Помоги проекту - поделись книгой:
Постепенно она научилась отличать людей с мышлением преимущественно логическим, словесным и преимущественно с образным (художественные натуры). Логики мыслили словесно и редко сообщали что-либо содержательное, проходя мимо. Прохожие были, как книга, раскрытая наугад. Мало вероятия, чтобы две строки, выхваченные из текста, заинтересовали сразу. Но натуры художественные всегда показывали интересное, Их мозг был полон иллюстрациями. Картинки можно рассматривать даже и в наугад раскрытой книге.
Головы детей были интересны в особенности. Они были набиты картинами, как галерея, как телевизор, точнее. Юля часами простаивала у решетки детского сада. Вот шестилетний малыш уселся верхом на скамейку: машет флажком, кричит: «Ту-ту!» А что у него в голове? Законченная картина железной дороги. Скамейка-это паровоз, он сам в темно-синей форме с молоточками на петлицах, но сидит верхом на котле почему-то и держится за трубу. Рельсы бегут навстречу, льются под колеса голубыми канавками, расступаются телеграфные столбы. Ту-ту! Труба гудит, вскипает белый пар над свистком. Вот и платформа, наполненная народом. Ту-ту! Граждане, отойдите от края платформы, это опасно! Рука хватается за рычаг. Так-так-так, так-так… так! Замедляется перестук на стыках. Стоп! Двери открываются автоматически, Осторожнее, граждане, детей толкаете. Детей в первую очередь!
— Ну а ты чем расстроен, малыш? Почему глаза трешь кулачками, хнычешь?
— Фе-едька меня толкну-ул! Он здо-ро-овый и толкается!
— Ничего, скоро ты вырастешь, еще и не так толкнешь Федьку! Прислушивается. Перестал хныкать. Улыбается все увереннее. Воображение заработало. Юля видит, как малышок растет, пухнет, грудь раздалась, плечи во, кулаки — во! Догнал какого-то тощего парня с исцарапанными коленками, ка-ак толкнул. Тот взлетел выше дома, выше самой высокой сосны. Потом — бряк оземь. Лежит, хнычет. А безжалостный мститель как наподдаст снова (тоже звереныш!). И улетел Федька в голубое небо, словно футбольный мяч. Все вокруг кричат: «Штука, штука!» И малыш уже не малыш, а знаменитый футболист, белая майка с синей полоской, заглавное «Д» на груди. Еще удар, еще!
Так у каждого целая фильмотека в голове, аппликации из картинок жизненных, книжных, телевизионных, и так воображением перекрашено, что и не всегда разберешь, что откуда.
— Ну, а ты, лохматая собачонка, бегущая навстречу с поджатым хвостом, тоже воображаешь что-нибудь?
Мир нечеткий, размыто-тускловатый, но густо пропитанный запахами. Запахи резкие, выразительные и очень волнующие: аппетитные, ласковые, тревожные, зовущие, пугающие.
Вдруг среди этих запахов чудище: великан на розовых столбах, белозубая пасть, вытаращенные глаза в темной шерсти. Заметил, уставился, вот-вот ударит своими розовыми столбами, пришибет насмерть.
Взвизгнув, собачонка кидается в сторону.
Юля смущена. Это она — оскаленный великан с вытаращенными глазищами. Такое искаженное представление!
Куры же, хоть и кудахтали болтливо, ничего не показали Юле. То ли картин не было в их курином мозгу, то ли по физиологии своей птичий мозг слишком отличен от человеческого, совсем иные сигналы посылал, непереводимые на наш код.
Прослушивать детские головы было интересно всегда, взрослые не всегда, а иногда даже и неприятно.
Юля отключала викентор, завидев на углу группу бездельничающих парней. Такого наслушаешься о себе, потом кажется, что не отмоешься.
А один раз было так: идет навстречу женщина средних лет, одета прилично, впрочем, все сейчас одеваются прилично. Лицо не слишком интеллектуальное, губы намазаны ярко, немножко поджаты. Чувствуется уверенность в себе. Эта в жизни сомнений не знает. Юля загадала про себя. Кто она? Наверное, маленький распорядитель, кассирша на вокзале или заведующая салоном. Нужный всем человек, привыкла очередь осаживать.
В мозгу женщины Юля увидела себя. И услышала комментарий:
— Вот еще одна вертихвостка. Ходит, дергается, думает, что на нее все смотрят. А на что смотреть: ноги, как палки, коленки красные, цапля в юбке.
Долго стояла Юля перед зеркалом, даже всхлипнула. Ну почему же «цапля в юбке, ноги, как палки»? Нормальные спортивные ноги, загорелые. Надо же! За что обидели?
Сама себе ответила:
«Кто сует нос в чужую дверь, прищемить могут».
В первый раз усомнилась тогда она в отцовском изобретении. А во второй раз на вечеринке по случаю Мусиной помолвки.
Юля чуть не прозевала эту помолвку. Все сидела над черновыми записями на даче, в общежитие не заглядывала весь август. А там ее ждала открытка от Муси — туристской спутницы — о том, что им надо повидаться обязательно и очень срочно; во что бы то ни стало, потому что есть один секрет сверхсекретнейший, а какой… Юля не угадает ни за что.
Юля не угадала-таки. И отцовский аппарат ничего не сумел бы вычитать по открытке. Но Муся сама жаждала раскрыть тайну, при первом же телефонном разговоре сообщила секрет. Секрет в том, что она выходит замуж. За кого? Ни за что не угадаешь. За Бориса — их инструктора. Да-да, за Бориса! И они уже ходили в загс, подавали заявление. Когда распишутся, будет самая настоящая свадьба, а сейчас, кроме того, еще и помолвка, как в старину бывало. Только с помещением задержка, сама Муся в общежитии, у Бориса комнатенка шесть метров, гостей не назовешь.
Почему-то Юля почувствовала легенький укол, совсем легчайший. Нет, Борис ей не нравился: крепкий такой, спортивный, но очень уж молчаливый, все кажется, что ему и сказать нечего. Борис не нравился Юле, но она считала, что нравится Борису… И Виктору из Театрального, и Семе-эрудиту, и бывалому Мечику. Всем нравилась, а предложение сделали неповоротливой Муське.
Но Юля тут же пристыдила себя, обругала «воображалой», кинулась расспрашивать обо всех подробностях, предложила активную помощь в организации… и даже после минутного колебания предоставила дачу для вечеринки. Подумала было, что неделикатно через полтора месяца после смерти отца устраивать веселье в его доме… Но отец был такой добрый. Умирая, заботился о ее счастье. Наверное, и для счастья другой девушки предоставил бы викентор. Если это так нужно для счастья Муси…
Два дня они бегали по магазинам, закупали закуски и деликатесы. Муся все искала крабы, потому что у ее сестры на свадьбе был салат с крабами. Мусе казалось, что без крабов и помолвка не помолвка. Крабов так и не нашли, но Юля спасла положение, сотворив по старинному, от матери заимствованному рецепту, экзотический салат с кетой и апельсинами, какого даже у Мусиной сестры не было. Вино, как полагается, обеспечили мужчины, а Виктор принес, кроме того, магнитофон и раздобыл ленты с фольклорными туристскими песнями; «Умный в горы не пойдет», «Связал нас черт с тобой веревочкой одной», «Про пятую точку» и «Бабку-Любку».
Всего набралось человек двадцать: все москвичи из туристской группы, да девушки из Мусиного общежития, да приятели Бориса, да знакомый Виктора владелец магнитофона, да владелица туристских песен — неприятная девочка Галя, В последнюю минуту выяснилось, что посуды не хватает. У отца, конечно, не было сервизов, а одолжить негде — Юля еще не познакомилась с соседями. Хорошо, что догадалась притащить мензурки из лаборатории — все разные, надбитые, совестно на стол поставить. Но вышло даже к лучшему — лишний источник веселья. Шутливые тосты; «Предлагаю выпить за жениха 50 граммов, за невесту-40». Отмеривают, кричат: «Перелил, недолил!» За хорошую шутку наливали премию — 10 граммов, за отличную — 20.
Вообще весело было. Пили, шутили, танцевали, слушали магнитофон, пели хором про пятую точку и про бабку-Любку, ставшую туристкой. Разгорячившись, выходили в сад остыть; остыв, возвращались потанцевать — согреться. И Юля поспевала везде, всеми песнями дирижировала, сем шуткам смеялась, со всеми танцевала, была центром шума, как будто ее помолвка была, а не Мусина. Но нареченные, кажется, даже довольны были. Сидели на кушетке молча, держась за руки с видом блаженно — отсутствующим.
Виктор-театрал читал с выражением стихи и все смотрел на Юлю, Мечик-журналист рассказывал свои сенсационные байки и тоже смотрел на нее. И Сема-эрудит порывался привлечь внимание Юли, но его энциклопедические познания как-то неуместны были за веселым столом. Тогда он предложил отгадывать мысли, удивить надеялся старым математическим фокусом с угадыванием дня и месяца рождения («напишите на бумажке, прибавьте, убавьте, умножьте, разделите, припишите, покажите»). Но шумные гости путались в арифметике, фокус не удавался, все смеялись над возмущенно оправдывающимся Семой.
— Постойте, я вам покажу настоящее отгадывание, — вскричала Юля. Но движения у нее были нечеткие. Надевая викентор, она погнула застежку, долго не могла наладить включение, потом прическу растрепала, прикрывая локонами аппарат. В общем пока она приспосабливала прибор, гости уже забыли об отгадывании мыслей. Виктор, Мечик и Сема завели разговор о летающих тарелках, отгадывать там было нечего, девушки, перебирая пластинки, толковали о достоинствах синтетики, а Муся с Борисом сидели, держась за руки, и внимали гаму с блаженно-безразличным видом.
— Вот чьи мысли послушать бы, — подумала Юля. — Узнаю, что чувствуют влюбленные, — И, лавируя между танцующими парами, пробралась к помолвленным.
— Хорошо! — услышала она от Муси. — Хорошо!
Едва ли аппарат точно передавал ощущения другого человека, но Юля почувствовала исходящее от подруги тепло: не пыл огня, не откровенный зной солнца, даже не душный жар протопленной печи, а тепло вечерней ванны, мягкое и окутывающее. Вытянулась, распрямила усталую спину, успокоилась, нежится. И чуть кружится голова, приятно кружится, не так, как от вина, все плывет, покачиваясь, маслянистые волны убаюкивают. Хемингуэя вспомнила Юля: при настоящей любви плывет земля.
«Хорошо!»
В этом блаженном потоке Юля слышала только Мусю. А Борис? То же чувствует? Также плавает в теплых волнах? Слияние душ?
— Муся, можно я приглашу Бориса на один танец, на один-единственный?
Подруга кивнула. Она купалась счастье, могла уступить на пять минут. Доброта переполняла ее.
Борис танцевал плохо, водил, а не танцевал и потому думал о такте. Юля слышала, как он мысленно следит за мелодией, про себя отсчитывая: та-та, та-таа, та-та, та-таа, сам себе диктует: правее, сюда, сюда, поворот, ах ты, ногу отдавил, из толкучки выбраться бы на простор, та-та, та-таа… Юля, поняла, что так она не услышит ничего интересного, надо направить мысли партнера.
— Муся очень любит тебя?
— Еще бы! — Борис самодовольно усмехнулся.
— А ты ее?.:
— Само собой!
Он не прибавил ни слова, поставил точку, но мысли его, направленные вопросом, потекли непроизвольно. Он же не знал, что аппарат выдает его.
«Что она привязывается, эта быстроглазая? — думал Борис. — Нравлюсь ей что ли? Почему же не нравиться, я парень как парень, и карточка ничего себе. Похоже, промашку дал в походе, не те кадры клеил, мог бы профессорскую дочку отхватить и дачу в придачу. «Дачу в придачу», — смешно получилось, складно. Впрочем, с дачницей этой хлопот не оберешься. Воображает о себе, претензий полно! Жить лучше с моей телкой. Влюблена по уши, носиться будет, все терпеть, все прощать. Так спокойнее. А тебя, быстроглазая, запомним, будем держать на примете…».
И это называется любовью!
Целый час ревела Юля в дальнем углу сада, за колодцем, где хворост был навален в загородке. Очень уж обидно было. Не за себя, не за Мусю даже — за то, что копеечное такое чувство называют любовью, принимают за любовь.
Нет, Мусе она ничего не сказала. Да Муся и не слушала бы и не восприняла бы, окутанная розовым облаком, а услышав, не поверила бы, рассердилась на клеветнические выдумки, ушла бы прочь, объясняя кле-вету завистью подруги-предательницы.
А если даже и поверила бы, выбралась бы из своего розового тумана, увидела бы жениха при дневном свете, резком, графичном, поняла бы, что обманывается, что счастье-мираж. И что хорошего? Разве любовь- телевизор; чик — включила, неинтересно, выключила, перевела на другую программу. Нет у Муськи других на примете и не нужны ей другие, Бориса она любит, а не кого попало. Разоблачение этой любви — для нее горе; когда еще исцелится, когда еще другого полюбит. И есть ли гарантия, что другой будет светлее Бориса? Трезвость придет, со временем Муся раскусит своего спутника. Но до той поры будут медовые месяцы, пусть воображаемые, но медовые. Зачем же урезывать срок хмельного миража? Может быть, и всякая любовь мираж, Юля не знает, еще не набралась скептической житейской мудрости. Теперь наберется, у нее аппарат, разоблачающий всякие миражи.
Ах, папа, папа, мудрый и наивный, какую жестокую штуку ты придумал!
Жестокую и наивную! Помочь ты намеревался людям, хотел, чтобы не было недоразумений, как у тебя с мамой. Ты полагал, умный психолог, что вы не можете выяснить отношения словами, слова у тебя невыразительны, а если бы мама прочла твои умные мысли, она восхитилась бы, поняла, какой ты хороший. Да полно, обманывался ты. Мама отлично понимала тебя, но не сочувствовала, не одобряла. Она на мир смотрела иначе. Для нее Вселенная делилась на две части: внешнее и квартиру. И муж, по ее ощущению, должен был трудиться во внешнем мире, чтобы наполнять квартиру вещами — добротными и красивыми — гарнитурами, абажурами, сервизами для горки, эстампами для стенки, чтобы приличным людям можно было показать, похвалиться: вот какой муж у меня талантливый добытчик, как все умеет доставать. А ты, я от мамы слыхала не раз, квартиру считал ночлежкой, приходил к полуночи, выспался и — прочь! Ты мог отпуск провести в лаборатории, ты мог премию потратить на приборы, еще и зарплату прихватить. Не словесные были у вас недоразумения, брак был недоразумением. И, читая мысли, мог бы это понять еще до свадьбы. И не был бы несчастлив в жизни, но и счастья первых лет не узнал бы. Что лучше — счастье плюс горе или нейтральный покой, пустой, круглый ноль?
Ты хотел прояснять и сглаживать, улаживать ссоры, вносить покой. Но твой прояснитель разоблачает, обличает, это аппарат-прокурор. Он развенчивает, обнажает, показывает души, неприглядные в своей наготе, голую истину.
Полно, истина ли это? Что есть истина о доме: фасад с резными наличниками или курятники на задворках? Что есть истина о художнике; отпечатанное издание или черновые первоначальные наброски? Гоголь каждую страницу переписывал восемь раз. Толстой — тринадцать раз, Ленин черкал свои рукописи в поисках наиболее точного выражения. «Изводишь единого слова ради тысячи тонн словесной руды». А мысли — руда словесной руды, черновик черновика. Слово окончательное изделие, пустая порода остается в черепе. Так нужно ли трезвонить об этой пустой породе, зачем ее обнародовать? Разве пустая порода это истина о стали? Это не истина, папа, не разъяснение, даже не разоблачение, это очернение. Прибор — очернитель изобрел ты, папа.
И стоит ли хранить его на земле, этот прибор, беспощадный и плохих руках небезвредный? Колодец рядом, положить руку на сруб, разжать пальцы… Всплеск, и конец опасениям. Жалко твоих трудов, папа, но ведь ты ошибся, двадцать лет ошибался.
А я не ошибаюсь сейчас, не ошибусь, разжав пальцы…
Та ночь прошла, наступило утро, густо пропитанное ароматами смолы, хвои, цветов и сырой почвы, переполненное оглушительным щебетом, жизнерадостным гомоном суетливых пичуг, нарядное пестрое утро с круглыми тенями листьев на дорожках, косыми лучами, пронизывающими кроны, и на сцене появилось еще одно действующее лицо — Леша, 26 лет, выглядит моложе своего возраста.
Худощавый, веснушчатый, с тонкой шеей, коротко стриженый, почти под машинку, он выглядел мальчишкой. И разговаривал он как-то по-мальчишески оживленно, с непривычной развязностью. Потом выяснилось, что это не развязность. Очень занятый, увлеченный работой, юноша пренебрегал условностями, не думал, как он выглядит со стороны, как принято выглядеть.
— Леша, — представился он по-мальчишески.
Юля удивилась: что за бесцеремонность? Она же не знала, что гостю не нравится его взрослое имя — Елизар.
— Дача Викентьева эта? — спросил он. — Впрочем, я проявил ненаблюдательность. Вы, конечно, родная дочка. Очень похожи, как вылитая. Даже странно видеть черты Викентия Гавриловича в девушке. Я из того института, где Викентий Гаврилович работал последние годы. Мы очень интересуемся, не остались ли материалы…
— Нет, — отрезала Юля, — не остались.
Безбровое лицо посетителя выразило чрезвычайное удивление.
— Нам известно, — сказал он, помолчав, — что в последнее время. Викентий Гаврилович работал над волнующей проблемой. Он был на пути… не скрою от вас, к дешифровке мыслительных процессов, к чтению мыслей, говоря проще. Вы понимаете, как это важно и нужно.
— Не понимаю!
Удивленные глаза раскрылись еще шире.
— Не понимаю, — повторила Юля. — Ну что вы уставились? Да, не понимаю, что нужно и важно читать чужие мысли. Мало ли у кого что копошится под черепом. Подглядывать и подслушивать некрасиво, так меня учили в детстве. Вот мой дом, резные наличники, любуйтесь, а курятники на задворках вас не касаются. И в комнаты не зову, я еще не прибирала с утра. И не хочу пускать в голову, там неприбранные мысли. Для вас, постороннего, существуют слова, умытые, причесанные, прилично одетые. А мысли оставьте в покое, это моя собственность.
Гость не был подготовлен к такой атаке.
— Но для науки очень важно во всех подробностях понять мышление, Тут полезны всякие сведения…
— Это уже не сведения, а сплетни, — прервала Юля. — А кто сует нос в чужую дверь, может остаться без носа. Кто подслушивает, может услышать всякие пакости — и о себе тоже.
И добавила, испугавшись, что выдает себя запальчивостью:
— Впрочем, отец ничего мне не говорил о материалах. Весь этот разговор шел на крыльце. Юля стояла на площадке, облокотившись на перила, гость на нижней ступеньке. В комнаты его не приглашали, намекали, что надо уйти… Но Леша переминался с ноги на ногу, медлил…
— Мы были уверены, что у Викентия Гавриловича есть практические достижения. Незадолго до… кончины он демонстрировал нам такие поразительные опыты…
— Папа просто умел отгадывать мысли. У него дар был такой, талант, особая наблюдательность, как у Шерлока Холмса.
— А вы не унаследовали этот талант?
— Отчасти. Вот сейчас, например, я читаю в вашей голове, что вы мне не верите, придумываете, как бы еще спросить. Верно же? А у меня ничего нет, никаких приспособлений, — нечаянно Юля провела рукой по лбу. — И если бы вы сами обладали таким же даром, вы бы поняли, что мне некогда, у меня уборка, дел по горло…
Тут уж нельзя было не проститься. Гость простился, взяв ни к чему не обязывающее обещание поискать записи покойного отца. Дошел до калитки, потоптался и вернулся опять.
— Я все думаю о ваших словах, — сказал он, — насчет задворков, курятников, черновиков и прочего. Возможно, вы правы, в отношениях между взрослыми не нужны черновики, можно объясняться набело обдуманными словами. Но вот дети они еще не умеют выражать свои мысли. Их трудно понимать докторам и учителям тоже. У меня есть одна знакомая учительница, она никак не может научить детей думать. Они ее не понимают, она их не понимает. Может, вы согласились бы проявить свой талант, наследственный, помочь моей знакомой разобраться в головах учеников?
И Юля сказала:
— Да!
Почему она так легко согласилась? Может быть, потому, что сама она училась в педагогическом, ее интересовали ребячьи головы. Потому, может быть, что птахи щебетали так жизнерадостно, и мир не казался грустным. И Юле самой не хотелось перечеркнуть двадцатилетние мечты отца, хотелось уважать и гордиться им, а не считать наивным прожектером. Но только пусть ей докажут, что отец не ошибался, и докажут убедительно!
Мелкорослые бойцы в темно-серой форме неслись вниз по ступеням и перилам, воинственно размахивая портфелями.
Они неслись с ликующими воплями, как будто их держали здесь не четыре часа, а четыре года по крайней мере и вдруг неожиданно объявили амнистию, разрешили простор и солнце.
Там и тут возникали потасовки, портфели сшибались в воздухе, сыпались на пол учебники и пеналы, веером разлетались тетради.
— Сумасшедший дом — сказал Леша. — Неужели и мы были такими? Видимо, были. Ведь я в этой же школе учился.
Его знакомая — Серафима Григорьевна, Сима — оказалась тощенькой чернявой женщиной с несвежей кожей и уныло-плаксивым выражением лица. «И что он нашел в ней?» — подумала Юля невольно. Сима была очень мала ростом, даже и это осложняло ей школьную жизнь. В толпе ее толкали бесцеремонно. Приняв за подружку, некий верзила — девятиклассник хлопнул ее по спине, скороговоркой пробормотал: «Звините, Серагорна» и спрятался за товарищей. Сима вспыхнула и произнесла возмущенную речь. Она была уверена, что этот усатый проказник обознался нарочно.
— Я буду очень благодарна, если вы что-нибудь найдете в головах моих бандитов, — сказала она Юле унылым голосом. — Но, по-моему, они просто не хотят думать. Убедили себя, что механика им не понадобится, И просто ленятся, не желают напрягать мозги.
В кабинете физики были столы, а не парты, учительнице находилась на кафедре, на возвышении, где удобно было показывать опыты. Впрочем, кафедра Симе не нравилась, подчеркивала ее малый рост, заставляла весь урок стоять на ногах, раздражала. Так раздраженным тоном учительница и начала урок.
— У нас сегодня гости, — сказала она, — Они будут наблюдать, как вы воспринимаете. Ведите себя хорошо, слушайте внимательно.
Прозвучало это почти жалобно, словно безнадежная просьба: хоть сегодня, при гостях, ведите себя прилично.
Юля, как бы поправляя прическу, включила под косынкой мыслеприем и услышала: «Что за гости? Методисты из районе, что ли? Молоды для методистов. Практиканты, наверное. Ну, практикантов бояться нечего».
Тем не менее присутствие посторонних насторожило класс, ребята настроились на внимание. Урок начался в деловой тишине.
— Сегодня у нас трудная тема, — начала учительница. — Мы изучаем понятие массы. Масса-это особая физическая величина, смысл которой будет выясняться по мере дальнейшего прохождения курса. Масса проявляется при взаимодействии тел, Если, мы, например, возьмем два тела — две тележки, нагруженную и пустую, и столкнем их, мы заметим, что нагруженная тележка движется медленнее. Про тела, которые движутся медленнее после взаимодействия, говорят, что они массивнее. Иначе говоря, массы обратно пропорциональны скоростям взаимодействующих тел. Масса измеряется в граммах, килограммах, тоннах. За единицу измерения массы принимается масса платиново-иридиевого эталона, который находится в Палате мер и весов…
Юля сидела не на кафедре, а возле первого стола. В сферу действия викентора попадало несколько учеников: вертлявый мальчик с черными глазами, то и дело менявший позу; рослая невозмутимая девочка с… низким лбом и длинными ресницами, которая весь урок играла своей косой; другая, старательная, остроносенькая, с бисерным почерком. Мысли остальных доносились издалека, вырывались репликами из общего гула.
Учительница рассказала про массу, потом про плотность, объяснила, как по плотности вычисляется масса, выписала формулы на доске, а Юля следила, как все это отражается в головах.
Сталкивающиеся тележки представили все: либо дрезины, либо вагонетки, либо игрушечные вагончики на игрушечных рельсах. У вертлявого мальчика тележка, столкнувшись, встала на дыбы, полетела под откос и взорвалась, окутавшись черным дымом,
Массу не представил себе никто, записали в мозгу буквами: «масса». Девочка с бисерным почерком запомнила: «масса — это особая физическая величина». Все остальные обратили внимание на слова «смысл ее выясняется при дальнейшем прохождении курса» и решили: «объяснят потом, можно не стараться понять».
Но из этого нечто, смысл которого выяснится в дальнейшем, возникала еще какая-то плотность, которую надо было высчитывать, деля или умножая? Деля или умножая? Не поймешь. Дома выучу, авось, не спросят.
И тележки откатились в туман, увозя на задний план сознания непонятное слово «масса». Мысли побрели в разные стороны, у каждого в свою.
В одной голове застряло слово «рельсы». Рельсы удлинились, изогнулись, забрались под стол, сделали великолепное ответвление в переднюю и ванную. Затем владелец железной дороги подумал, что стрелок ему не хватит, и занялся расчетами, сколько ему подарит бабушка ко дню рождения, сколько можно выпросить у другой бабушки и сколько на все это можно купить стрелок, прямых и кривых.
Девочка, игравшая косой, мысленно делала себе прически: «конский хвост», «воронье гнездо», как у соседки с пятого этажа. Юля услышала еще много занимательного о футболе, любви, дружбе, сплетницах, драках, летающих моделях, лепке и третьей серии «Неуловимых». О массе и плотности — почти ничего.
— Кудрявцев, что я сказала? Повтори.
Поделиться книгой: