Противостояние

– …приговариваю к наказанию…

Альта, не в силах выговорить ни слова, смотрела на палача, выходящего в центр зала. Великан медленно разматывал бич – наказание не только в боли, но и в страхе. В страхе, который должен остаться с наказуемым навсегда – или хотя бы очень и очень надолго. Шрамы исчезнут, боль забудется, свидетелей позора не будет рядом – а память о медленно раскручивающихся кольцах кожаного бича никуда не денется.

– …длиться до тех пор, пока виновная не получит прощения.

Перед глазами девочки тут же всплыла страшная картина казни, вопли, сопровождаемые свистом бича. В этот момент она даже забыла о боли в обожженном плече.

Попечительница сделала шаг вперед, подойдя к Альте вплотную.

– Итак, ты все поняла, девочка? Палач будет делать свою работу до тех пор, пока ты не простишь эту маленькую дрянь. Ты должна громко сказать, что прощаешь ее, и тогда наказание будет остановлено.

При мысли о том, как бич будет рвать нежную кожу Лилы, Альта почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Да, баронская дочка и в самом деле дрянь, каких мало… и все же Альта не хотела, чтобы из-за нее кто-либо терпел такие мучения. И она знала, что нужно сделать. Надо всего лишь открыть рот и громко…

Окинув девочку мягким, понимающим взглядом, Лейра положила ей руку на плечо. Тонкие длинные пальцы нежно коснулись укрытой под толстой повязкой раны… и вдруг резко сжались. Альта не успела даже вскрикнуть – волна боли захлестнула сознание, и она рухнула на пол. Сквозь ткань платья проступило быстро увеличивающееся темное пятно.

Когда девочка пришла в себя, первое, что она услышала, были вопли Лилы, сопровождаемые свистом и хлопками, происхождение которых было совершенно очевидно – это пел свою песню бич в руках палача. Альта открыла глаза – над ней склонилось лицо Попечительницы, такое доброе и понимающее. Губы Лейры Лон шептали слова заклинания, и боль, словно пугаясь этих слов, постепенно уходила, пряталась в глубине тела.

Видимо, в глазах Альты мелькнуло не самое приятное выражение – Лейра дернулась и отвела взгляд, что, впрочем, ничуть не повлияло на плетение узора исцеления. Прошло несколько секунд – туман перед глазами постепенно рассеивался, и сухие губы уже готовы были подчиниться своей хозяйке.

– Я… ее… прощаю… – выдохнула она. Самой Альте казалось, что она кричит во весь голос, что слышно ее даже за пределами этого проклятого зала, но на самом деле разобрать этот шепот не могла даже Лейра. Хотя она и знала, что именно говорит девочка, но предпочитала оставить свои догадки при себе.

– Я не слышу тебя, милая, – ласково улыбнулась она. – Тебе сейчас нужен отдых. Закрой глаза…

Свист, пронзительный крик.

– Я… прощаю…

– Ты еще слишком слаба, – негромко говорила Лейра, и ее голос ни на мгновение не мог заглушить вопли истязаемой баронской дочки.

– Я прощаю! – Невероятным усилием Альте удалось выкрикнуть эти слова.

Попечительница выпрямилась, оглядела собравшихся. Затем повернулась к палачу, который ни на мгновение не прекращал выполнять свою работу. Следовало отдать ему должное – он не стремился избить девочку до смерти, нанося удары неторопливо и без особой силы. Бич рассекал кожу, оставляя длинные кровавые полосы на теле, – но раны были неглубоки, и когда экзекуция закончится, целители смогут достаточно быстро привести девчонку в порядок.

– Хватит. Она прощена.

Палач опустил бич. Он получал хорошую плату за свою работу, но эти обязанности не доставляли ему удовольствия. Мало кто из палачей испытывал наслаждение, терзая свои жертвы, – а те, кто начинал находить в этом что-то забавное, очень быстро становились убийцами, не ограничиваясь редкими жертвами, получаемыми от закона. Рано или поздно они превращались в кровожадных монстров и сами попадали в руки палачей – если только им не везло умереть до того, как маги Ордена накидывали на них оковы. И ему было жаль девочку. Немного.

Лейра сделала знак двум целительницам, и те стали отвязывать Лилу от столба. Вся покрытая кровью, она потеряла сознание, как только поняла, что наказание завершилось. По меньшей мере дня два ей придется провести в постели, да потом не менее месяца носить на себе шрамы. Следы бича можно было бы устранить и быстрее, но никто не станет расходовать на строптивую девчонку, не снискавшую симпатий среди обитателей школы, драгоценные эликсиры.

– Больно? – Делора провела ладонью по золотистым волосам Альты.

Та в ответ лишь помотала головой. Это не было чистой правдой, боль все еще оставалась – но теперь она была тихой, лишь чуть беспокоящей. Правая рука, обмотанная мягкой материей, почти не слушалась ее, и даже для того, чтобы одеться, требовалась чья-нибудь помощь.

– Поешь?

– Вы так добры… – прошептала Альта.

– Что ты сказала?

Все знали, что Делора Неккер слегка глуховата, и разговаривать с ней следовало либо нарочито громко, либо давая ей возможность увидеть лицо говорящего. Все недослышанное Делора легко восполняла по движениям губ. Альта повторила слова благодарности уже громче.

– Пустое, – отмахнулась целительница. – Лекарство высасывает из тебя силы, поэтому ты обязательно должна есть побольше. И много сладкого… вот выпей.

– Что это? – Девочка с подозрением уставилась на густую темно-коричневую жидкость в объемистой кружке. Опыт подсказывал, что напитки, предлагаемые целителями, на вкус часто бывают просто отвратительны.

– Ты выпей.

Альта осторожно поднесла кружку к губам, вдыхая странный, смутно знакомый аромат. Кажется, нечто подобное она когда-то пробовала… в памяти всплыл длинный стол, уставленный деликатесами, среди которых стояли вазочки, наполненные небольшими шариками. Снаружи шарики были густо посыпаны ореховой крошкой, зато внутри… сладкая, ароматная масса, привозимая из Кинтары, ценилась довольно высоко и за свой вкус, и за способность дарить радость и хорошее настроение. Детям подобное лакомство перепадало нечасто, от силы пару раз в год. Жидкость в кружке, сладкая и горячая, явно была сродни тем кинтарским сластям.

Горячая сладость разлилась по телу, наполняя его теплом и радостью. Альта улыбнулась…

– Ты уверена, что рука не беспокоит тебя?

– Да, госпожа, боли почти нет. – Альта слукавила самую капельку, ей казалось, что целительнице будет приятно услышать, что ее усилия не пропали даром.

– В таком случае давай я помогу тебе одеться. Госпожа Попечительница приказала привести тебя к ней.

Альта чуть было не уронила чашку.

– Г-госпожа П-попечительница?

– Да, она очень интересовалась твоим здоровьем. – В мягкой улыбке целительницы не было и намека на издевку. – Сейчас я помогу тебе одеться. Твое платье пришлось выбросить, эта мерзавка сожгла его основательно, и проще заменить его, чем чинить. Вот я принесла тебе новое…

День за днем, месяц за месяцем пребывая на положении бездарной, бесталанной ученицы, Альта совершенно отвыкла от такого внимания. И подумать только – ладно бы, заботу проявила одна из воспитательниц, работа которых как раз и состоит в том, чтобы приглядывать за детьми. Но Делора Неккер была лучшей целительницей школы, и разница в положении между ней и обычной воспитательницей была куда больше, чем между самой Альтой и, скажем, Орделией Дэвон. По сути (пусть даже никто прямо об этом не говорил), Делора была второй в школе после Лейры Лон. Она не принимала решений, не руководила процессом обучения, не давала задания рыцарям, обеспечивающим безопасность, – но все понимали, что в любом споре ее слово будет весить куда больше, чем слова других волшебниц.

И тот факт, что сама Делора Неккер приносит ей платье, варит горячую сладость и помогает одеваться, повергал Альту в дрожь. Мысль о том, что дело было всего лишь в серьезности ее раны, даже не пришла девочке в голову. Зато родилась куча иных предположений… от мысленного представления себя у столба под кнутом палача и до вида навсегда закрывающихся для нее ворот школы.

По всей видимости, все переживания отражались на лице девочки, и Делора снова погладила ее по голове.

– Ничего не бойся, маленькая. Все будет хорошо.

Нельзя сказать, чтобы эти слова принесли Альте особое облегчение. Она оделась, изо всех сил стараясь не поморщиться от боли, не осознавая, что каменное выражение лица и стиснутые губы лучше стона выдают ее состояние. Делора покачала головой, заставила девочку выпить полчашки горького отвара (боль тут же исчезла, и в теле появилась необычная легкость) и повела ее по длинным коридорам и витым лестницам донжона к покоям Попечительницы.

Лейра занимала лучшие покои донжона на верхнем этаже. Из окон открывался великолепный вид. Дома селян постепенно сменялись возделанными полями, вдалеке виднелась зеленая кромка леса, над которой возвышались увенчанные снежными шапками горные пики Срединного хребта. Лес, растущий у подножия гор, у жителей окрестных сел пользовался дурной славой. Местами превращаясь в почти непроходимую чащу, он не был богат ни дичью, ни ягодами-грибами, зато сбиться с дороги или нарваться на какого-нибудь хищника там было очень даже просто.

Волшебнице доставляло удовольствие подолгу сидеть в кресле у окна и смотреть на эти горы.

Эти горы были истинными друзьями Инталии. Они защищали страну от захватчиков, прикрывали и от холодных ветров, идущих с востока. Но если с ветрами маги при некотором желании могли бороться и сами, то вот Империя, постоянно поглядывающая в сторону своего западного соседа, обладателя немалых богатств и отменных угодий, была и оставалась серьезной угрозой. На юге горы постепенно сходили на нет, плавно переходя в довольно широкую долину – единственный удобный путь, соединявший запад и восток. Поскольку через долину нетрудно было провести сколь угодно большую армию, и та, и другая сторона время от времени пользовались этой дорогой, дабы проверить на прочность противника, а если повезет – то и получить с этой операции, помимо славы, кое-какие доходы. Несколько раз столкновения происходили непосредственно в самой долине, после чего она получила вполне предсказуемое название Долина Смерти. Впрочем, некоторые предпочитали именовать проход между горными массивами Долиной Славы. Оба названия весьма точно отражали суть вещей.

Мудрая идея впервые пришла в голову Святителю Инталии – и по его приказу на выходе из долины заложили две крепости. Северный Клык возводили явно наскоро, его стены были невысоки, башни не обеспечивали особо надежной защиты – зато крепость находилась на возвышении, и врагу было достаточно трудно штурмовать эти старые, ненадежные стены. Южный Клык был достроен почти сто лет спустя, завершив собой оборонительный пояс на границе Инталии и Гурана. Это была серьезная крепость, окруженная глубоким рвом и толстыми стенами из массивных каменных глыб. Верхние площадки башен были оснащены катапультами, дальнобойные стрелометы могли выпустить тяжелые дротики, каждый из которых мог при удачном попадании пронзить насквозь трех, а то и четырех воинов сразу.

Но ни природная неприступность Северного Клыка, ни мудро построенные бастионы Южного не мешали армиям Гурана время от времени одерживать победу над этими стенами. Каждый вновь назначенный комендант Клыка, преисполненный служебного рвения, мечтал улучшить оборону, вымуштровать солдат, окружить вверенную ему крепость дополнительным кольцом защитных укреплений и во славу Эмиала не позволить имперцам поднять свой стяг над павшей твердыней.

Увы. Несмотря на все эти благие устремления, обе крепости представляли собой всего лишь относительно небольшие укрепления, не идущие ни в какое сравнение с могучими стенами и башнями Торнгарта. Тем более с Броном, столицей Гурана, который не просто был окружен крепостью, а сам представлял собой крепость, в которой каждый дом был бастионом, а каждая улица – оборонительным рубежом.

Лейра подошла к окну, распахнула створки и вдохнула прохладный воздух. Скоро, очень скоро к запаху свежести добавятся совсем иные ароматы. Гарь пожарищ. Смрад гниющих тел. Сухой, мертвый запах пыли, поднятой выдвигающимися к рубежам полками. Вот-вот умрет Святитель, арГеммит не ручается даже за месяц, – и тогда Гуран начнет готовиться к войне. Армии понадобятся маги, и не когда-нибудь в будущем, а очень скоро.

В дверь постучали… наверняка Делора привела эту девочку, Альту. В какой-то мере Попечительница чувствовала ответственность за эту малышку, хотя раньше такого за собой не замечала. Может, это старость? Еще лет пять назад ученицу, до такой степени не обладающую способностями, уже отправили бы восвояси… ну или пристроили бы куда-нибудь, поскольку Орден заботится о своих.

– Войдите, – произнесла она громко, так, чтобы целительница услышала.

Дверь приоткрылась, в щель скользнула Альта Глас, ученица третьего уже года обучения… Подумать только, с того дня, когда девочка перешагнула порог школы, прошло уже больше двух лет. А старуха Альба обещала три года мира. Как минимум – три… значит, ранее чем через семь-восемь месяцев Гуран войну не начнет. Старая Вершительница никогда не ошибалась… если бы весь жизненный опыт Лейры не говорил о том, что никакие реальные предсказания будущего невозможны, она, вероятно, сочла бы Альбу истинной провидицей. А так оставалось лишь думать, что источники, снабжающие ведьму информацией, достаточно точны.

Следует выбрать из учениц четвертого года обучения тех, кому уже можно присвоить ранг адепта. Мальчики четырнадцати лет не смогут пойти в бой, их руки еще не способны как следует держать меч, а вот юные маги, как парни, так и девчонки, смогут постоять за себя на поле боя и, если повезет, даже нанести какой-нибудь вред противнику. Обычно ранг адепта получали после пяти-шести лет обучения, но жизнь, как это часто случается, вносит в планы свои, не всегда приятные коррективы.

«Решено! – подумала она, все еще глядя в окно. – Готовим к экзамену пятый и шестой год обучения, и пусть Орделия подготовит список перспективных четырнадцатилеток».

Только тут она вспомнила, что в ее покоях находится гостья.

Девочка стояла у двери, боясь даже громко дышать в присутствии всесильной Попечительницы. На плече, там, где толстая мягкая повязка укрывала рану, платье топорщилось неровным валиком. Лейра взглянула внутрь себя и даже испытала некоторое облегчение, не обнаружив в собственной душе жалости к Альте. О какой жалости может идти речь? Пусть работать с огнем эта девчонка не умеет, но защитные заклинания освоила на достаточно приличном уровне и должна была отразить атаку. В конце концов, этому их и учат… нападать и защищаться.

– Здравствуй, Альта Глас.

Девочка попыталась склониться перед Попечительницей. Поклон вышел довольно неуклюжим, ей явно мешало перевязанное плечо.

– Вы… вы хотели видеть меня, госпожа?

– Да, – кивнула Лейра, жестом указывая девочке на одно из кресел. Та даже не шелохнулась. Волшебница нахмурилась, понимая, что не ошиблась, приказав привести девчонку для беседы. Этот маленький бунт следовало давить в зародыше… Она давно потеряла счет юным ученикам и ученицам, с которыми приходилось проводить подобные беседы. – Девочка моя, я думала, ты знаешь правила. Здесь приказываю я, и если я хочу, чтобы ты сидела, значит, ты должна сесть.

Ученица рухнула в кресло, словно ей сделали подножку.

Взгляд Лейры смягчился.

– Я бы не сказала, что хотела тебя видеть… скорее это ты нуждалась в беседе.

– Я? – округлила глаза девочка, хотя удивление было не вполне искренним. Волшебница знала, что говорила… Пусть Альта никогда в жизни не призналась бы в своем желании высказать претензии Попечительнице, не призналась бы даже самой себе… но где-то в самой глубине души нечто подобное все же присутствовало.

– Ты, ты, – усмехнулась Лейра. – Я даже знаю, о чем ты собиралась меня спросить. Например, о том, что не слишком хорошо причинять боль ребенку. Так?

Альта сидела неподвижно, стараясь даже не дрожать, чтобы легкое, чуть заметное движение не было интерпретировано как утвердительный кивок.

– Так, – сама с собой согласилась Лейра. – И ты считаешь, что, причинив тебе эту боль, я совершила несправедливость. Кроме того, ты уверена, что не сделала ничего предосудительного и наказывать тебя болью было не за что. Так?

Под пристальным взглядом Попечительницы девочка превратилась в самую настоящую статую. На лбу выступили капли пота, а зубы, если им дать волю, тут же принялись бы отбивать торопливую дробь. Пальцы левой руки сжались в кулачок, короткие ногти больно врезались в ладонь.

– Так, – снова утвердительно кивнула волшебница.

Она подошла к девочке и прикоснулась к ее плечу. Левому. И резко сжала пальцы.

– Больно?

Альта помотала головой, не в силах что-либо из себя выдавить. Вид протянутой к ней руки с длинными ухоженными ногтями вызвал у девочки такой ужас, что казалось, прервалось даже дыхание.

– Не больно… – Пальцы разжались, выпуская плечо. – А если бы я коснулась тебя в другом месте, ты бы закричала или потеряла сознание. Подумай, почему?

Пауза длилась слишком долго, чтобы быть случайной. Вероятно, Лейра в этот раз все же намеревалась получить ответ. Глубоко вдохнув, чтобы унять дрожь, Альта кое-как выдавила из себя:

– Потому что там… рана…

– Совершенно верно! – Глаза Лейры сверкнули, как будто мгновение назад ей сообщили о находке библиотеки Зора. – Там рана. Которую тебе нанесла не я. Если бы оба твоих плечика были здоровы, то мои пальцы не принесли бы боли, верно?

Молчание. Затравленный взгляд огромных голубых глаз.

– Верно?

– Д-да… госпожа.

– Очень хорошо. То есть плохо, что ты не сумела отразить заклинание, но я готова сделать скидку на неожиданность нападения и на то, что на кухне особо не развернешься. По крайней мере попыталась, и то ладно. Но об этом потом… когда выздоровеешь. А пока мы будем говорить о твоей ране. Думаешь, зачем я разбередила ее?

– Вам нравится причинять боль, – вдруг прошептала девочка почти против собственной воли.

Она чувствовала, как что-то злое, что-то очень нехорошее пробивается из глубины души, стремится выплеснуться наружу, отомстить, отплатить за ту темноту перед глазами, за то, как эти холеные пальчики вдавливались в обугленную кожу, разрывая корку спекшейся крови. Понимала, что, вероятно, будет жалеть о сказанном всю оставшуюся жизнь, если эта жизнь вообще будет – поговаривали, что выкрикнуть магу оскорбление в лицо есть один из наиболее быстрых путей в посмертные чертоги Эмиала. Понимала… и знала также, что ничего не сможет с этой волной злости поделать.

– Что? – На лице Лейры отразилось искреннее удивление.

– Вам нравится причинять боль! – выкрикнула девочка, уже не владея собой. – Я была ни в чем не виновата, а вы нарочно сделали это! И Лилу били нарочно! Я видела! Я видела, вам нравилось! Я хотела простить ее! Чтобы ее не били этим проклятым кнутом! Но вы хотели, чтобы ей было больно! И ей, и мне!

Тут она замолкла. Если бы Лейра впала в бешенство, если бы метала громы и молнии – и в прямом, и в переносном смысле, – то и Альта продолжала бы выплевывать обвинения, даже если бы эта беседа стала последней в ее жизни. Но Попечительница лишь улыбалась, и девочка словно наяву видела, как все ее злые фразы пролетают мимо цели. Попечительница слушала – но не слышала.

– Накричалась? – мягко поинтересовалась она. – Теперь говорить буду я, а ты слушай. Рано или поздно говорить об этом приходится со многими, хотя и не со всеми. Некоторые из детей злы и равнодушны к чужой боли. Это плохо. Не потому, что мы стремимся воспитать в вас излишнюю чувствительность, а потому, что все это – и боль, и радость, и печаль – должно быть уместно. Наказания придумываются не для того, чтобы наказать, как это ни странно звучит. Если ребенка, разбившего дорогую вазу, как следует отлупить, ваза от этого не станет целой. Наказания придумываются для того, чтобы преподнести урок. На будущее.

Она прошлась по комнате, снова остановившись у окна, повернувшись к девочке спиной. Всплеск эмоций, как это часто происходит, сменился всхлипываниями и шмыганьем. Ненависть, только что бившая из ученицы ключом, исчезла – теперь это была просто зареванная девчонка, которой до ужаса было жалко себя саму и, что вполне закономерно, ее, Лейру Лон. Злость, когда ей дан выход, легко рассеивается, и человек начинает испытывать стыд и сочувствие по отношению к тому, на кого его гнев обрушился. Лучше всех это знают супруги – отчаянный скандал легко завершается примирением в постели, тогда как вынашивание обид в душе может привести к появлению стойкой, неуничтожимой ненависти.

– Лила должна была получить урок. А ты хотела лишить ее этого неприятного, но очень полезного процесса. Думаешь, она бы поняла твое великодушие? Думаешь, прониклась бы благодарностью?

Всхлипы стали громче.

– Значит, не думаешь. Если ты попытаешься поразмыслить, то поймешь, что мы практически никогда не назначаем серьезные наказания за провинности, допущенные по случайности. По неумению, неряшливости, невнимательности… наказание всегда должно быть адекватно… – Она на мгновение запнулась, не уверенная, что слово будет понятно девочке. – Должно быть равно провинности. Я прекрасно знаю Лилу. У нее неправильное представление о своих достоинствах, хотя в некотором таланте девочке не откажешь. Если бы вы ограничились обычной, заурядной дракой, то Лила бы получила не больше нескольких розог. Но она сознательно попыталась сжечь тебя, зная, что ты не сможешь ответить и почти наверняка не сможешь защититься.

Альта представила себе, как огненный шар впивается ей в грудь… и зарыдала взахлеб, с подвыванием. Слезы текли непрерывным потоком, новое платье уже покрылось мокрыми пятнами.

– Знаешь, что происходит с человеком, в грудь которого попадает фаербол?

Она знала, она это точно знала. Не раз видела на тренировках, как та же Лила поражала цель. Человек в доспехах мог не особо опасаться огненного шара, если только тот не плеснет в забрало шлема. Даже толстая стеганая подкольчужная куртка выдержит удар, не загорится – разве что задымится. Панцирь – тем более, фаербол слишком слаб, чтобы прожечь сталь. Но вот когда тело прикрыто лишь тонкой тканью платья… И она видела, как обугливались деревянные манекены, как превращались в столб пламени соломенные чучела.

– И она, смею тебя уверить, прекрасно это знала. Так вот, девочка моя, умение прощать – это хорошо, и я рада, что ты не утратила его. Но прощение, запомни, имеет смысл лишь тогда, когда есть хотя бы один шанс, что его не придется дарить вторично.

Она вдруг подошла к девочке и присела рядом на краешек кресла. Тонкая рука обняла Альту, очень осторожно, чтобы не тронуть рану, пальцы другой скользнули по волосам, убирая с заплаканных глаз влажные пряди. Та в ответ прижалась к Лейре – словно к матери, которой не помнила, – и уже не плакала, лишь шмыгала носом да изредка вздрагивала.

– Ты даже не представляешь себе, как я за тебя перепугалась, – шептала Лейра. – И ее мне жалко тоже, поверь. Но это мать, если захочет, может всю жизнь продержать дочерей возле себя, не отпуская их дальше стен родного дома. А я так не могу… я должна выпустить вас в большой мир. Он ведь очень злой, этот мир, очень жестокий. И тот, кто не научится думать о том, что творимое зло может вернуться к нему обратно, очень быстро окончит свои дни. И конец этот будет не слишком приятным. А тот, кто не научится проявлять твердость, тоже не сможет выжить – но его участь будет еще более горькой.

Она говорила долго. О том, что все ученицы для нее – как дочери. Что их боль – это и ее боль тоже. Что она желает каждому из детей только лишь добра. Чарующий голос Лейры обволакивал, успокаивал, дарил утешение… Альта была совершенно не в состоянии ни о чем думать, кроме как об этом голосе, кроме как о ласке, что слышалась в нем. И потом, когда Попечительница вытерла ей слезы, прикоснулась губами к макушке и отпустила, пожелав скорейшего выздоровления, она уже искренне верила, что Лейра Лон – само воплощение любви и доброты. Воспоминания о мальчишке, забитом плетьми до смерти, о Лиле, чья кожа была изорвана ударами палача, о собственной ране, которую мяли чуткие пальцы, ее больше не посещали.

А Лейра еще несколько мгновений смотрела на закрывшуюся дверь, а затем тряхнула головой, словно сбрасывая маску материнской заботы. Да, эта беседа была не первой. И не последней. Время от времени в школе появлялись подобные прекраснодушные соплячки и сопляки, не желающие понять, что Орден хочет видеть в своих рядах не безвольных добрячков, но воинов. А воин должен уметь нанести удар без жалости и сомнений. А еще лучше – удар упреждающий. В общем-то большая часть того, что она говорила Альте, соответствовала действительности. Этот урок был дан не только Лиле, но и самой Альте. Вздорная баронская дочка нуждалась в убедительном доказательстве того, что Орден не позволит распрей между своими – кроме случаев, особо оговоренных законами. А излишне доброй сироте нужно было осознать – если ты проявляешь непозволительную жалость к врагу, эта жалость вполне может обернуться твоей болью.

Сама Лейра давно постигла эту науку. Бывало – и на собственной шкуре.