Кроме всего прочего, были архиепископские палаты с секретом - кроме подвала обычного имели и второй, под ним, и там-то расположился со своим кнутобойным хозяйством Шварц. Чем он занимался за дубовыми, обитыми железом, дверьми, Архаров знал - не всегда истязаниями, иной раз довольно было показать все эти кнуты да плети, чтобы у подследственного развязался язык. Но, не желая портить Шварцу кровавую репутацию, молчал. Как раз репутация и действовала порой лучше всякого кнута.

Архарова застали за делом - слушал донесения. Демка-мортус, он же Демьян Костемаров, заглядывая в бумажку, бодро докладывал: дураков на свете много, куда больше, чем злоумышленников, и меньше бы ямщики пили - больше проку было бы для дела, потому что утерянная вышеупомянутыми дураками-ямщиками Бобковым и Афанасьевым сума с письмами и документами нашлась на конюшне, заваленная сеном, никто оттуда ничего не взял, не украл.

Устин, успевший приехать с Пречистенки, стоял возле бюро, сверял какие-то бумаги, слушал вполуха и посмеивался.

– Обидно, - подытожил Архаров. - День твой на всякую околесицу потрачен. Ну, Бог с тобой, ступай. Устин, садись писать. А вы докладывайте.

– Как и ожидалось, девица прихватила немало добра, и в том числе занятных две вещицы, о них старуха более всего сокрушается, - передав сперва словесно всю обстановку в спальне, сказал Левушка. - Первая вещица приметная - табакерка парижской работы, с эмалью и бриллиантами. Вот так - картинка, расписная эмаль, яблоки с виноградом на подносе, а так, под ней, посередке - немалый солитер. Цена ему такова, что деревню с тремя сотнями душ купить можно - коли княжна не врет.

Он изобразил пальцем по ладони величину и форму табакерки, расположение бриллианта.

– Еще?

– Игольнички золотые, мушечницы, всякая девичья мелочь, что у нее в комнате хранилась. А вот табакерку как-то очень ловко у княжны утянула. И еще брошь - тоже приметную, более двух вершков в высоту. Букет - лилии из серебра, жемчуга и бриллиантов. Тоже с особинкой - там один ряд очень редких и дорогих жемчужин выложен. Голубоватые с некоторой прозеленью.

– Занятные вещицы хранятся у княжны, - молвил Архаров.

– А вот тебе загадка. Там же, где табакерка и брошь, часы лежали, тоже не дешевые, так их не тронула.

– Откуда вещицы, не спрашивал?

– Спрашивал - так врет же. Сказывает - от родителей достались. А я же знаю - новомодная парижская работа, во всех французских лавках теперь табакерки с расписными эмалями имеются, хотя без бриллиантов.

– Дальше.

– Федор, говори, - велел Левушка, явно держа в мыслях чем-то поразить Архарова. - Мне про женихов рассказывать не пожелала, уперлась - не хочет доброе имя воспитанницы порочить.

– Куда уж дальше… - буркнул Архаров.

– А Федору в людской рассказали!

Архаров повернулся к подчиненному и внимательно на него посмотрел.

– Сватались четверо. Бухвостов, Голятовский, Репьев и Фомин! - отрапортовал Федька. - Всем - отказ.

– Фомин, Николаша! - воскликнул Левушка. - Вот кто нам нужен! Ты что, не понял? Это же Измайловского полка поручик Фомин!

– Петр, что ли? - уточнил Архаров. - А то у них, помнится, еще другой был.

– Ну да, Фомин-второй. А другого я не помню! А этот - точно второй! Петр, измайловец - так, Федя? Так тебе сказали? Он в Измайловского полка бригаде был, когда на чуму нас посылали!

Архаров чуть не хлопнул себя по лбу - точно!

– Вот ему нужно написать. И с губернаторской почтой курьером письмо отправить! - выкрикивал Левушка, безмерно довольный, что напал хоть на какой-то след.

– А также сыскать остальных троих.

– Остальные-то, наверно, здешние, а Фомин - НАШ! - со значением сказал Левушка.

Архаров понял - московские женихи, получившие от ворот поворот, будут или отбояриваться от дотошных полицейских, или врать, возводя на девицу и ее родню всякие поклепы. Ну их, и с их враньем вместе… А гвардеец Фомин скажет правду.

– Устин! Диктовать буду, - сказал Архаров. - Тучков, помогай.

– Милостивый государь Петр… - Левушка задумался. - Слушай, Николаша, а как его по батюшке?

– Да кто ж это знает? - удивился Архаров. Среди офицеров было принято звать друг друга по фамилиям или же прозвищам. Имена - и те не больно были в ходу.

– Устин, погоди… пусть это будет черновик… Стало быть, записывай вопросы. Когда вы изволили свататься к девице Варваре… - тут Левушка замолчал и покраснел.

– Ну, что еще? - спросил Архаров.

– Фамилию-то ее мне так и не назвали, - признался Левушка.

– Пухова ее фамилия, - сказал Федька.

Левушка нехорошо на него глянул - мог бы и сообщить, пока ехали в карете.

– К Варваре Пуховой. И по какой причине сватовство не состоялось. И что вам известно о намерениях княжны Шестуновой в отношении ее воспитанницы девицы Пуховой, - как ни в чем не бывало продолжал вместо него диктовать Архаров.

– Глупо все это! - воскликнул Левушка. - Ведь не ответит! Иначе писать надобно!

– Как иначе? - спросил Архаров.

– Не знаю!

Левушка от расстройства чувств вдруг покраснел и выскочил за дверь.

Он не хотел позориться перед старшим товарищем.

– Ваша милость, Николай Петрович, а может, не надо писать? - осторожно спросил Федька. - Мы же еще доктора не допросили. А обещался важное рассказать. Стоит в доме Флейшмана, что в Колымажной. И еще. Волосья у них француз чешет, хозяйке, воспитаннице и еще двум дамам, что там у них гостят. Нанялся недавно. Дворне что-то не полюбился - всюду нос сует. А подружился с лакеем Павлушкой. И тот Павлушка летом спит в каморке при сенях, где зимой гости шубы оставляют, ему позволено.

– Так прямо тебе все выболтали? - не поверил Архаров.

– Так его же, того Павлушку, прямо при мне делить принялись! Девки чуть друг другу в волосья не вцепились, как стали перечислять, кто да когда к нему в каморку ночью бегал! Но это не я - это само вышло, - честно признался Федька.

– Найди Тучкова, возьмите мою карету, поезжайте - может, тот доктор уже объявился, - велел Архаров.

Федька и Левушка дважды побывали у доктора Ремизова, но все без толку. Он основательно застрял у старой княжны. Наконец записочку оставили - и оказалось потом, что делать этого не следовало.

* * *

Продиктовав вкратце Устину то, что выведал в доме у княжны, и оставив с Устином Федьку, Левушка исчез - понесся-таки по родне. И даже не вернулся ночевать - до такой степени загулял. А Архарову в тот вечер было не до поиска беглых девиц - очередной пожар потребовал его вмешательства.

Пожарное дело тоже входило в круг обязанностей полицмейстера. Москва издавна терпела от огня, но тушить его училась с большими сложностями. Сперва это делалось силами обывателей, которые не столько спасали имущество из горящих домов, сколько грабили. К тому времени, как Архаров заступил на свой новый пост, дело сдвинулось с мертвой точки - но куда-то не туда. После неслыханного пожара 1747 года запрещено было по крайней мере, в центре города - ставить деревянные заборы, а кому охота огораживаться - пусть тратится на железные решетки; призвали также к порядку извозчиков, которые во время пожаров взвинчивали цены за вывоз имущества погорельцев. На полицию возложили обязанность расписать их по частям, снабдить ярлыками (которые они теряли с умопомрачительной скоростью), а также следить, чтобы они являлись на пожары и вывозили имущество бесплатно. Нетрудно представить, какая из этого вышла морока.

Более того - неопытная пока по части хозяйственных указов молодая государыня подписала в 1763 году следующий: чтобы обязательная для полиции Санкт-Петербурга и Москвы пожарная команда имела в своем составе одного брандмайора, одного брандмейстера, семь унтер-брандмейстеров, мастера для заливных труб, кузнецов, слесарей, еще множество вспомогательных лиц, даже двух сапожников, и только одно было позабыто. Прореха обнаружилась при первых же пожарах - в штате не были предусмотрены обычные пожарные служители, которым положено с баграми лезть в пламя, так что блистательные команды вместе со своими трубами и насосами довольно долго не выезжали по сигналу тревоги, а с огнем по-прежнему управлялись сами обыватели.

Далее была невнятица: по «Наставлению губернаторам» от 1764 года противопожарные службы перешли в их подчинение - но в губернских городах. Москва еще оставалась на каком-то особом положении - там повелось использовать для тушения огня гарнизонных солдат, и даже более того - обучать их этому ремеслу. Из-за чего командиры были сильно недовольны - поди знай, когда разгуляется красный петух, срывая все планы господ офицеров к чертям собачьим.

Мирить людей Архаров умел одним добрым способом - сунуть кулаком в зубы правому и виноватому, это очень успокаивало. Но способ был хорош в полку с солдатами, и то - не всякий раз. Так что разбирался с пожаром и с неким сварливым пехотным капитаном, чьей фамилии не расслышал, он допоздна.

Наутро Архаров позвал Устина, велел прочитать вслух все, что набралось по делу господина Вельяминова.

Архаровцы, посланные в «Ленивку», были изруганы нещадно, однако хозяин убоялся зуботычин и пошел следствию навстречу - сбегали даже за девкой, что приставала к обалдевшему недорослю. Определили время его появления - вышло, что пришел, когда стемнело, и даже вспомнили - не вошел, а влетел, запыхавшись.

Был ли уже пьян? Этого не поняли, но отметили безумный взор и безнадежное бормотание.

Архаров осторожно, чтобы не испортить свеженького Никодимкиного волосяного творения, почесал в затылке. Похоже, тайный игорный притон, откуда выпустили недоросля, был где-то неподалеку. Можно бы посадить Вельяминова в карету, покатать по окрестным улицам, может, признает дом… ан нет!

Он, горемыка, запомнил, что у крыльца сильно благоухало конским навозом. А привезен был уже ночью, впушен в дом в потемках. Стало быть, доставили его на задний двор, где службы, сараи, конюшня, и ввели в притон с заднего крыльца. Оттуда же он и сбежал, не разбирая дороги. Стало быть, фасад дома и парадное крыльцо узнать не сможет ни за что - он их не видел. Ловко придумано… но должна же быть зацепка?…

Устин пономарским голосом бубнил показания полового из «Ленивки».

– Помолчи-ка, - велел Архаров.

Он вспомнил то, что в рассказе Вельяминова отметил было сразу, да за суетой позабыл.

Знакомство в модной лавке на Ильинке…

И кого же прикажете туда посылать?

На Ильинку?

Расспрашивать по-французски бойких хозяек и их шустрых помощниц, не был ли замечен некий юный и курносый господин Вельяминов в нарядном серо-голубом кафтанчике? Переходить от лавки к лавке с теми же вопросами, расплачиваясь комплиментами и обещаниями впредь сделаться постоянным покупателем?

Нет, и туда пусть Левушка идет. Он по-французски знает, он с этим смешливым племенем обращаться умеет! Или Клаварош… да, именно Клаварош.

Или - нет, нельзя туда пускать Клавароша. Она задержит его, примется расспрашивать, передавать благодарности.

Тут Архаров подумал, что делается некстати чувствителен. Какие благодарности?! Не может быть, чтобы она не поддерживала сношений с Клаварошем, все-таки человек ее от голодной смерти спас, да и крестник ее матушки. Все хорошее, что она могла бы ему, Архарову, по этому случаю сказать, уже не имеет силы.

Поди, давно забыла…

Она и она… и так ясно, кто. Если ее имя по-русски произнести, выйдет глупо - Тарасия. Так сказал священник, батюшка Никон, в старом-престаром храме Антипы-священномученика, куда Архаров забрел в общем-то случайно - исследовал окрестности своего нового жилья. Священник оказался приятным человеком, и именно туда Архарова всякий раз загоняло любопытство по части имен - а при первой встрече, только еще открыв для себя этот храм, он просто хотел знать, что означает необычное имя и насколько соответствует хозяйке, лишь это, ничего более, в подтверждение своей теории о тесной связи имени и судьбы.

Оказалось - «волнующая». По-гречески. Этого только недоставало.

Так что на Ильинку опрашивать Лизеток и Жанеток пойдет Левушка. Кстати - надо бы принять на службу несколько молодых людей, которых не стыдно пускать в приличное общество для разведки. Левушка-то приедет и уедет, а надобность в нем остается…

Левушка прибыл на Лубянку ближе к обеду, несколько смущенный. Принялся объяснять, что вот-де, допоздна к доктору Ремизову наведывался, но тот, видать, был прикован к постели страдалицы-княжны. Архаров только рукой махнул - трата времени, и только. Просьба Волконского выполнена - но нежелание княжны сообщать важные сведения мешает дальнейшему следствию. Как знать - может быть, она удерживала у себя насильно дочь знатного и богатого родителя, а тот сговорился с волосочесом-французом да и выкрал свое дитя? Кто в таком случае прав? И к кому следует применить всю строгость закона?

Объяснять другу задание Архаров начал уже в карете, которая везла их к Ильинке. Растолковал, что Вельяминов с незнакомцем именно пряжки для башмаков обсуждали, и показал списанные Устином приметы незнакомца - ростом на полвершка повыше Вельяминова, но тут нужно считаться с каблуками, круглолиц, с пухлым подбородком, в меру дороден, глаза черные, круглые, брови держит домиком, как если бы постоянно был удивлен. Кафтан модного серовато-зеленого цвета, этакого ускользающего от определения, камзол такой же, и еще треклятый недоросль почему-то запомнил пуговицы - серебряные, на один манер, только на кафтане большие, на камзоле поменьше. Лучше бы приметы дома, куда завезли, вспомнил!

– В лавках дом ни к чему, а пуговицы, со вкусом подобранные, француженки заметят, - возразил Левушка.

Продолжая напутствовать, Архаров в начале Ильинки, где-то у Ветошного переулка вышел вместе с Левушкой из кареты и принялся его провожать, старательно не замечая собственного поведения, как если бы увлекся сыском и о всем прочем забыл.

День был солнечный, какой-то праздничный - а, может, все дело в том, что публика по Ильинке слонялась нарядная, все блестело или поблескивало, голоса звенели, да еще впереди родителей бежали дети, одетые и причесанные на взрослый лад, даже самая малая девчонка, двух лет по третьему, имела настоящее, обрамленное кружевом декольте.

– А помнишь Терезу, Николаша? - вдруг спросил Левушка.

– Привидение, что ли? - не сразу уточнил Архаров, а словно вспоминая.

– Которой ты денег на обзаведение дал. Так вон ее лавка. Не туда глядишь! На той стороне!

– Гляди ты, не прокутила, не растранжирила! - подивился Архаров, как если бы этого не знал. - Русская баба так деньги считать не умеет, как иностранка. Или скряжничает, или тратит наобум, пока не разорится.

– Так для того сюда и едут, чтобы денег поболее заработать, - объяснил Левушка. - Я сюда, бывая в Москве, частенько наезжаю с кузинами, так заметил - старые вывески пропадают, новые появляются. И кузины то же говорят. Только к одному мусью привыкли - глядь, уже новый завелся. Мне потом растолковали - здесь, на Ильинке или в Гостином дворе, модному торговцу за два года состояние составить возможно. Вот он годика два-три тут помается, померзнет, а потом с набитым кошельком домой возвращается. И мадамы тоже. Едут домой с приданым, там их и дворяне замуж берут…

Архаров безмолвно усомнился в том, что музыкантша когда- либо накопит себе на приданое. Хотя и взялась за ум, но ее ум таков, что всякого выверта ожидать возможно. Впрочем, накопила бы и уехала в свой Париж - правильно бы сделала…

– Ну так ступай с Богом, - сказал он Левушке, - а я к карете. Других забот хватает.

Левушка устремился огромными шагами, чуть ли не вприпрыжку, по Ильинке - молодой, веселый, не спускающий с лица улыбку. Архаров при всем желании не мог бы за ним, длинноногим, угнаться - но и возвращаться к карете не спешил, а пошел себе неторопливо следом, словно не замечая самоуправства своих ног.

Он шел Ильинкой и дивился - надо же, сколько в Москве развелось щеголей и щеголих. Петербуржцы, заглянув сюда, конечно, задирали носы - против Невского Ильинка мелковата, блеск не тот, против Невского и московская Тверская слаба. Однако по улице то и дело проезжали большие высокие кареты, запряженные крупными породистыми голландскими лошадьми, которая - четверней, которая - шестеркой цугом. Качались кокарды, торчащие из конских налобников, вопили бегущие впереди упряжек скороходы, покрикивали щедро напудренные кучера, то и дело грозились бичами с высоты седел форейторы. Открывались дверцы, откидывались подножки, лакеи пособляли выпорхнуть хорошеньким юным дамам, умеющим показать ножку, и выводили почтенных особ, которым было не до резвостей. Тут же появлялись молодые вертопрахи, щеголи, петиметры, и образовывалось общество, и, галдя, вваливалось в двери модных французких лавок.

Архарову галантерейный товар был ни чему, и он шел потихоньку, развлекаясь уличными сценками, пока не обнаружил себя у известных дверей - тех, на которые указывал давеча Левушка.

Левушка, затерявшийся в толпе, наверняка уже забрался в какую-то иную лавку, первую на пути, и, резвясь, выпытывал насчет кафтана с серебряными пуговицами. Сюда он дойти не успевал.

Архаров поглядел на двери и, не останавливаясь, прошел мимо. Хотя в окошке торчали, друг на дружку глядя, две дамские восковые головы в нарядных чепцах, которые показались ему любопытны - как изрядно сделаны…

А вот в соседнюю лавку Архаров зашел - там, кроме прочего добра, имелась мебель, недаром же в окне выставлены позолоченные стульчики, которые можно установить на ладони.

Сидельцы приветствовали разом и по-русски, и по-французски, но хозяин, выглянувший из задних комнат, могучий купчина в темно-зеленом длинном русском кафтане на трех серебряных застежках-лапках, и без всяких там буклей - стриженый под горшок, признал обер-полицмейстера и, зная его нелюбовь к чужим наречиям, сразу приветствовал на том единственном, которым Архаров владел.

Тут же был предложен наилучший товар.

– А вот стулья с золотой резьбой, резьба в Вене сработана, а вот лучшие парижские бронзы, - показывал купец.

– Да на что мне они? - спросил Архаров. - Сам же видишь, что не возьму.

Стулья меж тем ему понравились - да и надо же чем-то домище наконец обставлять.

– Да ты, сударь, скорее купишь, чем все те амурщики, - купец показал в открытую дверь на толпу светской молодежи у вновь прибывших карет. - Они не за товаром - они к нам амуриться ездят, галантонщики проклятые! Просидят три часа, все им разверни, все покажи, хохочут, околесицу несут, а хороший покупатель в лавку уже не войдет… Мы государыне жаловаться хотим!

– И что, запретит им государыня амуриться? - удивился Архаров.

– А на то она и государыня, - почтительно сказал купец. - как скажет, так и сделается. Ей-то что! Ей товары на дом носят. Она и не знает про наше горе…

Заплатив за полдюжины стульев (взяли с него недорого, кто ж обер-полицмейстера обижать станет, таких дураков в купечестве нет!) и велев доставить их на Пречистенку, Архаров решил, что по хозяйству сделано довольно, и пошел обратно - снова миновав лавку Терезы и снова даже не удостоив двери и окошко взглядом. Хотя две изящно убранные восковые дамские головы почему-то так и требовали внимания…

Только у кареты он вспомнил, что собирался-таки сделать на Ильинке задуманную покупку, и вовсе не мебель.

За французскими было несколько нюрнбергских лавок, в которых торговали шерстью, полотнами, батистом, чулками, носовыми платками, и тут же - голландским сыром. Архарова в этих лавках интересовал табак - не будучи брезгливым, он не хотел все же посылать Никодимку взять на грош табаку у ближайшего будочника.