Помоги проекту - поделись книгой:
Виола проснулась за несколько минут до того, как прозвенел будильник. Медленно открыв глаза удивительного фиолетового цвета, она лениво потянулась и дала мысленную команду бархатным шторам. Те медленно истаяли, и за окном во всю стену спальни возник любимый пейзаж — ущелье в горах, где начинался рассвет. Сначала розовым загорелась снежная вершина слева, а затем запылал и весь заснеженный склон — свет прокатился по нему, как лавина, но только совсем бесшумно. Виола глубоко вздохнула, втягивая в себя энергию бодрящего зрелища, и отбросила одеяло. В этот момент будильник подскочил на месте и завел свою первую утреннюю песнь. Сегодня это было почему-то «Правь, Британия!». Из каких соображений он это пел, Виола не знала и знать не хотела, давно отчаявшись его понять.
Она еще раз потянулась и лениво воспарила над кроватью. Солнечный луч из окна дотянулся до нее, золотя обнаженную смуглую кожу, и сделал еще насыщеннее черный цвет ее длинных волос, которые сейчас парили темным облачком вокруг головы, а также — увы! — черного хвоста, свисающего вертикально вниз.
Выйдя из ванной, все так же обнаженная, она проследовала по пушистому ковру в столовую. Там Виола уселась в любимое кресло с голубой бархатной обивкой и щелкнула пальцами. На столе появилась тарелка севрского фарфора с тремя кусочками сыра разных сортов: камамбера, мирабо с орехами и дор-блю и чашка с блюдцем из того же сервиза, в чашке же был кофе — карамельный макьято. Несколько мгновений посмотрев на него в задумчивости, она повторила движение, подняв руку чуть выше, и извлекла другую чашку, на этот раз заполненную мокко-фрапуччино. Сыр из Франции, кофе из Италии, все от лучших поставщиков. Что она лично проверила, не поленившись в свое время наведаться в рестораны Парижа и Рима.
Но сегодня ничто не радовало, ибо предстояла переэкзаменовка по литературе, причем с сомнительным исходом. Прожевав кусочек сыра, смуглая красавица взяла в руки чашку с кофе и подошла к окну, за которым пылало южное солнце, делая невыносимо яркими небо и лениво колышущееся море, украшенное редкими белыми гребнями волн. В голове крутился один вопрос: «В каком виде пойти?»
Хвост ни в коем случае нельзя было оставлять в пределах досягаемости, потому что Вовик был явно зол на нее из-за совершенно невинной шутки — поцелуя, которым она наградила его на пари с Ланкой. Пари она выиграла, но Вовик по-настоящему разгневался, ибо искры сверкали не только в его зеленом, но и в карем глазу.
«И если Вовику удастся ухватить меня за хвост… Страшно подумать, что он может сделать!» Она припомнила два намертво склеенных хвоста Чина во время их второй сессии; эльфианского крокодила, сомкнувшего челюсти на конце хвоста у Санчеса во время летней сессии на втором курсе… И хихикнула, припоминая, как крокодил то торопливо бежал следом за Санчесом, перебирая шестью ногами, то взлетал в воздух при резких взмахах хвоста и, приземлившись на брюхо, злобно шлепал по полу собственным хвостом… И хотя Вовик и кричал потом, что это не его работа, но кто ему поверит!
Да, Вовик был реальной угрозой для ее спокойствия, имиджа и чести, и никакое нагромождение юбок от него не спасет. А потому проблема была по-настоящему важной.
Ланка на въедливый писк своего будика отреагировала тем, что повернулась на спину. Укусить ее будильник не мог, потому что в последнее время она спала в спальном мешке, с проложенными внутри помидорными листьями. Как выяснилось в результате длительных экспериментов, через растения семейства пасленовых будильник почему-то не кусает. Видя, что никакого воздействия его звонки не оказывают, наглый розовый мячик на коротких ножках взобрался на Ланкино тело и начал прыгать на животе. От этого издевательства защиты у нее не было. Пришлось вставать.
«Витьку сейчас увижу», — вдруг всплыла в сознании радостная мысль. И, как обычно, весь этот последний год, девушка постаралась изгнать ее. Но, как всегда, это плохо удавалось.
Собиралась Ланка недолго, потому что все решила накануне: золотые волосы — в высокую прическу — «а-ля мадам Помпадур», а платье — шелковое и голубое (под цвет глаз) — с пышным кринолином. Под ним ее хвосты будут в полной безопасности от покушений всяких идиотов.
Санчеса, автоматически замкнувшегося в защитный кокон при первом же звонке, будильник достал, раскачав кровать. При крене в 90 градусов студент просто свалился с постели. А от такого в большинстве случаев люди, даже маги, просыпаются. Впрочем, и останься он в постели, все равно пришлось бы вставать, потому что в коконе не поспишь: неудобно и болезненно. Конечно, можно впасть в анабиоз и тогда ничего не почувствуешь. Но ведь сегодня экзамен!
Мигеля заставил подскочить в воздух и широко открыть черные глаза весьма ощутимый укус за ухо — за, так сказать, верхнюю ахиллесову пяту, поскольку все остальное его тело было неуязвимо, пребывая в другом измерении. Но Мигель еще не умел находиться там полностью во время сна. Точнее — умел, но тогда — без связи с реальностью — возвращение в нее после пробуждения могло бы стать серьезной проблемой, ибо никогда точно не знаешь, куда именно ты вернулся. Заниматься же индексацией и суперориентацией долго и утомительно. И на фиг это нужно в день переэкзаменовки?
Вставая с постели, Мигель запутался левой ногой в своих хвостах, связанных на конце бечевкой, и чуть не упал. (Бечевка удерживала хвосты вместе, чтобы они случайно не застряли в разных реальностях — во сне такое иногда случается.) Помянув про себя третью Куролету, Мигель опять шлепнулся на кровать, развязал завязанный на ночь узел и пошел в ванную. Хвосты стелились за ним по полу.
Виктора-Триаду будить вообще не пришлось, он так и не лег спать, читая и перечитывая книги. Пять чашек крепчайшего кофе и дублированное заклинание бодрости помогли ему бегло познакомиться еще с четырьмя романами из ста сорока четырех, входящих в список обязательной литературы. Поэтому его будильник лишь тяжело вздохнул, глядя на это безобразие, и, дернув своего подопечного за низ брюк, ворчливо произнес:
— Ночью надо спать!
— Без тебя знаю! — машинально отмахнулся от него Виктор, захлопывая «Ночной Дозор» и поглаживая свой пушистый черный хвост, перекинутый сейчас через ручку кресла. И улыбнулся. Действие этого романа начиналось в подворотне его родного дома, и было это почему-то необыкновенно приятно. Во всяком случае, во всей мировой литературе такого больше не встречалось. «Ай да Лукьяненко! Спасибо! Надо будет ему что-нибудь хорошее сделать, — по-прежнему улыбаясь, размышлял молодой маг. — Только что? Может, подтолкнуть киношников к экранизации? Ведь интересный фильм может получиться!»
На пути к экзамену
Переместившись в академию, Вовик привычно огляделся, а его рыжие, пламенеющие волосы на голове встали дыбом. Правый (карий) глаз широко открылся, изучая видимый мир, а левый (зеленый) прищурился, сканируя мир невидимый. Но все было спокойно.
Почти все кафедры академии размещаются в бесконечном коридоре, разделенном на две ровные части нескончаемой шеренгой колонн. Однообразие гладких стен нарушается нишами со статуями монстров, а иногда — зеркалами. Сейчас коридор был почти пуст. На всём пути мимо административных кабинетов Вовику встретилась только стайка сильфид, безмолвно промелькнувших где-то под потолком. Пришлось также уступить дорогу стаду гиппопотамов, которые тупо пёрли по всей ширине коридора. Взлетев вверх, Вовик сначала понаблюдал за ними, а потом, не удержавшись, оторвал с потолка маленькую, но горячую звездочку и кинул ее вниз, удачно попав на тушу в середине стада. Гиппопотам взревел и завертел задом, пытаясь сбросить жгучую звезду, но она прилипла прочно. К тому моменту, когда он сообразил поднять голову в поисках обидчика, Вовик был уже далеко. Правда, при этом его занесло немного в сторону — боковой коридор, ведущий в лабораторный корпус.
А надо было торопиться. И Вовик спустился на пол, чтобы не тратить силы на левитацию, и сначала ускорил шаг, а потом и просто побежал. Завернув за угол, он об этом очень пожалел. Потому что с ходу врезался в чью-то спину. Спина под его ударом легко поддалась, и туловище вместе с головой неизвестного со звонким ударом прильнуло к большому зеркалу, по которому сразу пошли трещины.
— Ой! — пробормотал Вовик, выпуская плечо незнакомца, а точнее — незнакомки, на котором что-то холодное шевелилось. — Ай! — взвизгнул он, сообразив, что шевелится змея. И искоса глянув в зеркало, Вовик отпрянул и исчез, мгновенно телепнувшись в самое надежное и защищенное от преследований место — мужской туалет. Он находился на тринадцатом этаже и носил в студенческой среде ласковое название «Дельточка». По традиции, освоив какое-нибудь защитное заклинание, каждый студент накладывал его именно на «Дельточку». За прошедшие столетия там образовался такой клубок заклятий — от гениальных до совершенно дурацких, что ни один профессор не в состоянии был его расплести и проникнуть внутрь. И давно уже не пытался.
Рухнув на ближайший унитаз из черного мрамора — ноги его не держали, — Вовик отдышался и под непрерывный звон клацающих зубов начал уговаривать себя, что ничего страшного не произошло: «Да, доцент Медуза Горгона — вредная и злопамятная, но она меня:
а) не узнала (я в зеркале не отразился),
б) догнать не сможет (сюда ей дороги нет)».
Трясущимися руками он пригладил вставшие дыбом волосы на голове и подергал за бечевки на ногах — узлы держались прочно. Глубоко вздохнув, бедный студент на всякий случай вымыл руки и отправился по лестнице вниз.
Первыми на глаза Вовику попались первокурсники — все человекообразные и в основном однохвостые. Только у одного виднелись перекинутые через левую руку два темных хвоста. Среди второкурсников имелись саблезубый тигр и три льва, банальностью своего облика вызвавшие презрительную усмешку на лице третьекурсника. Кроме того, там стоял еще и настоящий жираф, но с двумя хвостами. («А что, пожалуй, остроумно: хвосты довольно маленькие и находятся на большой высоте, до них так просто не дотянешься!») Кроме того, колонну обвивала змея («Неплохо, но типичный однохвостый вариант!»). Вовик внимательно посмотрел вокруг: «Но где же наши?»
Рядом с дверью на кафедру литературы медленно прохаживалась болонка с купированным хвостом: «Наверняка девчонка — парень скорее обернулся бы бульдогом! Кажется, это Виола, да, точно она, узнаю по походке. Но купированный хвост… как она это сделала?»
Болонка дошла до колонны и что-то спросила у девушки, одетой в пышное голубое платье… «А, вот и Ланка. Да, под такой юбкой не только хвосты, Змея Горыныча можно спрятать. Везёт девчонкам с одеждой!» Повертев по сторонам головой, Вовик обнаружил еще осьминога в аквариуме и, прищурившись, стал внимательно его рассматривать: «Клево! Это кто же? Скорее всего Чин, учитывая его морскую душу… Но чтобы я таскал на себе еще и эту банку?»
В это мгновение он увидел знакомую фигуру Витьки-Триады, самого крутого авторитета их третьего курса. А еще он был самым красивым парнем во всей академии, мечта всех девчонок, да что девчонок — даже престарелые ведьмы при виде Виктора начинали томно вздыхать или глупо хихикать, а затем стремительно молодели. Обычно от такого совершенства тошно становится, не человек, а прямо конфетная обертка. Но Витька был верным другом и, к счастью, не совсем совершенством: занятия прогуливал не реже других, нос не задирал и с хвостами тоже похаживал. Вот и сейчас его черный пушистый хвост стелился за ним по полу, правда, колышущийся и полупрозрачный, как и все его тело.
«Ух ты! — завистливо ахнул в душе Вовик и почесал нос. — Привидение! Хвост, конечно, виден, но ведь не ухватишь! Беру на вооружение!»
— Ave, сенатор! — скользнул Виктор взором по красной кайме белоснежной тоги Вовика. В этот миг с тихим звоном монументальная дверь кафедры открылась, и оттуда, пошатываясь, вышла рыжая первокурсница. Вообще-то в академии было много рыжих. Этот цвет — явный индикатор колдовских способностей. (А если еще и разноцветные глаза — как у Вовика, то сомнений вообще не остается. Кстати, именно поэтому Вовика еще и не отчислили, хотя уже не раз собирались.) Но эта девчонка была самой рыжей из всех студентов, просто какой-то рекордсмен века по рыжести. Спотыкаясь и рыдая, она сделала пару шагов вперёд и закрыла лицо руками, из-под которых не капали, а попросту лились два потока слёз.
— Провалилась? — ахнула какая-то малявка, в упор не видевшая, что хвоста у Рыжей больше не было.
— Сдаааа-лаааа, — невнятно промычала та, не переставая реветь и трястись.
— Что получила?
— Пааааать…
— Так из-за чего ревешь? Что случилось? — растерянно спросила та же молодь. Рыжая замотала головой и заревела еще сильней. Рыцарская душа осьминога не выдержала, и, высунув в воздух два щупальца, он быстро зашевелил ими, выращивая из мрамора колонны что-то типа скамейки. Но Виктор его опередил, взмахнув рукой и вызвав из небытия (а точнее — со склада) мягкое кресло. В него девчонки тут же усадили страдалицу, ахая и причитая над ней. Остальной народ, в виде людей и зверей, немедленно обступил её в три ряда. Болонка запрыгнула к Рыжей на колени и постаралась утешить, лизнув щеку. Но та была, видно, слишком солёной. Жираф, стоявший дальше всех, сверху свесил свою шею и уставился прямо на несчастную. Похоже, он тоже собирался её облизать, но всё-таки не рискнул.
— Да что ж с ней такое? — недоумевал народ, наполовину сочувствуя пострадавшей, наполовину корчась от страха по поводу собственной неведомой судьбы.
— Культурный шок! — авторитетно заметил один изо львов.
— Какой тебе культурный шок, — с умным видом возмутился тигр. — Это же первый курс! Они исторические романы сдают! А там почти Реал!
«О, наивные!» — тяжело вздохнул Вовик. Ему было что сказать, но он молчал, не торопясь делиться своим горьким опытом.
Оставь надежду…
Много разных экзаменов и зачетов приходится сдавать в академии. Ох как много! А еще постоянные лабораторные, практика, полевые испытания… И на каждом тебя могут угробить. Но даже среди них литература — один из самых опасных предметов, а сдавать ее приходится каждую сессию с первого по пятый курс.
Правда, так было не всегда. До 2000 года этот экзамен был трудным, но ничем, кроме появления хвоста, не грозил. Теперь же… Короче, нынче он протекает следующим образом. Студент заходит на кафедру, садится в кресло и открывает рот. И в него вливается состав… э-э… определенного состава, с растворенным в нем пеплом от литературного шедевра. Оказавшись в желудке, состав некоторое время ворочается и булькает и наконец под влиянием желудочного сока взрывается, вызывая инверсию. В результате роман, бывший внутри, оказывается снаружи, а проглотивший его студент — внутри созданной данным романом литературной действительности.
Превращение в героя (персонификация) происходит методом «сингулярной проекции при оптимальной экстраполяции статистической лямбда-вероятности». Попросту говоря, оказавшись в романе, студент воплощается в героя, якобы наиболее близкого ему по внутренней сущности, и должен прожить жизнь последнего, учитывая все запятые, восклицательные знаки и многоточия, которые писатель поставил, а редактор подправил в процессе творчества.
Если жизнь прожита правильно, то счастливчик оказывается перед Дверью с надписью: «ВЫХОД», и через нее может покинуть литературный мир, оставив в нем чужую шкуру. Любой шаг в сторону, нарушающий авторский замысел, рано или поздно ведет к тому, что бедный экзаменующийся вылетает из романа путем тройного выворачивания: сначала изнутри — наружу, а потом наоборот и снова — наоборот. При этом чужая шкура тоже слезает, но гораздо болезненнее — вместе с клочками собственной. На студенческом жаргоне это называется «обгореть» или «выпасть в осадок». Поскольку при этом у студента еще появляется хвост (экзамен-то не сдан!), третье название данного процесса звучит как «охвостеть» (в цензурном варианте).
Причем можно знать роман наизусть и проколоться на совсем случайных вещах. Так, например, Санчес, сдавая в летнюю сессию первого курса детективы,[2] «выпал в осадок» из-за того лишь, что, будучи Шерлоком Холмсом, так и не освоил высокое искусство набивания и раскуривания трубки.
Но «охвостеть» — еще не самое страшное. В том мире можно «прорасти», то есть забыть, кто ты на самом деле, и всерьез начать гоняться за профессором Мориарти, сражаться с Горынычами или уйти в монастырь, спасая свою душу, которая на самом деле чужая, а часто и не душа вовсе. Еще легче там свихнуться — от того, что напридумывали писатели. (Чтобы их четвертая Куролета сначала подняла, а потом бросила!
Как бы вам понравилось, например, стать головой профессора Доуэля (одной головой — без тела!) или, того хуже, мыслящим океаном? Вы всерьез считаете, что нормальный человек — и даже студент — может это перенести? Так вот, несмотря на всю закалку и умения, которые дает МАМа, парень, побывавший Солярисом, до сих пор находится на лечении в санатории. И он там не один.
А еще можно угодить в Черновик и тогда вообще приходится посылать спасателей. Говорят, они вытаскивают… Но в некоторых конкретных случаях ничего не говорят, а просто отводят взгляд в сторону… Потому что Черновик — это…
Нет, хватит! Не хочу об этом! Надеюсь, вы и так поняли, какой трудный экзамен литература?
Поэтому неудивительно, что целая толпа студентов стояла, подпирая стену кафедры — вовсе не нуждавшейся в их помощи, чтобы устоять. Здесь, в обществе себе подобных, всегда можно узнать что-нибудь новенькое о коварных выдумках экзаменаторов и выслушать быстрый пересказ нечитаного романа. А также порадоваться за тех, кто облегчённо выползает из-за роковой Двери, на которой студенты каждую сессию делают (а преподаватели уничтожают) вполне литературную надпись «Оставь надежду, всяк сюда входящий!» (надпись над входом в Ад — по информации, полученной от Данте).
По-всякому эту Дверь покидают, но чтобы так рыдать из-за пятёрки! Рыжая продолжала завывать, время от времени переходя в регистр всхлипываний.
Вовик в отчаянии щёлкнул пальцами, судя по прищуру, он собирался материализовать бумажные полотенца. Но левую ногу он выдвинул слишком далеко, и на колени страдалице свалились два рулона туалетной бумаги, что вряд ли было деликатно в данной ситуации. Вдобавок один из них стукнул болонку по голове, и она, взвизгнув, соскочила на пол. Главная утешительница оскорблённо поджала губы и грозным взором мазнула по растерянной физиономии Вовика.
— Пойдём, — ласково сказала она Рыжей, — пойдём, тебе надо умыться и прийти в себя. — Девчонки подхватили страдалицу под локотки и дружной толпой начали удаляться.
— Ага, — глядя им в след, многозначительно и загадочно протянул Мигель (виде себя), неожиданно выныривая из-за колонны.
— Угу! — уточнил Санчес, тоже человекообразный и как всегда — практически незаметный в своем обычном экзаменационном прикиде: джинсах и футболке. Хвост он перекинул через левое плечо, придерживая кончик рукой.
— Нет, братва, я всё-таки не понимаю, — грустно заметил осьминог, высунувшись из аквариума и провожая взором девичьи силуэты, тающие вдали, — как исторический роман может довести до такого? Вот меня в свое время по ошибке сожгли на костре. Ну и что?
— Еще и не до такого может, — с важным видом заметил Вовик и открыл рот для продолжения речи.
— Это что! — вдруг вмешался Мигель, перехватывая всеобщее внимание и ухватив в руки оба свои хвоста — для пущей их безопасности. Мигель, с его круглым белокожим лицом, белобрысыми волосами, а еще носом «картошкой», никоим образом не походил на испанца. Прозвище же родилось из начальных букв его имени и фамилии — Михаил Герасимов. Но прозвище его устраивало (еще бы — ведь Вовик пытался сначала называть его «Муму»), а собственная внешность не огорчала. Где-то лет в пятнадцать он еще подумывал, что неплохо было б откорректировать форму носа. Однако, поступив в академию и увидев Виктора, Мигель навсегда отказался от этой идеи. Рядом с Витькой-Триадой даже Аполлон со Шварценеггером показались бы уродами и недоносками. А раз так, то какая разница? Главное — это обаяние! А им Мигель был наделен в полной мере. Во всяком случае, сам так считал. Но одна деталь его внешности все-таки напоминала Испанию и прочие знойные страны: черные горящие глаза. Радужка была такой темной, что граница со зрачком вообще не заметна — просто две глыбы мрака…
И сейчас он вклинился в разговор, заставив Вовика заткнуться.
— А вот со мной как-то было! Клянусь прадедушкиными кальсонами! Я очнулся ранним утром в лесу…
— Это что же, медведем на картине Шишкина? — фыркнула болонка, оказывается, оставшаяся в мужской компании.
— О нет, мамзель Виола, — сверкнул в ее сторону глазами Мигель, — совсем наоборот!
— Шишкиным на картине медведя! — прокомментировал Вовик, обиженный на Мигеля за то, что тот его прервал.
— Не мешай рассказывать! — прошипела змея, обвиваясь вокруг колонны над головой Мигеля. Тот благодарно кивнул ей и продолжил:
— Вот я и говорю, раннее утро в лесу. Первые лучи солнца. Птички поют, лепота! А на траве в полном отпаде несколько десятков мужиков в римских доспехах. И громко храпят при этом. Я — худой, ростом под два метра. На мне — белоснежная тога с широкой красной полосой… Вылитый Вовик или Юлий Цезарь! Естественно, я решил, что я и есть он. Цезарь то есть. Тут я замечаю часового, который обнял дерево и стоя спит. Подумайте сами, что бы сделал божественный Юлий в такой ситуации?
— Разгневался и всыпал бы ему!
— А то и приказал казнить!
— Я подумал так же. И на классической латыни начинаю ему объяснять, что такое часовой, заснувший на посту… предварительно двинув ему в скулу.
Тут он проснулся и как заорёт что-то на варварском языке. Все вскочили, все вопят. И до меня доходит, что ни одного вопля нет на латыни… представляете? Во, влип, думаю. Тут они нас обступают, и я понимаю, что это ранний южноваллийский диалект… Южноваллийский — ладно, значит, мы в древней Британии, но когда? Где конкретно? И кто я, в конце-то концов? Молчу в задумчивости. А они начинают на меня смотреть всё подозрительнее и тащат мечи из ножен. Кто-то меня берёт за локотки. Сейчас прикончат, думаю…
— И что же?
— А тебе нравится, когда тебя убивают? Мне — нет. И потом, это больно. Ну, думаю, экзамен всё равно не сдал, так хоть живым останусь. Смотрю перед собой остекленевшим взором и начинаю шпарить: «Мой дядя, самых честных правил…» на чистейшем русском, разумеется.
— А они?
— Они стоят, переглядываются, но мечи опустили. Тут я взревел и падаю, как будто без сознания. А от меня сноп искр летит, золотых… Это я быстренько магнитно-динамический резонанс редуцировал к визуальным эффектам. Потом я так картинно прихожу в себя, верчу башкой и томно спрашиваю на южноваллийском: «Где я? Что со мной?»
Ну и тогда я узнал, что это были воины королевы Боадиции, переодевшиеся римлянами и сидевшие в засаде. И как решил их главный друид, через меня с ними их боги говорили и благословили на битву — на современном русском, заметьте! В результате мы римлян разбили начисто и навсегда изгнали из Британии. А когда наконец сели это дело праздновать, я выпал в осадок… с хвостом, разумеется, — меланхолично завершил Мигель свой рассказ.
— Это ещё что, — тут же влез в образовавшуюся паузу Вовик, но ему опять не дали сказать.
Один из первокурсников с храбрым видом, но срывающимся голосом вдруг спросил:
— Слушайте, парни, а кто-нибудь из вас в Черновик попадал, а? Так, чтоб спасатели вытаскивали?
Ох уж эти Черновики! Не было перед экзаменом по литературе страшнее пугала! Услышав о них, дрожали не только неопытные новички, но и закаленные ветераны. И даже еще сильнее. Правда, в глубине души и наедине с собой.
Дело в том, что время от времени особо невезучие студенты любых курсов вместо нормальных произведений попадают в Черновики. Случалось это нечасто — примерно один раз за сессию, но регулярно. Черновик непредсказуем, и выхода из него нет. И если тебе не повезло, лучше всего — забиться в угол и сидеть там до прихода спасателей. А если события куда-то увлекают, ни с чем не пытайся спорить: вырос хвост — ну и отгоняй им мух, отрубили голову — хватай ее обеими руками и держи крепче, пока какой-нибудь придурок не утащил… И это только реальные ужасы! А сколько придумано разных легенд!
Вот и сейчас Вовик довольно прищурился, готовясь выдать страшилку. Но Виктор не дал ему развернуться: мальки и так уже бледные от страха, не хватало их перед экзаменом до обморока довести. И грозно посмотрев на Вовика, так, что серые глаза потемнели и приобрели стальной блеск, он твердо сказал:
— Нет. Из нас — никто. Хотя, сказать по правде, я однажды чуть не помер с испугу… мне показалось, что я там… в Черновике то есть.
— Это как? — с жадным любопытством спросил невысокий кудрявый первокурсник с двумя хвостами.
Глубоко вздохнув, Виктор приступил к рассказу:
— Дело было тоже в первую сессию. Ну, я оказался в историческом романе, который вообще не читал! В качестве нормандского барона и приближённого Вильгельма Завоевателя… Прошёл с ним битву при Гастингсе и весь поход. Все более или менее нормально. И вот еду в его свите по Лондону на тождественную коронацию. И вдруг какой-то саксонец из толпы швыряет в Вильгельма чем-то ужасно похожим на гранату!
— Ну?
— Что, ну? Я, конечно, перехватил. Ведь Вильгельма-то в реальности благополучно короновали, значит, и в историческом романе должно быть так же! Накладываю на неё антивзывную сферу, а она не замыкается! Вот тут меня пот и прошиб!
— Подожди, что ты несёшь? Какая граната в… э-э-э… 1066 году? Порох же в Европе только в тринадцатом веке появился?
— Молодец, Жираф! Соображаешь! И я тоже сообразил. Потихоньку разжимаю руку — посмотреть, что у меня там, и чуть не упал с коня.
— Ну?
— Картофелина!
— А-а-а, — разноголосо, но дружно отреагировали все, кроме осьминога, Мигеля и Вовика, уже слышавших эту историю раньше.
— Но как же так? — жалобно проскулил первокурсник. — Картофель — это же еще больший анахронизм! Его же в Европу из Америки завезли… э-э-э… не раньше шестнадцатого века?
— Сечешь, малёк! — дружески хлопнул его по плечу осьминог мокрым щупальцем. Вода тут же намочила белую рубашку и начала капать на пол. Но первокурсник, захваченный рассказом, не обратил на это никакого внимания.
— Подождите, я понял! — вдруг радостно завопил ещё один первокурсник, до того предпочитавший помалкивать. — Это, наверно, викинги привезли! Они же еще до Колумба в Америку плавали!
Поделиться книгой: