ЛЮДМИЛА. Марианна.

ЛАРИСА. А в подписной полосе?

ЛЮДМИЛА. Я… Дура я бестолковая, идиотка фирменная, все, делай со мной, что хочешь, растяпа и ворона…

ЛАРИСА. А что – я? Не я здесь главная. У тебя уже было два выговора. Знаешь? И что шеф сказал? Знаешь? То-то…

Тут Ларисе стало вдруг неловко – всегда она эту раззяву Людмилу покрывала, а теперь вдруг взъерепенилась. Из-за ошибки, как же! И сочла она недостойным себя сводить на работе женские счеты, и махнула рукой – мол, ступай, Людмила, и без тебя кисло… Людмила, конечно же, сразу смылась, а Лариса ощутила, что совесть ее чиста и руки развязаны.

И отправилась она не домой, нет! Она, на ночь глядя, отправилась туда, куда безрезультатно весь день звонила.

Поднялась Лариса по темной и вонючей лестнице и на последнем этаже позвонила в дверь условным сигналом в ритме «Хабанеры» из оперы «Кармен».

Ларисе пришлось протрезвонить всю «Хабанеру», и она уж собралась было уходить, когда в дверном проеме возникла странная фигура.

ФИГУРА. Привет. Поздравь, у меня белая горячка. Делириум тременс.

ЛАРИСА. Привет. Охотно верю. Соответствуешь.

Жертва перепоя была завернута в полосатый халат, на голове имела тюрбан из полосатого полотенца, а другое, опять же полосатое, висело на шее. Вместо глаз было два совершенно черных пятна, каждое с кулак величиной.

Лариса мужественно перешагнула порог.

ФИГУРА. Вот, прихожу в чувство после галлюцинации. Сплю весь день.

ЛАРИСА. Не сидел ли на шкафу чертик, болтая копытцами?

ФИГУРА. Классический случай – белые мышки. Холодный душ не помог.

ЛАРИСА. И как, прямо по полу шныряют?

ФИГУРА. По кладовке. Да ты входи. Коньяку хочешь?

И Лариса вошла в комнату, носившую следы бурной ночной жизни. Одни суповые тарелки на полу, полные окурков, чего стоили! Но самыми эффектными были бутылки с остатками разнообразных коньяков, декоративно выставленные на пианино.

ЛАРИСА. Пятьдесят граммов, только молдавского, он помягче.

ФИГУРА. А то могу «Реми-Мартен». Или «Болс», он сладкий.

ЛАРИСА. Тогда – «Болс». Завязываешь, что ли?

ФИГУРА. Это же черт знает до чего можно допиться. Сигареты есть?

ЛАРИСА. На. И пойди умойся, а я чай поставлю.

Фигура с сигаретой побрела в ванную. Лариса отправилась не кухню хозяйничать. После дежурства ей хотелось есть. Но хлеб был тверже гранита. Возмечтав о жареной картошке, Лариса открыла дверь кладовки.

Тут ей потребовались все ее душевные силы, чтобы удержать в горле визг: на подвесной полке паслись две белые мышки.

От пятидесяти граммов «Болса» такое привидеться не могло.

Протянув трепещущую руку, Лариса схватила корзинку с картошкой. Дверь сама собой захлопнулась.

Обыкновенные мыши ее бы не удивили. Но гнездо мышей-альбиносов?… Оставалось предположить, что белая горячка, она же – делириум тременс, отныне – хвороба заразная…

В ужасе перебирая варианты, Лариса принялась чистить картошку. В дверях ванной появилась тем временем преобразившаяся фигура.

Перед Ларисой стояла с расческой в руке молодая очаровательная, хотя и бледная после коньячных и прочих подвигов, женщина в одних трусиках. Ее длинные темно-каштановые волосы с золотой искрой падали вдоль спины, и оканчивалось их пушистое облако, немного не доходя до подколенок.

ЛАРИСА. Есть прогресс. Оденься, Ника, замерзнешь.

НИКА. Зажги еще одну горелку. В зеркале-то я чего увидела – ба-а-тюшки! То ли желтушница сорокалетняя, то ли жертва морской болезни…

ЛАРИСА. Береги рожу – это у тебя орудие производства!

Из этого совсем не следовало, что Ника, боже упаси, продает свою красоту за наличный расчет! Просто в некоторых профессиях внешность играет важную роль. Ника – певица. И ее судьба в чем-то параллельна Ларисиной судьбе. В консерватории считалась перспективной. Потом – катаклизм в личной жизни. Очнулась солисткой второразрядного ансамбля в приличном ресторане. Очухалась, привыкла и убедила себя, что вполне довольна.

Подруги сели за стол. Уплетая картошку, Лариса поглядывала на сотрапезницу и все больше убеждалась в верности безумного плана. Ведь Ника была-таки хороша! А с загулом ситуация вышла такая – положились друг на дружку шальные деньги за какие-то левые концерты, скандальчик с руководителем ансамбля, именины очередного возлюбленного и еще что-то. Белые мышки явились вовремя…

За сковородкой Лариса изложила Нике последние события и даже поведала о своем ночном видении – на уровне сна, конечно, о помощи же покамест не просила.

НИКА. Ясно. Одно удивительно – как это тебе раньше не приснилось.

ЛАРИСА. Все так дико совпало…

НИКА. Да, такие вот совпадения и гонят нас на Карнавал.

ЛАРИСА. Но что же это такое – Карнавал? Ты знаешь?

НИКА. Кажется, уже знаю. Очень удобная штука, между прочим. Все красивые женщины – Коломбины, все мужчины – Арлекины, и никаких проблем.

ЛАРИСА. И все любят всех, что ли? Попахивает бредом…

НИКА. Да нет же! Карнавал – это возвращение к истокам, к исходной правде, понимаешь? Это когда женщина женственна, а мужчина – мужествен, только и всего. Это когда у женщин все женские привилегии, понимаешь? Не понимаешь…

ЛАРИСА. И ты хочешь сказать, что сама выбрала Карнавал, и у тебя есть все эти привилегии?

НИКА. Не веришь? Убедишься!

Она выскочила из кухни и вновь возникла с вешалкой в победно поднятой руке. На вешалке висели черный корсаж с красными шариками и юбка в ромбах.

НИКА. Треуголка в коробке на шкафу, а туфли в ящике. Показать?

ЛАРИСА. Не надо. Красные башмачки с пряжками.

Подруги замолчали. Ника заговорила первая. Ее голос был глуховатым и далеким, когда она, положив пестрое коломбинское имущество на колени Ларисе, завела такую речь.

НИКА. Это просто – надо только отбросить те представления об отношениях мужчины и женщины, которые в тебя вдолбили со школьной скамьи. Все оказалось не так. И чего ты, следуя им, достигла? Ты старательно превращаешь себя в тупую посредственность, для которой мерки этих отношений впору.

ЛАРИСА. Карнавальные отношения меня тоже не устраивают.

НИКА. Отношения будут такими, каких ты сама захочешь. Ясно? Никто не сможет навязать тебе роли приличной жены, как твой Соймонов, или роли боевого коня, как твой Кологрив. Запомни главный закон Карнавала. Коломбине дозволено все! Кого и чего бы она ни пожелала, она имеет право взять. Кто и что бы ей ни надоело – она имеет право отбросить. Вот и все.

И, пока Лариса осваивала этот неожиданный закон, Ника взмахнула пестрым одеянием – и оно какбудто само улетело с кухни в комнату, а Ника уже жаловалась на городское хозяйство и дворников, потому что недавно, вылезая ночью из машины, попала в колдобину и сломала каблук у выходных туфель. Она даже принесла на кухню туфлю с отлетевшим каблуком, чтобы Лариса оценила величину потери. Но Лариса вместо того задумалась, держа в руке тонкий и острый, словно стилет, каблук.

ЛАРИСА. Между прочим, если бы осуществлять план завоевания Кологрива, то этот каблук здорово бы пригодился…

Ника на это не сказала ни слова, и правильно сделала. Иначе завязался бы спор о том, стоит или не стоит уважающей себя женщине пускаться в такие авантюры, и Ника настаивала бы на активных действиях, а Лариса из чувства противоречия от них отказалась бы.

Так что в голове у Ларисы твердо засела мысль об осуществимости злодейского плана. И она засобиралась домой.

НИКА. Катись, только вынеси в кладовку картошку.

ЛАРИСА. Белых мышек боишься?

НИКА. Белой горячки боюсь.

Трепещущей рукой взялась Лариса за корзинку. Ведь знала же она, что есть в кладовке какой-то феномен, какое-то наваждение, но говорить об этом Нике не хотела из педагогических соображений.

И загадала тут Лариса – как развернутся события в кладовке, так пусть и получится со злодейским планом! Эта мысль помогла ей решительно отворить дверь и вступить в кладовку.

На сей раз она пробыла там подольше, и не потому, что рухнула в обморок. Белые мышки резвились на той же полке. Лариса героически на них уставилась, и ей показалось странным, что, шныряя, они как бы темнели на глазах, зато полка светлела. Лариса подошла поближе, мыши смылись, и тут все объяснилось. В пакете с мукой была прогрызена основательная дырка.

Лариса, на манер Людмилы, обозвала себя дурой фирменной, хотя вывалявшаяся в муке мышь, пожалуй, и самого Кологрива привела бы в смятение. Но у нее хватило стойкости не раскрывать тайну Нике.

Пророчество могло значить лишь одно – что паника окажется напрасной и план удивительно легко осуществится.

Домой Лариса помчалась на такси, но машину отпустила в квартале от дома, создав иллюзию приезда с работы на автобусе.

С Соймоновым она встретилась у подъезда.

Трудно описать Соймонова Валерия Яковлевича – тридцати трех лет от роду, разведенного, среднего роста и средней упитанности, инженера на среднем предприятии. Это был тот самый, фигурирующий в статистических отчетах гражданин, который ходит в кино пятнадцать с половиной раз в год, выписывает шесть и три десятых периодических изданий и поедает указанное в годовых сводках на душу населения количество мяса, молока и яиц.

Словом, этот среднестатистический жених со средней скоростью двигался к Ларисиному подъезду, ничем не выделяясь среди прохожих, и даже радуя чей-то взгляд своей среднеэлегантной внешностью.

Возвращаясь домой, Лариса опять впала в сомнение относительно плана, и поэтому обрадовалась Соймонову. Соймонов – это была вполне реальная надежда на мирное и будничное счастье, на семью, на ровные и хорошие отношения.

Она предупредила жениха, что задержалась по уважительной причине – Марианна справляла день рождения. В свое время они вдвоем познакомились с Соймоновым, и Ларисе было очень удобно завлекать его, прикрываясь неопытной в таких делах Марианной. Потом завлеченный Соймонов свел к нулю контакты с Марианной, так что поймать Ларису на вранье он не мог, а опоздание и хмель получили объяснение.

Доверив Соймонову стряпню ужина, Лариса побежала к Асе. Но не только из-за Диминых проказ – она хотела покаяться в шальных затеях, получить нагоняй и оставить безумные планы навеки. Ася могла ее легко встряхнуть и наставить на путь истинный – ведь именно Ася была инициатором совращения Соймонова, хотя речь сперва шла не о замужестве. И именно Ася сообразила, что он по всем качествам годится на роль образцового супруга. Соймонов, видя хорошее к себе отношение, сильно Асю зауважал, и дружбе Аси с Ларисой всячески покровительствовал.

Дима стирал в ванной. Лариса всунулась туда и узнала, что незнакомка ни словом не проболталась ему о своей рискованной затее. А Дима имел вид благополучного супруга, которого никто из дому выставлять не собирается. И, поскольку служебная инструкция не требовала от него контактов с лаборанткой из соседнего отдела, то он и не обременял незнакомку своим обществом.

Стало тут Ларисе немного противно. Подумала она, что и Кологрив, рявкни Валентина посерьезнее, так же отшатнется от Людмилы, или от той, что сменит ее, и будет ходить по редакционному коридору с безмятежной физиономией, А Людмила – или та, что сменит ее? – они-то как очухиваться будут?

И всплыл в памяти голос незнакомки, которая тут же, на кухне, так смешно и неловко боролась за этого Диму, время от времени бросая на Ларису взгляд бездомной кошки, прокравшейся я теплый уголок и ждущей – когда же выгонят…

И показалось Ларисе, что незнакомка чем-то похожа на Людмилу – разумеется, не характером, Людмила ввек не пойдет объясняться с Валентиной, а чем-то еще. Пожалуй, походкой, а может, и не только…

Ася неважно себя чувствовала, разговор не состоялся, и Лариса вернулась к Соймонову. Он успел принять душ, раздеться и лечь. Ужин ждал их на столике у постели. Лариса минут десять повозилась в ванной и пришла к жениху.

И было ей в эти десять минут смутно. Голосом Аси она внушала себе, что погоня за Кологривом не стоит близости хорошего человека Соймонова. Правда, Лариса прекрасно знала, что отношение Соймонова к ней еще не доросло до любви, но они с Асей вычислили, что через полгода среднеарифметический жених привяжется к невесте со всей душевной силой, на какую способен, а большего требовать нельзя ни от кого на свете. Но от этого Ларисе легче не становилось.

И забралась она под одеяло, и прижалась к жениху, как будто хотела сконцентрировать эти полгода в одном мгновении и привязать себя к Соймонову хотя бы благодарностью за его будущее чувство.

Но Соймонов, приласкав ее, завел какой-то совершенно неподходящий разговор насчет импортных спальных гарнитуров, квадратных метров и денег. Волей-неволей Лариса что-то отвечала ему.

И вдруг ее словно пружиной подбросило.

Далеко она из постели не улетела – помешало одеяло. Лариса села, встряхнулась и уставилась на жениха.

Она не могла восстановить его последнюю фразу, но интонация! За последние полтора дня она уже дважды слышала подобную – несколько покровительственную, малость снисходительную, хотя в целом – доверительную и добродушную.

СОЙМОНОВ. Ты чего?

ЛАРИСА. Ничего! Задремала и вдруг проснулась.

СОЙМОНОВ. Ты не слышала, что я тебе говорил?

ЛАРИСА. Я на секунду вырубилась, понимаешь?

СОЙМОНОВ. Значит, так. Мы с тобой не маленькие дети…

ЛАРИСА. Вот!…

СОЙМОНОВ. Что – вот?

ЛАРИСА. Как ты это сказал.

СОЙМОНОВ. Обыкновенно сказал. Значит, мы оба взрослые люди…

Несомненно, из этого вытекали какие-то важные выводы, но Лариса их проигнорировала. Она вдруг поняла одну довольно страшную вещь.

Хотя у Соймонова и достало ума не пользоваться грубоватыми сравнениями, но суть дела оставалась той же. Лариса и для него была не возлюбленной, а доброй и покладистой рабочей скотинкой, старой боевой лошадкой, с которой удобно идти по жизни в одной упряжке, которая и выбрана-то именно за это качество. Пестрый демон оказался прав – выплыло то, чего она раньше не хотела эамечать.

Мы с тобой не маленькие дети! Вот точно так же сказал Кологрив – мы с тобой старые боевые кони! И поддержал его Дима – ты же свой парень!

Возлюбленный, жених и сосед – так что же это? Неужели они правы? Чушь, бред и галиматья.

Лариса не слушала Соймоновских рассуждений и забыла, как только что сама прижалась к этому человеку в поисках спасения от грядущих глупостей.

А слышала она смех Повелительницы Коломбин – иронический такой смешок.

ЛАРИСА. Это невыносимо…

ПОВЕЛИТЕЛЬНИЦА КОЛОМБИН. Сейчас тебе двадцать восемь. В будущем году, следовательно, двадцать девять. И так далее.

ЛАРИСА. Я искренне хотела… я делала все, что в моих силах…