Изготовление нюхательного табака сделалось у будочников постоянным ремеслом, как полагал Архаров - от безделья, и завелись мастера, умеющие так тонко его перетереть, что к к ним графы и князья за фунтиком этого зеленого зелья посылали. Уже и дамы, любительницы взять понюшку и прочихаться всласть, завелись. Сам Архаров только еще проявлял интерес к этому модному развлечению - коли все его новые высокопоставленные знакомцы то и дело вынимали табакерки - серебряные, фарфоровые, черепаховые, с картинками, с эмалью, с камушками, - и предлагали угощаться, то и он обязан был соответствовать.

Архаров стоял у кареты, держась за приоткрытую дверцу и размышляя - то ли скоренько доехать до нюрнбергских лавок, то ли - ну их совсем. И тут другая карета, нарядная, щегольская, направляемая лихим кучером, едва не сбила его с ног. Кто-то уж так торопился на Ильинку - словно бы не чаял до вечера дожить.

Архаровский Сенька покрыл нахала лихой матерщиной, пожелав ему и самому шею свернуть, и коням своим, и господам своим, и потомству до седьмого колена. Но тот вдруг резко осадил лошадей. Не дожидаясь лакейской помощи, из кареты выскочила молодая дама.

– Сударь! Николай Петрович! А у меня радость!

Подбежала, смешно ступая на носки каблукастых туфелек, и сообщила, сияя:

– Меня на содержание взяли!

Первые делом Архаров увидел ленты - ленты немыслимого пронзительно-зеленого цвета, украшавшие все, до чего только можно додуматься: пышный сложный бант на груди, чуть поменьше банты - на рукавах, а уж в волосах, высоко взбитых и с выложенными спереди, в вершке ото лба, сверху вниз, буклями, из лент было и вовсе сплетено немыслимое, а в довершение имелся трогательный бантик под самым подбородком. И, как будто этого добра было мало, темно-красный наряд дамы украшали розовые бутоны - и на рукавах, и на подоле, а уши оттягивали изрядные серьги со многими камнями, красными и зелеными.

От всей этой роскоши он было шарахнулся, но вдруг понял - голос знакомый. И раскосые глазищи - вроде тоже. Вгляделся - точно, это была Дунька-Фаншета, румяная, свежая, счастливая. И все лицо в мушках! Так, что моднее и представить невозможно.

Как обходиться с содержанкой - Архаров не знал. Точнее, знал - в соответствии с рангом ее любовника, но поди пойми, кто подобрал девку. Похоже, человек богатый. Но и богатые всякие бывают…

– Не признали? - вдруг обиделась Дунька. - А я вас помню! Помню, как вы нас в лазарет на фуре отправляли! Мы вам все обязаны… я помню… хотите, приеду?

– Куда?

– В гости, вечерком, только я в другой карете буду. Хотите?

– Да Бог с тобой, какие тут еще обязательства, - несколько растерявшись, отвечал бойкой Дуньке Архаров. И совсем было кинулся спасаться бегством, но вдруг его осенила мысль простая и мудрая.

– Так не желаете? - Дунька даже растерялась от такого странного к себе отношения.

– А что, Дуня, и приехала бы, - негромко сказал Архаров. - Я на Пречистенке поселился, спроси дом Архарова - всякий покажет.

– Хорошее место, - одобрила Дунька. - Мы тоже туда переберемся. Там теперь многие строиться будут. Я к вам, сударь мой Николай Петрович, девку пришлю предупредить. Я-то не каждый вечер выбраться могу. А приеду!

– Непременно приезжай, я своим людям скажу, что жду гостью, тебя прямо ко мне и проведут. Скажешься Фаншетой, - велел Архаров.

От Дуньки, залетевшей неожиданно высоко, могла быть немалая польза - такого рода девки, что дорого берут за свою любовь, знают обыкновенно всех богатых шалопаев, кутил и игроков, а также все новости того круга, где играют по-крупному.

– Прощай, монкьор! - по-модному воскликнула Дунька, послала воздушный поцелуй и поспешила к своей карете.

Архаров испытал желание почесать в затылке. Надо же, как ее судьба ввысь подкинула…

Решив, что Левушке в его разысканиях мешать не следует, он сел в карету и велел везти себя обратно на Лубянку, сильно недовольный тем, что вообще отправился на Ильинку. Час времени потратил - правда, приобрел стулья. Какого черта он вообще вместе с Левушкой вышел на улицу, сел в карету? Как оно вдруг получилось? Почему, довезя его до Ветошного, не уехал сразу?

А потому, что сам себе врал, определил Архаров. Сам перед собой делал вид, будто все образовалось случайно. И возможна случайная встреча. Больше так нельзя. Блажь, блажь… от воздержания, не иначе… нужно будет послать за Марфой, пусть подыщет чистую и непритязательную вдовушку, а он уж сколько надобно будет платить…

На Лубянке его ждали Устин Петров с двумя томами под мышкой и Шварц.

– Ваша милость, я отыскал, вот он, указ, в доподлинности, - сказал Устин.

– Прочитай.

Оказалось - 10 марта 1766 года был подписан государыней указ о том, чтобы картежные долги уничтожить и при живом отце неотделенным детям не верить. Что означало - вексель, подтверждающий карточный долг, не может быть опротестован судебным порядком. И обязательствам недорослей также веры нет - что и должен запомнить всякий, желающий облапошить почтенное семейство черед посредство сынка-недоумка. Что-то такое Архаров и раньше слыхал, но сам он уже много лет, как из недорослей перешел в солдаты, а потомства, способного на шалости, не завел, и картежных долгов тоже почти не делал - так что указ ему был до сих пор без особой надобности.

– А вот еще один, по сей день не отмененный, - Шварц раскрыл второй том, стстоящий из подшитых бумаг и заложенный опрятным шнурочком.

– Читай, Петров, - приказал обер-полицмейстер.

Устин не сразу разобрал старинный почерк, да и неудивительно - указ был сорокалетней давности, во всей Москве о нем, может, один лишь дотошный Шварц и помнил.

– «Понеже указом Государя Императора Петра Великого, - так приступила к делу императрица Анна Иоанновна, - в прошлом 1717 году в народ публиковано, дабы никому в деньги не играть под тройным штрафом обретающихся денег в игре. А как нам известно учинилось, что не токмо по тому указу такая богомерзкая игра не пресеклась, но многие компаниями и в партикулярных домах как в карты, так и в кости и в другие игры проигрывают деньги и пожитки, людей и деревни свои, от чего не только в крайнее убожество и разорение приходят, но и в самый тяжкий грех впадают и души свои в конечную погибель приводят». Засим следовал запрет играть в карты на деньги и указывалась мера наказания - тройное изъятие обретающихся в игре денег в первый раз, во второй - тюрьма на месяц для офицеров и знатных людей, а игроков подлого происхождения бить батогами нещадно.

– Нет, пугать нашего вертопраха незачем, - решил Архаров. - Забери старый указ, Карл Иванович, а ты, Петров, отправляйся ко мне, покажи новый недорослю. Может, уразумеет, что его обязательства недействительны, и даст более путные показания.

Вельяминов и ночевал, и завтракал, и обедал в его доме под присмотром Никодимки.

Сам же Архаров полагал выслушать доклады о ведении некоторых дел, и действительно начал было, но к нему прислали от Волконского. Следовало ехать.

Полагая - и тут он не ошибался, - что это старая княжна воду мутит и, скорее всего, жалуется на грубых и неотесанных архаровцев, Архаров сел в карету, на запятки поставил двух молодых, Захара Иванова и Клавдия, тоже Иванова, и велел везти себя к князю, готовый защищать Левушку и Федьку от нападок. Но недалеко он отъехал.

Быстрый человек пересек улицу, вскочил на кучерскую подножку, обернулся - и в окошечке Архаров увидел ошалелое Федькино лицо.

И порядком помятое лицо - на щеке ссадина, глазу досталось… подбородок кровью измазан…

Он тут же открыл окошечко.

– Беда, ваша милость! Насилу догнал! - крикнул Федька. и тут же приказал кучеру: - К Охотному ряду, а там - по Моховой!

– Ты чего раскомандовался? - спросил Архаров, несколько даже растерявшись. До сих пор его так беспардонно не похищали вместе с каретой.

– Беда, говорю! Гони, Сеня!

– Пожар у нас, что ли?

– Нет, не пожар, а я дурака охранять место злодеяния поставил! Вы же к его сиятельству ехать собрались? Так рано ж! Сперва бы разобраться!

– Это по делу беглой девки, что ли?

– Оно самое!

Но Федьке затруднительно было докладывать, мостясь рядом с кучером, и Архаров взял его в карету.

Оказалось вот что.

Федька решил докопаться до правды в этом деле не только потому, что так велел командир. И не только потому, что хотел накопить служебных успехов, выдвинуться, получить чин, иное жалование, снять хорошую квартиру, приодеться. Все это само собой разумелось - а только он не мог забыть печальной миниатюры, которую Левушка - может, по рассеянности, а может, и по иной причине так и оставил висеть на шее.

Поэтому Федька самостоятельно пошел узнать, не вернулся ли доктор от старой княжны. А еслм вернулся - уговорить его взять извозчика (попробовал бы извозчик содрать деньги со спешащего архаровца! Тут же бы его по ярлыку определили и много неприятностей устроили!) и доставить туда, где он спокойно растолкует, что творится в доме старой княжны. Тем более - сам изъявил желание.

Дом Флейшмана был невелик, о двух этажах, второй сдавался. Там доктор нанимал одну комнату с полным пансионом, а две - какой-то рязанский помещик, приехавший судиться и застрявший в Москве на полгода. Федька спросил у хозяйки, хорошенькой беленькой немочки, которая нянчила близнецов и по такому случаю из дому почти не уходила, передана ли жильцу записочка. Оказалось - из боязни, что жилец придет очень поздно, а уйдет очень рано, хозяйка решила сунуть записочку в дверь. И еще заметила, что господин Ремизов нынче нарасхват - его еще некий господин вечером спрашивал, все никак не верил, что жильца нет дома. Замороченная младенцами хозяйка велела тому господину подняться наверх да и постучать, а самой ей бегать недосуг. Заодно попросила - коли доктор так незаметно прокрался, что она не слыхала, отдать ему записку, а коли его нет - так сунуть в дверь.

Федька вышел во двор и возле той отдельной лестницы, что вела наверх, в комнаты Ремизова и помещика, столкнулся с человеком.

– Там, чтобы на лестницу попасть, нужно сперва войти в сенцы, и в сенцах сразу лестница начинается, под ней всякий хлам. Дверь отворилась, он выскочил, - рассказывал Федька. - Шитье блеснуло - но, сдается мне, это на нем дорогая ливрея была. Хотя - черт его знает. Выскочил мне встречь, мы грудь в грудь столкнулись, но я туда спешил, он - оттуда, я даже его в лицо бы теперь не признал, все очень быстро вышло. Я - наверх, дверь закрыта, никакой записки не торчит. Взял ее доктор, стало быть. И тут мне в башку ударило - от кого же этот торопыга выходил? Я вторую дверь тряхнул - заперто. Второго жильца, выходит, нет. Тогда я к доктору ломанулся - а дверь-то лишь прикрыта! Влетел! Ну и вижу - помирает наш доктор, лежит на полу и помирает! Я кинулся, ногой двинул, мы сцепились…

– С кем сцепились? - пасмурно полюбопытствовал Архаров.

– Так там же еще человек был! Первый выскочил, второй замешкался. Они доктора ножом пырнули, нож застрял, он выдернуть хотел, выдернул, а тут я… у него нож в руке… я вывернул…

Федька замолчал.

– Дальше, - тихо велел Архаров.

– Что - дальше… Что мне еще оставалось?… Или он меня, или я его…

– Дальше.

– Я вниз кинулся - второго догонять. Не догнал, зря народ переполошил. А он, сука, не ждал, пока тот спустится! Я солдата поймал, велел стать у двери, охранять, сам - за извозчиком, сюда, вы укатили, я за вами…

Солдат - дурак, ни черта не понял…

– Архаровец ты, - сказал Архаров. - Солдата нужно было за подмогой слать, самому оставаться.

– А чего оставаться - двух покойников стеречь?

Но дело было не в этом доводе рассудка - Архарову показалось, будто он уразумел, что двигало Федькой. Это чувство очень хорошо определялось французским словом «азарт». Сиречь - задор, горячность, запальчивость.

Слов, какими перевести, много - а все не то…

Федька не мог сидеть на лестнице, охраняя два тела, ему непременно нужно было, разгоряченному дракой и погоней, бежать, нестись, что-то делать… или же то, что он совершил, вызвало в его душе взрыв отрицания - он не мог позволить себе спокойно сидеть рядом с убитым им человеком, он должен был продолжать действовать, имея простую и четкую цель - найти того единственного, кто мог его казнить или миловать на этой земле, действовать - чтобы не мыслить…

И вот сейчас, глядя на него, потрепанного и измазанного кровью, Архаров вдруг сообразил: да ведь Федька еще очень молод, немногим старше Левушки, чем и объясняется его неистраченная горячность - да еще имеющая свойство проявляться очень бурно. А другое - он уже однажды убил человека, убил в пьяной драке дружка-приятеля и сам себя казнил за это лучше всякого Шварца с кнутобойцами. И сейчас, как он ни пытался выставить себя доблестным и отчаянным полицейским, глаза выдавали страх, Федька даже боялся сам себе сказать безмолвно: Господи, да что же я опять натворил?…

И какое же объяснение было верным, первое или второе?

Федькино лицо неуловимо менялось, показывая Архарову: первое! нет, второе! нет, все же первое…

Карета меж тем неслась по Моховой, и Захар с Клашкой, мотаясь сзади, недоумевали - какой князь Волконский, нас что-то совсем не туда везут!

В Колымажном поднимался над домом Флейшмана густой дым и из одного окна уже лезло пламя. Обыватели устремлялись вытаскивать имущество, но не всем хватало духа - а только самым жадным.

– Захар, Клашка, держи воров! - крикнул, выскакивая из кареты, Архаров и тут же метнул вперед кулак. Кулак встретил непрочную преграду, мужичишка, прижимавший к груди охапку тряпья, улетел влево.

– Стрема! Полицмейстер!…

Стало ясно, что на дым и крики тут же понабежали мошенники.

– Ухряй, мазуры! - заорал сам Архаров. И точно - от дома отбежали еще двое.

Дальше была безобразная драка, в которой досталось и правому, и виноватому. Хотя вышла она короткой - в Москве уже раскусили натуру нового обер-полицмейстера: хмур и задумчив лишь до той поры, как появится повод махать кулаками. Не хочешь этакого благословения - удирай, покуда цел. Вот и вышло, что тушить некому…

Захар Иванов, вывернув на себя ведро воды, вбежал в дом и оттуда подал в окно детей. Кучер Сенька выпряг лошадь и поскакал за пожарной командой. В Москве уже кое-где стояли каланчи и дежурили на них служители, но позвать самим - как-то надежнее.

Федька пытался было пробиться на второй этаж, в самое пекло, - но Архаров так орал ему вслед, угрожая и поркой, и мордобоем, что пришлось отступиться.

Наконец явился Сенька, за ним прикатили пожарные фуры с насосом и трубами, вода из ближнего колодца залила первый этаж, а во втором уже и заливать было нечего.

Архаровцы стояли во дворе кучкой и глядели, как догорает верх дома. Мокрый Иванов, голый по пояс, выжимал рубаху. Сенька тихонько выспрашивал - что да как. Федька и Архаров, чуть в стороне, разбирались - что же такое произошло.

– Какого черта ты солдата оставил? Ну и где теперь твой солдат? - допытывался злой, запыхавшийся, чумазый и взъерошенный Архаров. - Сбежал?! И что вы там такое понаписали с Тучковым в записке? Что вы понаписали, если из-за вашей бумажки человека убили?!. И дом подожгли?!.

Федька молчал - записку Левушка ему не показывал, что касается солдата - оплошность, да, готов спиной расплатиться.

Подошел унтер-брандмейстер, поклонился.

– Ваше сиятельство…

Сиятельством Архаров не был, титулов не имел, но пожарный решил, что так как-то надежнее.

– Докладывай, Еременко.

– Там ребята наверху два тела нашли, до них не добраться. Можно попробовать вытащить баграми.

– Вытаскивайте, - распорядился Архаров.

Тут прибыл помещик, нанимавший две комнаты, и обнаружил себя погорельцем. С претензиями полез к Архарову. Делать этого не следовало - на его-то голову и вылил обер-полицмейстер все свое неудовольствие. Тем временем Еременко, видя, что начальство делом занято - дурака в хвост и в гриву кроет, тихонько отозвал Федьку.

На землю удалось спустить только одно тело - человека, которого Федька пырнул под сердце его же ножом. Лицо покойника обгорело, но Федька признал его по стати - он был помельче молодого и полноватого доктора. И как еще обгорело - похоже, в это мертвое лицо ткнули горящей головней и держали так довольно долго.

Тело лежало у его ног - тело убитого им человека. Федька вздохнул и опустился на корточки - выворачивать карманы. Скоро образовалась на траве кучка: платок, табакерка, кошелек, перочинный ножик, замшевый мешочек… Федька раздернул шнурок - внутри были игральные кости в кожаном стаканчике и обтрепанная по углам карта - дама крестей. И скомканную бумажку нашел с какими-то цифрами и записями. Не по-русски…

Архаров подошел и присел, упираясь руками в колени.

– В этом деле французским духом тянет, - сказал он, ткнув пальцем в бумажонку. - Глянь-ка на его тельник, православный или католический.

Федька осторожно, двумя пальцами, прокопался под рубаху к покойнику, вытянул цепочку и крест. Четвероконечный. Католический.

На обгоревшее лицо глядеть было неприятно - на него набросили какой-то лоскут. Архаров этот лоскут приподнял и тут же опустил.

Лица не врут. Но это - уже было за пределами правды и лжи, хотя…

Он дернул за буклю обсыпанных копотью волос. Предположение подтвердилось - покойник был в парике. Свои бы волосы, поди, вспыхнули факелом, а дешевый нитяной парик огню воспротивился. Под ним была круглая плешь, обрамленная седыми волосами. Правда, плешь странная, поросшая коротеньким редким ежиком…

– Мать честная, Богородица лесная! - воскликнул Архаров. - Да это ж католический патер! Или как его там! Федька, обшарь его как следует! Может, четки найдутся, или молитвенник, или еще что!

Но никаких принадлежностей ремесла не обнаружили.

– Он такой же патер, как я - повитуха, - вдруг сказал Клашка Иванов, оказавшийся рядом. Совсем еще молодой и необстрелянный, он сперва не подходил к мертвому телу, потом осмелел.

– А ты почем знаешь? - спросил, не оборачиваясь, Архаров.

– Руки.