Обратный отсчет

– Хорошо… – задумчиво согласился он. – И про нас с тобой ты тоже скажешь, и она опять прозреет… Знаешь, так ей грозит одинокая старость!

– Если вообще ей грозит старость. Молись, чтобы так было!

До метро они дошли молча. Марфа поеживалась на ходу, словно вспоминая что-то неприятное, а Дима думал о том, что последние три года жил с незнакомым, в сущности, человеком. «Одно я теперь понимаю – почему она отказалась выйти за меня замуж. Один раз обожглась… Получается, что обожглась бы и второй». В этот миг ему нестерпимо, по-прежнему захотелось, чтобы подруга вернулась, чтобы можно было обнять ее, излить ей душу, во всем повиниться и, наверное, получить прощение – ведь она всегда его понимала. Не умеет прощать? Не о ней сказано! «Я запутался между двух женщин, и обеих я совсем не знаю!»

Часы посещения в кардиологическом отделении были с четырех до шести. Татьяна деликатно явилась в пять, рассчитывая, что родственники уже успели навестить Людину мать. Зайдя в отделение, она спросила первую попавшуюся медсестру, в какой палате лежит Амтман. Она рассчитывала, что такая интересная фамилия обязательно запомнится, но ее ждала неудача. Девушка в зеленой шапочке и белом брючном костюме только пожала плечами и предложила надеть бахилы и пройтись по палатам. Татьяна рассмотрела уже всех больных, но матери Люды не нашла. В лицо она ее не знала, а на фамилию и имя-отчество никто из больных не реагировал.

«Как неудобно! Надо было взять Димку, но как его теперь дергать… Она должна быть моей ровесницей, наверное. Как неловко – мы так и не познакомились!»

В конце коридора был выход на лестницу. Татьяна выглянула – на площадке с сигаретой стояла худая блондинка лет пятидесяти с лишним. Что-то в ее бледном желчном лице неуловимо напомнило ей Люду, и она почти уверенно спросила:

– Простите, вы – Елена Ивановна?

– В чем дело? – неприветливо ответила та.

– Я – мать Димы, вы его знаете, он с Людой…

– Знаю, что он с Людой. – Ее тон не предвещал ничего хорошего, в нем слышалась застарелая, подавленная ненависть, от которой Татьяна сразу как-то съежилась. – Зачем вы пришли? Сказать, что она нашлась?

– Н-нет, – пробормотала Татьяна. – К сожалению… Я хотела познакомиться с вами…

– Теперь-то зачем?

– Вот именно теперь и необходимо познакомиться. – Женщина наконец собралась с духом и взяла себя в руки. – Наши дети жили вместе, так что мы с вами тоже не чужие.

Елена Ивановна равнодушно повела худым плечом, стряхнула пепел в мусорное ведро и сказала, что в новых знакомствах не нуждается.

– Вы так со мной говорите, будто Дима в чем-то виноват! – не выдержала Татьяна. – Знали бы вы, как он переживает!

– А зачем мне это знать? Своих переживаний хватает!

Она выбросила окурок и тут же закурила новую сигарету. В кармане ее истертого махрового халата зазвонил мобильник. Елена Ивановна достала его, взглянула на окошечко экрана, где высветился номер, и дала отбой. Ее лицо передернулось от тика и снова застыло в желчной, брезгливой гримасе. Теперь Татьяна не находила сходства между ней и дочерью. Ей очень хотелось повернуться и уйти, не прощаясь, но она сдержалась и протянула небольшой пакет:

– Вот, здесь немного фруктов, яблоки, гранаты…

– У меня все есть.

– Ну, отдайте тем, у кого нет, – с мягкой настойчивостью сказала Татьяна.

– Отдайте сами. Вон в пятой палате лежит бомжиха – она обрадуется. Только бы вы ей лучше водки принесли или сигарет.

– Как хотите, – окончательно обиделась Татьяна. – Я вам очень сочувствую и, как мать, вхожу в ваше положение, а вы меня отталкиваете. Я тоже очень переживаю и жду…

– Послушайте, что мне еще надо сказать, чтобы вы ушли? – с искаженным лицом повернулась к ней Елена Ивановна. – Неужели мне начать материться? Не нужны мне ни ваши гранаты, ни ваши соболезнования! Мне нужна моя дочь!

– Я понимаю, – с тяжелым сердцем ответила Татьяна. – Извините, больше не буду соваться.

– Ладно, – внезапно смягчилась та. – Увидимся в лучшие времена. К тому же сейчас праздник, а я их ненавижу. Всякие – и первомайские, и зимние, и осенние. У меня все неприятности в жизни случались в праздники.

Она глубоко затянулась и сипло выдохнула дым. Татьяна не рискнула сделать ей замечание курить поменьше. Эта женщина все меньше вызывала у нее жалость, и она не понимала почему. Грубость и замкнутость в такой ситуации она бы простила, но тут было что-то другое. «Ей как будто нравится оскорблять, – подумала Татьяна, не зная, куда деть пакет. Он ей ужасно мешал. – Может, она сердится, что Дима до сих пор не женился на ее дочке? Но та же сама отказалась…»

– Не верите? – Женщина смотрела куда-то в пространство, ее серо-голубые цепкие глаза приняли отсутствующее выражение. – Например, мой муж умер в мой день рождения – прямо за праздничным столом. А заметили у меня нервный тик? Это я так удачно встретила Международный женский день. Позвали в гости кого не нужно, получилась пьянка, потом драка… Людка была еще подростком, сунулась меня защищать… У нее с тех пор шрам за ухом. Врет, что упала с велосипеда, на самом деле ее ножом полоснули.

– Ужас! – тихо сказала Татьяна.

– Да, – спокойно подтвердила та. – Рана-то была несерьезная, но крови много. А у меня с тех пор лицо дергается. Стоит чуть-чуть поволноваться – и вот. Я много праздников могу припомнить и ничего хорошего в них не найду. И кому они нужны?

Она говорила рассудительно, спокойно, без раздражения.

– Может, я просто не верю в праздники, – сказала она, бросив в ведро окурок. – Пойду-ка в палату. Давайте ваши гранаты, угощу одну старуху.

У нее в кармане халата снова зазвонил телефон. Татьяна передала пакет, попрощалась и ушла. Она уходила с тяжелым чувством, но это была не жалость, а скорее тревога. «Люду полоснули ножом… Какие-то пьянки… И опять же, наверное, в Александрове. Ох, встретила она там кого-то из своего прошлого! А что мы знаем-то об этом прошлом? Что-то не похоже, будто оно было светлым. И сама Люда… Как она показала коготки – и мне, и Ирме! Что я вообще о ней знаю? Что знает Дима?»

А Дима, узнав за день довольно интересные подробности из жизни своей пропавшей подруги, в тот миг жадно поедал приготовленный Марфой ужин. Надо признаться, утрата бывшей подруги не лишила его аппетита, тем более что новая возлюбленная оказалась отличной кулинаркой. Это были всего лишь горячие бутерброды, приготовленные с сыром и всем прочим, что оставалось в холодильнике, но Марфа создала их по всем правилам искусства – так не стыдно было подать и в ресторане.

– Вообще-то я обожаю стряпать, – заявила она, с удовольствием наблюдая за тем, как Дима ест. – Если ты попробуешь мою утку по-китайски… Или провансальские веера из баклажанов…

– Что тогда будет? – с набитым ртом поинтересовался он.

Марфа лукаво засмеялась и подлила пива в его бокал.

– Тогда ты захочешь на мне жениться. Поэтому ничего такого я готовить не буду, для нашей с тобой истории довольно и бутербродов.

Он с трудом проглотил кусок и поинтересовался, отчего Марфа так уверена в «жениховском» эффекте своей стряпни? Она, часом, не была прежде замужем, как и ее подруга?

– Да я и сейчас замужем, – легко ответила она. – В третий раз закинула невод… Вот поешь, и я покажу тебе Эрикову фотку. Тише, тише, не давись!

Глава 6

Нельзя сказать, чтобы он был сильно потрясен – скорее сбит с толку. Марфа так спокойно сообщила об этом, что ему стало ясно – о нежных чувствах с ее стороны нет и речи. Но этой ночью она чуть ли не объяснялась ему в любви, так что он не знал, что и думать… «Или она со всеми так?» Эта мысль была настолько неприятна, что он разом утратил аппетит и отодвинул тарелку.

– Хочешь долечку? – предложила она. Уютно устроившись напротив него в красном креслице, женщина тонко срезала корку с апельсина. Отложив ножик, вонзила тонкие пальцы в тугую сердцевину и с сочным треском разделила фрукт пополам. Брызнул бледный оранжевый сок, женщина облизнулась. – Обожаю апельсины. Если посчитать, сколько я уничтожила их за свою жизнь… Эй! Э-эй?! Ты что – подавился?

Дима залпом выпил остывший чай. Марфа смотрела на него, сдвинув брови и машинально разбирая апельсин на дольки. Потом вдруг иронично улыбнулась:

– Я поняла. Ты заревновал? Прости, это так неожиданно… Ты что – не предполагал, что я могу быть замужем? Я ведь совершеннолетняя.

– Все в порядке, – сказал он, стараясь, чтобы в его голосе не было вообще никакого выражения. Но не получилось – в нем очень ясно прозвучали подавленное раздражение и растерянность.

– Разумеется, все в порядке! – добродушно подтвердила Марфа, принимаясь поедать дольку за долькой. – У меня счастливый брак, муж меня любит, и я им довольна. А здесь у меня интересный роман. А ты бы как хотел? Чтобы я чего-то стыдилась? По-моему, нечего.

– Нечего, – все так же сдавленно ответил он. – Я не собираюсь читать тебе мораль.

– Да и права не имеешь, – спокойно напомнила женщина. – А ты ревнивец! Тот, кто изменяет сам, как правило, сильнее ревнует, я давно заметила. Постой, сейчас я вас познакомлю!

Она вымыла руки и принесла из прихожей сумку. Дима съязвил над ее семейственностью – у Марфы имелся целый миниатюрный фотоальбом, где помещались все ее друзья и родственники. Эрик, ее третий муж, занимал почетную первую страницу.

– Ему это очень льстит, – пояснила женщина. – Ведь мелочь, а приятно. На самом деле мне все равно, на какой странице он будет.

Эрик, на взгляд Димы, ничем не отличался от сотен тысяч сухопарых европейских пенсионеров, упорно не желающих принимать старость, как данное. Подтянутый живот, аккуратно подстриженные седые волосы, молодые глаза за стеклами дорогих очков, нарочито неброская одежда спортивного стиля – все это очень не понравилось Диме, и прежде всего потому, что такого Эрика в самом деле можно было любить. Он критически хмыкнул, и Марфа отняла альбом:

– Нечего, нечего, он отличный парень!

– Сколько ему лет? Во Второй мировой войне, во всяком случае, не участвовал?

– Глупо. – Марфа спрятала альбом в сумку. – Ему тогда должно быть под девяносто. Эрику шестьдесят пять. Он бывший госслужащий, на пенсии. Я бы показала тебе домик с садом, где мы живем, но теперь не стану. Ты странно все воспринимаешь.

– Госслужащий на пенсии? – скривился Дима. Его неудержимо тянуло язвить. – А выглядит, как миллионер. Знаешь, как эти старички, которые никак не желают склеить ласты вовремя и делают подтяжки, скачивают жир, колются гормонами…

– Эрик не делает подтяжек и не принимает гормонов. – Марфа чуть побледнела, и ее голос дрогнул. – Он просто следит за собой и занимается спортом. В случае необходимости может кому угодно своротить челюсть – ты не смотри, что он такой добрый с виду.

– Ох, прости!

– А ты его не обидел. Нельзя обидеть человека, которого совсем не знаешь. Ты хотел посмеяться надо мной, но и тут промазал. Если бы я стыдилась Эрика – разве стала бы его показывать?

Она раздраженно отвернулась к раковине, вдруг все бросила и перекрыла воду. В наступившей тишине было слышно только, как с покосившейся стопки тарелок капает мыльная пена. Дима мучился – он ясно видел, что Марфа неравнодушна к своему пожилому сожителю. Чего доброго, еще влюблена в него?! А что же такое он? Московское развлечение? Приятель на уик-энд?

– И вообще. – Марфа все еще стояла к нему спиной, и ее голос звучал неприязненно и глухо. – Одиннадцатого я уеду, и все кончится. Давно я не чувствовала себя так глупо!

– Ночью ты говорила другое.

– Ночью! – Она повернулась и рассмеялась ему в лицо – язвительно и горько. – Ночью мы все говорим другое! Особенно я. Ты можешь считать меня сумасбродкой, но знай – я всегда искренна. И если я говорила тебе что-то… Значит, чувствовала это.

Он недоверчиво усмехнулся. Марфа подошла и положила руки ему на плечи, пытаясь заглянуть в глаза. Дима отворачивался, но женщина настойчиво ловила его взгляд. Наконец он не выдержал:

– Ладно, я вел себя глупо, виноват! Это все потому, что нервы разболтались. Конечно, ты уедешь, и все кончится.

– И Люда вернется, – тихо сказала Марфа, не сводя с него прозрачных зеленых глаз. – Я думаю, что вернется.

– И ты позвонишь ей из Мюнхена и скажешь, что спала со мной? – полуутвердительно спросил он.

– Позвоню, скорее всего, уже из Кракова, но скажу именно так.

– Вот тогда все действительно кончится.

Она слабо улыбнулась и провела пальцем по его губам:

– Найдешь себе другую. А ты заметил, что мы с тобой чем-то похожи? У тебя тоже зеленые глаза, темные волосы, и ты тоже часто хмуришься… ты не близорук? Я – да.

– Зачем ты все это говоришь? – спросил он, уклоняясь от новой ласки – Марфа потянулась было его поцеловать. Женщина снова улыбнулась:

– Пойми, мы вряд ли когда-нибудь увидимся опять. Ведь это замечательно! Мы друг для друга никто. Нам не надо ничего придумывать, ни от кого прятаться. Мы свободны и сошлись без принуждения, просто потому, что захотелось. Я предала мужа? Ты – Люду? Ну да, так все скажут, но я не испытываю угрызений совести. А значит – совесть моя чиста!

– А может, ее просто нет? – предположил Дима, увлекаясь полетом ее циничной логики. – У тебя все легко как-то получается. А что, если я позвоню Эрику и скажу, что ты ему изменила? Ты же известишь Люду?

– Звони! – без тени испуга согласилась Марфа. – Только деньги переведешь – я и так все ему скажу. Это даже прибавит перца в наши отношения – время от времени полезно встряхнуть мужа. А то начинают смотреть на тебя как на кофеварку. Мое, мол – и все.

– Что-то это мало похоже на историю большой любви, – продолжал издеваться он. – Зачем он тебе, этот дедушка? Хочешь получить немецкое гражданство? Или у деда приличная пенсия?

– Дурак, – просто ответила она. – Я не сплю с мужчинами из-за денег или штампа в паспорте. Я сплю с МУЖЧИНАМИ. – Марфа выделила это слово, произнеся его по буквам. – А в том, что он немец и ему столько лет, Эрик не виноват. И мне это безразлично.

Диму спас телефонный звонок – он не смог бы парировать такой выпад. Злясь на себя и на Марфу, и на недоступного и потому почти идеального Эрика, он сорвал трубку со стационарного телефона. Звонила мать. Ее голос напугал сына – он звучал странно, будто она боялась, что ее подслушивают.

– Только не говори, что я несу чушь, – попросила она с места в карьер. – Сама не своя, честное слово…

– Мама, что такое? Ты здорова?

– Да я-то здорова, и отец тоже. Я за другое переживаю… Что ты обо мне подумаешь? Ладно!

Он был окончательно сбит с толку. Судя по всему, мать что-то натворила и теперь боялась признаться. Узнав, что речь идет всего-навсего о том, что мать обращалась к гадалке с вопросами о Люде, Дима с облегчением перевел дух.

– Ты не осуждаешь меня? – обрадовалась та. – А я боялась… Понимаешь, эта женщина почему-то очень интересуется Людой, и, кажется, не из-за денег. За первый сеанс она, правда, взяла по таксе, но по второму разу гадала уже бесплатно. Я и не просила – она сама звонила Ирме, хотела со мной связаться. И вот опять, только что…

Татьяна решилась позвонить сыну, потому что не могла больше в одиночку размышлять над пророчествами карт Ленорман. Особенно напугало ее последнее, третье. Оно также было дано по телефону, но уже не через Ирму, а напрямую. Ирма не устояла перед просьбами гадалки и дала телефон Татьяны. Та, услышав ее голос, сперва возмутилась, потом заслушалась, а под конец испугалась.

– Я не могла не позвонить тебе! Ты еще не спишь?

– Только что поужинал.

– А что ты ешь? Ладно, ладно, я не хочу надоедать, – спохватилась мать, зная, как сын не любит вмешательств в его быт. – Димочка, не знаю, может, ужасно глупо, но она меня умудрилась напугать… Судя по ее словам, у Люды дела плохи…

– Мама! – с укоризной произнес он и сделал Марфе знак – подойти ближе. Та, заинтригованная, приблизилась, забыв обиду, и стала прислушиваться. Теперь Татьяна заговорила громко, и ее было слышно на расстоянии:

– Отец ушел в магазин, я не хотела при нем. Уж он бы мне высказал! Димочка, как быть? Люде ничем помочь нельзя, это понятно, и где ее искать – неясно, но что-то же надо делать! А то с одними этими предсказаниями с ума сойдешь!

– А что предсказывают?

– Смерть! – выдохнула женщина. – Если в первый и второй раз ничего такого не было, то теперь прямо говорится – ей грозит смерть! И от нее не зависит, спасется она или нет! Она не может себе помочь, потому что сделала большую ошибку в прошлом!

– Мама, – ему с трудом удалось ее перебить, – я слышу, у тебя голос дрожит. Ты что – плачешь?

– Нет, но я на нервах! Приняла успокоительное и ничего не чувствую!

– Дай мне телефон этой гадалки, я сам ей погадаю! Что она тебе плетет? Ведьма!

– Димочка, она же бескорыстно! Она так и сказала, что за мой случай денег брать не будет.

– Тут что-то не так, – нахмурился сын. – Ты можешь выкинуть из головы ее предсказания? Можешь послать ее к черту, если снова позвонит? Откуда она вообще взялась?

– Ирма нашла.

– Опять Ирма! Знаешь, Люда была права, что отчитала ее! Дура она, твоя Ирма! А ты… ты могла бы давно это понять!

Мать не возмутилась, не стала возражать, из чего Дима заключил, что она действительно расстроена до последней степени. Марфа слушала этот разговор, чуть сощурившись, ловя каждое слово, и была очень похожа на кошку, которая подстерегает мышь.