О воле в природе

«The word Teen would seem to denote «the highest of the great» or «above all what is great on earth»: but in practise its vagueness of signification is beyond all comparison greater, than that of the term Heaven in European languages… Choo–foo–tze tells us that «to affirm, that heaven has a man (i. e. a sapient being) there to judge and determine crimes, should not by any means be said; nor, on the other hand, must it be affirmed, that there is nothing at all to exercise a supreme control over these things».

The same author being ask'd about the heart of heaven, whether it was intelligent or not, answer'd: it must not be said that the mind of nature is unintelligent, but in does not resemble the cogitations of man (…)

According to one of their authorities, Teen is call'd ruler or sovereign (choo), from the idea of the supreme control, and another expresses himself thus: «had heaven (Teen) no designing mind, then it must happen, that the cow might bring forth a horse, and on the peach–tree be produced the blossom of the pear». On the other hand it is said, that the mind of Heaven is deducible from what is the Will of mankind!»

Совпадение этого последнего утверждения с моим учением настолько очевидно и удивительно, что если бы это не было напечатано через восемь лет после появления моей работы, меня несомненно обвинили бы в том, что я заимствовал мою основную мысль отсюда. Ибо ведь известно, что защищаться от новых мыслей можно тремя способами: не обращать внимания, не признавать и, наконец, утверждать, что это уже давно известно. Однако независимость моей основной мысли от этого высказывания китайского авторитета вследствие приведенных оснований непоколебима, ибо что я не владею китайским языком и, следовательно, не в состоянии заимствовать для собственного пользования мысли из китайских оригинальных, не известных другим произведений, мне, надеюсь, поверят. В дальнейшем я обнаружил, что приведенное здесь место вероятно и почти наверное взято из китайского словаря Моррисона, где его можно найти под словом Tien; однако проверить это у меня нет возможности.

В «Журнале по исторической теологии» Илгена т. 7, 1837 помещена статья Ноймана «Философия природы и философия религии у китайцев по сочинению Tschu–hi», где на с. 60–63 встречаются места, взятые, очевидно, из того же источника, что приведенные выше выдержки из «Asiatic journal». Однако они сформулированы с той столь часто встречающейся в Германии неопределенностью, которая исключает ясное понимание. К тому же заметно, что переводчик Tschu–hi не вполне понял текст, в чем, впрочем, его не следует упрекать ввиду большой трудности этого языка для европейцев и недостатка в пособиях. Во всяком случае, должного уяснения мы здесь не получаем. Приходится поэтому утешаться надеждой на то, что теперь, при более свободном сношении с Китаем какой–нибудь англичанин когда–либо даст нам более подробные и основательные знания об этом сообщенном нам с такой прискорбной краткостью догмате.

ОБРАЩЕНИЕ К ЭТИКЕ

Подтверждение остальных частей моего учения остается по указанным во введении основаниям вне моей сегодняшней задачи. Однако да будет мне дозволено в завершение обратиться в самой общей форме к этике.

Испокон века всем народам было известно, что мир, кроме физического, имеет и моральное значение. Однако повсюду сознание этого было не отчетливо и в поисках своего выражения выступало в различных образах и мифах. Это и есть религии. Философы, в свою очередь, всегда старались прийти к ясному пониманию проблемы, и все их системы за исключением строго материалистических при всем их различии согласны в том, что самое важное, даже единственно существенное всего бытия, то, к чему все сводится, его подлинное значение, кульминационный пункт, его суть (sit venia verbo)140 состоит в моральности человеческих действий. Однако в вопросе о смысле этого, о характере, о возможности моральности все философы занимают весьма различные позиции и перед ними разверзается бездна, полная тьмы. Тут–то оказывается, что проповедовать мораль легко, а обосновать ее трудно. Именно потому, что этот пункт устанавливается совестью, он становится критерием систем, ибо от метафизики с полным основанием требуют, чтобы она служила опорой этике; и возникает трудная проблема показать вопреки опыту, что физический порядок вещей зависит от морального, открыть связь между силой, которая, действуя по вечным законам природы, дает миру устойчивость, и моральностью в душе человека. Здесь понесли поражение даже лучшие умы: Спиноза присоединяет иногда с помощью софизмов учение о добродетели к своему фаталистическому пантеизму, но чаще он вообще не касается морали. Кант, завершив исследование теоретического разума, выпускает свой выколупленный из понятий категорический императив как Deus ex machine (Бог из [театральной] машины (лат.).), причем с абсолютным долженствованием, ошибочность чего стала вполне ясна, когда Фихте, который всегда считал, что превысить значит превзойти, с пространностью и скукой на манер Христиана Вольфа развил это в полную систему морального фатализма в своей «Системе учения о нравственности», а затем изложил более кратко в своем последнем памфлете 1810 г. «Общий очерк наукословия».

С этой точки зрения система, которая полагает реальность всего существования и корень всей природы в волю и усматривает в ней сердце мира, несомненно располагает в свою пользу. Ибо она достигает на прямом и простом пути, даже держит уже в руках, еще не обращаясь к этике, то, что другие пытаются найти на далеко идущих и не приводящих к успеху окольных путях. И в самом деле достигнуть этого можно только в результате убеждения, что движущая и действующая в природе сила, которая представляет нашему интеллекту созерцаемый мир, тождественна с волей в нас. Лишь та метафизика действительно и непосредственно служит опорой этике, которая сама изначально этична, построена из материала этики, из воли; поэтому я со значительно большим правом, чем Спиноза, мог бы назвать мою метафизику «Этикой»; у него это звучит почти как ирония, можно даже утверждать, что это название выведено как lucus a non lucendo141 , поскольку он только софизмами сумел привязать мораль к системе, из которой она последовательно никогда не могла бы быть выведена. К тому же он большей частью прямо отрицает мораль с возмутительной дерзостью. (См., например, Этика IV, теорема 37, схолия 2.) И вообще я смело могу утверждать, что никогда еще не было такой цельной философской системы без швов и заплат, как моя. Она, как я указал уже в предисловии, представляет собой развитие одной–единственной мысли, что вновь подтверждает древнее изречение: άπλους ό μυθος της αληθειας εφυ142 . Затем следует также принять во внимане, что свобода и ответственность, эти краеугольные камни этики, без предпосылки самочинности воли могут быть утверждены на словах, но мыслиться не могут. Кто хочет оспорить это, должен сначала опровергнуть аксиому, установленную уже схоластами: operari sequitur esse (т. е. действие каждого существа следует из его наличных свойств), или доказать, что следствие из него — unde esse, inde operari143 , ложно. Условие ответственности — свобода, а свободы — исконность. Ибо я хочу в зависимости от того, что я есть: поэтому я должен быть в зависимости от того, что я хочу. Следовательно, самочинность воли — первое условие серьезно мыслимой этики, и Спиноза справедливо говорит: «еа res libera dicetur, quae ex sola suae naturae necessitate existit, et se sola ad agendum deter–minatur» (Eth. I, def. 7)144 . Зависимость в бытии и сущности в соединении со свободой в деятельности — противоречие. Если бы Прометей захотел призвать людей, созданных им, к ответственности за их поступки, то они с полным правом ответили бы ему: «Мы могли действовать только в соответствии с тем, какими мы были, ведь из свойств проистекает действие. Если наши поступки были дурны, то это зависело от наших свойств, они же дело твоих рук; взыскивай с самого себя». Так же обстоит дело и с нерушимостью нашей истинной сущности по отношению к смерти; без самочинности этой сущности такая нерушимость не может быть серьезно мыслима, так же как и без фундаментального обособления воли от интеллекта. Последний пункт принадлежит моей философии; первый основательно изложил уже Аристотель (De coelo, I, 12), подробно показав, что только невозникшее может быть непреходящим, и что оба понятия обусловливают друг друга: «Наес mutuo se sequuntur, atque ingenerabile est incorruptibile, et incorruptibile ingenerabile. — generabile enim et corruptibile mutuo se sequuntur. — si generabile est, et corruptibile esse necesse est»145 . Так это понимали и все те древние философы, которые учили о бессмертии души, и никому из них не приходило в голову приписывать тому, что возникло тем или иным образом, бесконечное существование. О затруднительном положении, к которому ведет противоположное воззрение, свидетельствуют контроверзы внутри церкви между сторонниками преэкзистенции, креационистами и традуционистами.

Далее, существует родственный этике пункт — оптимизм всех философских систем, он обязателен и должен присутствовать в любой из них, ибо мир хочет слышать, что он достоин похвалы и прекрасен, а философы хотят нравиться миру. Со мной дело обстоит иначе: я видел, что нравится миру, и не отойду ни на шаг от истины в угоду ему. Следовательно, и в этом пункте моя система отклоняется от всех остальных и стоит одиноко.

Однако после того как все они завершили свои доказательства и пропели к тому же свою песенку о лучшем из миров, в конце концов в системе на заднем плане появляется как поздний мститель за нечестивость, как дух из могилы, как каменный гость, который приходит к Дон Жуану, вопрос о происхождении зла, громадного, неизреченного зла, страшного душераздирающего страдания в мире. И тогда они умолкают или произносят только слова, пустые, звучные слова, чтобы таким образом оплатить тяжкий счет. Напротив, если в самой основе системы существование зла связано с существованием мира, ей нечего бояться этого призрака, как ребенку, которому сделана прививка, не страшна оспа. И происходит это тогда, когда свобода положена не в operari, а в esse и из нее выходит зло, страдание и мир.

Впрочем, мне, как человеку серьезному, должно быть дозволено говорить только о том, что я действительно знаю, и пользоваться только теми словами, с которыми я связываю совершенно определенный смысл, так как только это может быть с уверенностью сообщено другим, и Вовенарг совершенно прав, говоря: «la clarte est la bonne foi des philosophes»146 . Следовательно, когда я говорю «воля, воля к жизни», то это не ens rationis147 , не изобретенная мною самим ипостась и не слово, имеющее неопределенное, смутное значение; тому, кто спросит меня, что это такое, я предложу заглянуть внутрь себя, где он найдет это во всей полноте, в колоссальном размере, как истинное ens realissimum148 . Я объяснил мир не из неизвестного, а из самого известного во всем существующем, известного нам совсем другим способом, нежели все остальное. И, наконец, что касается парадоксальности, в которой меня упрекают в связи с аскетическими выводами моей этики, что вызвало неудовольствие даже столь благосклонного ко мне обычно Жан Поля, и побудило господина Ретце (он не знал, что против меня следует применять только метод умолчания) написать в 1820 г. книгу, содержащую доброжелательную полемику со мной, выводы которой с тех пор стали постоянной темой в порицании моей философии, то я прошу принять во внимание, что парадоксальными подобные мысли могут считаться только в северо–западном углу старого континента, и даже здесь — только в его протестантских землях; напротив, во всей Азии, повсюду, где отвратительный ислам еще не вытеснил огнем и мечом древние глубокомысленные религии человечества, скорее надо было бы опасаться упрека в тривиальности. Я утешаюсь тем, что с точки зрения Упанишад священных Вед, а также мировой религии Будды, моя этика вполне ортодоксальна; не противоречит она и раннему, подлинному христианству. Для отражения всякой другой хулы я закован в панцирь и ношу тройную броню на груди.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

К перечисленным здесь, несомненно разительным подтверждениям, которые даны моему учению со времени его появления, но независимо от него, эмпирическими науками, без сомнения могут быть присоединены многие другие, оставшиеся мне неизвестными; ведь сколь невелика та часть издаваемой на всех языках естественнонаучной литературы, ознакомиться с которой позволяют время, возможность и терпение человека. Однако уже сообщенное здесь вселяет в меня уверенность, что все больше приходит время для моей философии, и я с радостью вижу, как год за годом эмпирические науки постепенно выступают в качестве исключающих всякое подозрение свидетелей учения, о котором «профессиональные философы» (это характерное наименование, даже наименование «философского ремесла» многие наивно присваивают себе сами) в течение семнадцати лет хранили мудрое, непоколебимое молчание, предоставляя говорить о ней не посвященному в их политику Жан Полю (Nachschule zur asthetischen Vorschule (Послешколье к эстетическому предшколью (нем.).) сказанное выше относится к 1835 году, времени первого издания данной работы.). Ведь хвалить мое учение им представлялось опасным, а порицать его по зрелом обсуждении — небезопасным и совсем уж ненужным — знакомить публику, не относящуюся к «философам по профессии и по ремеслу» с тем, что можно вполне серьезно философствовать, не становясь ни непонятным, ни скучным. К чему же им, в самом деле, компрометировать себя моим учением, ведь тот, кто молчит, ничем себя не выдает? Излюбленный метод умолчания в качестве оправдавшего себя метода, который они применяют против заслуг, к их услугам; они вскоре и порешили, что при существующих обстоятельствах эта философия непригодна к тому, чтобы ее преподносили с кафедры, что, по их глубокому убеждению, является истинной и высшей целью всякой философии; они в этом настолько уверены, что если бы с высот Олимпа снизошла сама неприкрытая истина, но принесенное ею не соответствовало бы требованиям времени и целям высокого начальства, господа философы «по професии и по ремеслу» не стали бы тратить время на эту непристойную нимфу, а быстро спровадили бы ее обратно на Олимп, а затем, приложив три пальца к губам, беспрепятственно остались бы при своих компендиях. Ибо, действительно, тот, кто любезничает с этой обнаженной красавицей, с этой обольстительной сиреной, с этой невестой без приданого, должен отказаться от надежды занять кафедру или государственную должность. Он в лучшем случае может стать философом на мансарде. Однако в возмещение у него будет публика, состоящая не из студентов, стремящихся к заработку и куску хлеба, а из редких, избранных, мыслящих людей, которые редко встречаются в бесчисленной толпе и, пребывая в одиночестве во временном потоке, кажутся едва ли не игрой природы. А из дали времен его приветствует благодарное потомство. Однако те, кто полагают, что, увидя пик истины, можно уйти от нее, отречься от нее, исказить ее ради проституированного признания, ради их должностей, денег или даже чина надворного советника, совершенно не представляют себе, как прекрасна, как достойна любви истина, как радостно следовать ей, какое блаженство наслаждаться ею. Те, кому дорога истина, готовы скорее шлифовать стекла, как Спиноза, или черпать воду, как Клеанф. Пусть же они и впредь поступают, как им угодно: истина не станет иной в угоду «ремеслу». В самом деле, серьезная философия переросла университеты, где науки находятся под опекой государства. Но, быть может, дело дойдет до того, что философию станут причислять к тайным наукам, тогда как ее выродившаяся разновидность, эта ancilla theologiae университетов, это дурное повторение схоластики, для которого высшим критерием философской истины служит катехизис государственного вероисповедания, будет тем громче звучать в аудиториях. — You. that way; we, this way. Shakesp. L [ove's] L [abour's] L [ost]. The end149.

КОММЕНТАРИИ

Перевод эпиграфа

Все, что я людям принес и чему научил их,

У них остается в небрежном забвеньи.

Но и забвенья вернет долготекущее время

Эсхил

Прикованный Прометей. 214,215,981]

001 Сочинение «О воле в природе. Обсуждение подтверждений философии автора эмпирическими науками, полученных со времени ее опубликования (Uber den Willen in der Natur. Eine Erorterung der Bestatigungen, welche die Plilosophie des Verfassers seif ihrem Auftreten durch die empirischen Wissenschaften erchalten hat)» было написано Шопенгауэром вскоре после окончательного переселения во Франкфурт–на–Майне, в 1835 г., и там же вышло в свет в 1836 г. в издательстве С. Шмербера тиражом в 500 экз. В 1854 г. появилось второе, улучшенное и расширенное, издание. После смерти автора Ю. Фрауэнштедт в 1867 г. добился публикации третьего издания работы. Для него имелись новые авторские прибавления, которые Шопенгауэр готовил постепенно в рукописных книгах выписок из различных источников и комментариев к последним, в особенности в книге «Senilia (Старческие заметки)» (апрель 1852 — август 1860). Включить в основной текст эти прибавления сам автор не успел, не использовал их и Фрауэнштедт. Из двух своих последних по времени рукописных книг «Senilia» и «Spicilegia (Сбор колосьев)» (апрель 1837 — апрель 1852) Шопенгауэр подготовил дополнение также для третьего издания (1859 г.) «Мира как воли и представления» и для второго издания (1862 г.) «Парерг и паралипомен». Прочие 8 рукописных книг Шопенгауэр использовал в прижизненных переизданиях других своих сочинений, в особенности в новых предисловиях к ним.

На русском языке сочинение «О воле в природе» было впервые издано в переводе Н. Б. Самсонова в составе III тома Полного собрания сочинений под ред. Ю. И. Айхенвальда (М., 1903). Для настоящей публикации трактата перевод выполнен заново М. И. Левиной с юбилейного издания «Arthur Schopenhauers samtliche Werke [in sechs, spater fort gesetzt in fiin–fzehn Banden] hrsg. von Paul Deussen. 3 Band. Miinchen, R». Piper und Co. Verlag, 1912.» и сверен с публикацией рукописи автора, помещенной в издании: Schopenhauer–Jahrbuch, Frankfurt a / М., 1989. Авторские прибавления для третьего немецкого издания трактата даны нами в большинстве случаев в составе настоящих примечаний. В основной текст перевода трактата включены только небольшие по объему и несущественные по содержанию прибавления.

002 Для третьего издания Шопенгауэр здесь прибавил: И ослепление могло дойти до такой степени, что люди стали совершенно серьезно воображать, будто ключ к таинственной сущности и бытию изумительного и глубоко загадочного мира найден в каких–то жалких химических сродствах! Поистине, безумие алхимиков, отыскивавших философский камень и надеявшихся, что смогут делать золото, было сущим пустяком в сравнении с сумасбродством наших физиологов–химиков.

003 Для третьего издания здесь Шопенгауэр прибавил: «Aut catehismus, aut materialismus (либо свод богословия, либо материализм — лат.) — вот их девиз».

004 Для третьего издания здесь прибавлено: Он и там не преминет отыскать людей, которые любят перебрасываться подхваченными на лету иностранными словами, не понимая их смысла. Точно так же поступает и он сам, когда охотно рассуждает, например, об «идеализме», не ведая, что сие значит; оттого он по большей части и употребляет это слово вместо «спиритуализм» (который, как и реализм, совершенно противоположен идеализму). Вы можете сто раз встретить это в книгах и критических ученых журналах наряду с подобными же qui pro quo (путаницей — лат.).

005 Для третьего издания прибавлено: Надо бы всюду показывать им, что в их веру не верит никто.

006 Каспар Гаузер (1812–1833) — таинственный найденыш, обнаруженный в 16–летнем возрасте в Нюрнберге, а до этого где–то в подвале росший без какого–либо воспитания и знания жизни.

007 Но есть награда также и хранителям тайн (лат.). Гораций. Оды, III, 2,25 (Квинт Гораций Флакк. Поли. собр. соч. М.; Л., 1936. С. 92).

008 Для третьего издания прибавлено: Ибо откровения протестантов в философии ничего не стоят; поэтому философ прежде всего должен быть неверующим.

009 Для третьего издания прибавлено: А, ей богу, всем подобным господам, как во Франции, так и в Германии, следовало бы внушить, что философия — это нечто совсем иное, чем уменье играть в руку французским и немецким попам. И прежде всего мы должны дать им ясно понять, что мы не верим в их веру, — откуда уже явствует, во что мы их ставим.

010 В третьем издании прибавлено: Время — это условие возможности преемственного бытия, которое без него не могло бы ни существовать, ни быть доступным нашему пониманию и словесному выражению. Точно так же условие возможности сосуществования — это пространство, и доказательством того, что эти условия коренятся в естественном строе нашего ума, служит трансцендентальная эстетика.

011 «о пространстве»… «о времени» (фр.).

012 Для третьего издания прибавлено: Уже Ньютон в схолии к восьмому из определений, находящихся в одной из глав его «Principia […]», совершенно правильно отличает абсолютное, т. е. пустое, время от наполненного, или относительного, равно как и абсолютное пространство от относительного. Он говорит (р. 11): «Я не даю определений времени, пространства, места, движения, потому что все это весьма известно каждому. Следует заметить, однако, что в общежитии (vulgus [лат.], т. е. именно среди тех профессоров философии, о которых я говорю здесь. — А. Ш.) понимают эти количества не иначе как в их отношении к вещам чувственного мира. Отсюда проистекают некоторые предрассудки, ради уничтожения которых следовало бы разделить упомянутые количества на абсолютные и относительные, истинные и мнимые, математические и принятые в общежитии». К этому он добавляет (р. 12).

«I. Абсолютное, истинное и математическое время, само в себе и по природе своей, вне отношения к чему–либо внешнему, протекает равномерно и иначе называется Продолжительностью; время относительное, мнимое и понимаемое в общежитейском смысле — чувственно и представляет в своем движении некоторую внешнюю меру Продолжительности (либо точную, либо неравномерную), которою пользуются в общежитии вместо истинного времени, — таковы, например, час, день, месяц, год».

«II. Абсолютное пространство по природе своей, вне отношения к чему–либо внешнему, всегда остается тождественным и неподвижным; относительное же пространство представляет собою меру или некоторое подвижное измерение абсолютного пространства; эта мера определяется нашими чувствами по своему положению относительно тел и в общежитии употребляется вместо пространства неподвижного; таково, например, измерение пространства подземного, воздушного или небесного, определяемое по своему положению относительно Земли».

Однако и Ньютону не пришло в голову спросить, откуда нам известны эти две бесконечные сущности — пространство и время, коль скоро они — на чем он так настаивает — не подлежат чувственному восприятию, а притом известны столь основательно, что нам до мельчайших подробностей знакомы все их свойства и законы, и мы в состоянии изложить до мельчайших подробностей все [эти] их свойства и законы» (курсив. А. Ш.).

013 тождество неразличимых [вещей] (лат.). Один из методологических и онтологических принципов Лейбница.

014 Союз дураков против умных не то же ли самое, что и заговор лакеев для низвержения господ? (фр.). Это высказывание автора «Максим» моралиста де Шамфора (Николая Себастьян Рош, 1741–1794) процитировано из: Oeuvres choisies de Chamfort, t. II, p. 44. Paris, Biblioteque Nationale.

015 «Антропология и психология» гегельянца Карла Людвига Михелета (1801–1893) вышла в свет в Берлине в 1840 г. У Канта вывод из категорического императива на самом деле был такой: «Ты можешь, ибо ты должен». Тезис Канта «что должно, то и возможно» вытекает из его утверждения об автономии моральной воли, действующей вопреки ограничениям эмпирического мира. Заметим, что в действительности Фр. Шиллер изложил тезис Канта правильно.

016 «Мы и сами не прочь от подобной свободы, И другому готовы дозволить ее» (лат.) (Гораций. Наука поэзии, 11 // Поли. собр. соч. М., 1936. С. 341).

017 Для третьего издания прибавлено: Тот же самый рецензент в августовской книжке «Гейдельбергских ежегодников» (1855, стр. 579) излагая философские учения о Боге, говорит: «По Канту, Бог — непознаваемая вещь в себе». В рецензии на письма Фрауэнштедта («Гейдельбергские ежегодники», 1855, май или июнь) он заявляет, что не существует никакого познания a priori. В этом прибавлении Шопенгауэр имеет в виду своего активного последователя (с 1846 г.) Юлия Фрауэнштедта (Frauenstadt, 1813–1879).

018 Lichtenberg Chr. Vermischte Schriften [Разные работы], Gottingen, 1844, I, 107. Лихтенберг Георг Кристоф (1742–1799) вел свои дневниковые записи «Афоризмы» с 1795 г. по год смерти.

019 Это четверостишие из «Кротких Ксений» [Zahme Xenien (Подношения)], I, строка 153. и далее дано в перев. А. А. Фета.

020 Шопенгауэр иронически вводит в характеристику деятельности критиков Канта и своей собственной философии формулу из постановлений инквизиционных трибуналов «К вящей славе Божьей!»

021 служанка богословия (лат.).

022 главенствующий деятель (лат.).

023 крупица соли (лат.). То есть, не в буквальном смысле, с оговорками.

024 К третьему изданию прибавлено: «Potius de rebus ipsis judicare debemus, quam pro magno habere, de hominibus quid quisqui senserit scire» (Нам вернее будет судить [прямо] о самих вещах, нежели полагаться на мнения разных людей), — говорит Августин (De civ [itas] Dei, L. 19, cap. 13 [О граде Божьем, кн. 19, гл. 13] (лат.). При современном же положении дел философская аудитория превращается в ветошную лавку старых, давно заношенных и заброшенных мнений, которые каждое полугодие лишний раз выколачивают [заново].

025 Пользуясь этим поводом, я раз и навсегда прошу публику не верить сообщениям о том, что я будто бы сказал, даже если они даются в кавычках, а обращаться к моим сочинениям; при этом часто будет обнаруживаться ложь; а добавленные кавычки превращают ее в форменный обман.

026 Гёте. «Ворчун. Иносказательно (Klaffer. Parabolisch.)». Перев. А. А. Фета.

027 Так я писал в 1835 году, работая над данным сочинением. С 1818 года, в конце которого был опубликован «Мир как воля и представление», я ничего больше не издавал. Ведь нельзя же считать, что это молчание было прервано составленной мною для иностранцев латинской переработкой моего вышедшего уже в 1816 г. сочинения о зрении и цветах, помещенной мной в 1830 г. в третьем томе Scriptores ophtalmologici minores. Ed. J. Radio.

028 Baltazar Gracian. El Criticon, III, 9. (Бальтазар Грациан. Критикан. Кн. III, гл. 9 (исп.).) Он и должен отвечать за анахронизм.

029 Возможно, имеется в виду «Фауст» Гёте.

030 Геркулес и обезьяна! (др. — гр.) — поговорка.

031 Такова безумных речь: в ней звуки есть, а смысла нет (англ.). Цитата из: Шекспир. Цимбелин, акт 5, сц. 4.

032 Охранялось своей темнотой (лат.).

033 Прекрасное грустно, а грустное прекрасно! (англ.). Это восклицание ведьм из 1 акта, 1 сц. «Макбета» Шекспира. В перев. А. Радловой «Зло в добре, добро во зле!» (Шекспир. Поли. собр. соч.: В 8 т. М., 1936. Т. 5. С. 344).

034 основная ткань из клеток одинакового размера, осуществляющих ассимиляцию, выделение и др. функции; у животных — функциональная ткань печени, селезенки и легкого.

035 К третьему изданию прибавлено: Это я писал в 1836 году, но с тех пор «Edinburgh' Review» упало, и в настоящее время этот орган печати совсем не тот, что прежде: мне приходилось встречать в нем даже поповские штучки, рассчитанные просто на [потребу] толпы.

036 Оправдание преступника — это приговор судье (лат.). Изречение Публия Сира (Publius Syrus. Sententiae, 257).

037 «… Нужно быть заодно; ты хвали их ему, чтоб тебя расхвалили» (лат.). — Гораций. Сатиры, II, 5, 72. (Указ. изд. М.; Л., 1936. С. 267).