы охранять их. Ведь только мы с нашей сверхчеловеческой чувствительностью своевременно можем разоблачить вражеские поползновения, лазутчиков, втирающихся в пятиместные палаты, чтобы украсть назревающие теории. Никто не заменит меня, девушка, никто не заменит вас, девушка, гордитесь, ваша миссия священна, сокровенна, драгоценна. Драгоценность сияет во Вселенной всегда…
«Хоть бы пришел кто-нибудь», — думала Юля, поеживаясь.
Наконец в коридоре послышался резкий голос докторши.
— Ты что, Улитин? — спросила она Юлиного собеседника. — Опять папироски стреляешь? Иди в парк, там тебя жена дожидается, целый короб привезла, Я разрешила ей взять тебя на весь день. Иди же, зачем время теряешь?
— Время само по себе не имеет содержания, — сказал Улитин важно. — Человек наполняет время. Человеконаполненность времени…
— Больной? — шепотом спросила Юля, когда Улитин ушел наконец.
Поделиться книгой: