Русская фэнтези-2008

И в то же мгновение спираль пламени, будто очнувшись от дурмана, всколыхнулась, взвилась до самого неба и жадно кинулась к Киану, оплетая его дрожащими огненными нитями.

Он смотрел сквозь эти нити, пожиравшие его плоть, на Ярта и Эйду Овейнов, стоявших на клочке серой земли, где надолго теперь останется выжженный спиралью чёрный след. Эйда всё ещё стискивала пояс брата, но теперь подняла голову, и сквозь прутья огненной клетки Киан смотрел в её лицо, подёрнутое дымкой раскалённого воздуха, — словно он был зверь, на которого она пришла поглазеть в ярмарочный балаган. Заговоренное Кмаррово пламя оплело его с ног до головы, примериваясь, выискивая свою добычу, — и впилось в грудь, как голодная пиявка. В долю мгновения оно выжгло, сожрало лик Обличья на его коже и, захлебнувшись от удовольствия, приостановилось, чтобы перевести дух и вгрызться снова. Это было мгновение, которое следовало использовать. Но прежде чем сделать это и выйти из огненной спирали, Киан ещё постоял внутри алого вихря, глядя в ярко-синие блестящие глаза, пылающий в огне, голый, свободный, постоял, украв у своего хозяина этот один-единственный миг, когда он мог снова быть собой и смотреть на неё так, как когда-то.

Потом он сплёл непослушные пальцы узлом, как его учили Святейшие Отцы, сказал четыре слова на запрещённом языке и вышел из своей огненной тюрьмы.

И огонь погас, ворча, облизываясь, довольный уже тем, чем удалось полакомиться.

Киан постоял на ногах ещё секунду-другую. Потом рухнул замертво.

Ярт Овейн стоял, растопырив руки и разинув рот, во все глаза пялясь туда, где только что было это страшное незнакомое колдовство — и вдруг сгинуло, оставив изуродованный лошадиный труп и обгоревшего, едва живого человека.

— Эйда! — крикнул он, очнувшись, когда его сестра вдруг резко отпустила его и бросилась вперёд. Она упала на колени в грязь и золу, схватила в ладони лицо Клирика, который шёл за ними, чтобы схватить и отвести на смерть, и стала звать его, кричать, трясти, бить по тёмным от щетины щекам, целовать в покрытые копотью губы, пока его веки не дрогнули и он не открыл глаза.

Ярт не мог допустить, чтобы он заговорил.

— Эйда, брось его! — подбежав и схватив сестру за руку, крикнул он. — Брось, идём!

— Пусти! — закричала она с диким гневом, который так пугал его в детстве. Ярт выпустил её, и Эйда, просунув руку в грязном рукаве Киану под шею, приподняла его голову и вытерла сажу с его лица. На всём его теле вздувались ожоги, но сильнее всего он обгорел там, где когда-то было Обличье. Теперь на месте татуировки зияла страшная чёрная рана, сочащаяся сукровицей — так, словно в грудь его ударила молния.

— Эйда. — Голос Клирика Киана звучал тускло, едва уловимо. — Эйда…

— Не разговаривай, молчи! Тебе нельзя! Ярт! Ярт, надо что-нибудь…

Тёмная рука легла на её руку — спокойным, почти отеческим жестом.

— Слушай меня, — сказал Киан. — Если ничего не делать, оно восстановится к утру. Может быть, раньше. Если посыпать ожог солью и… обмазать смолой, может, выиграете пару часов. Жаль, нет смолы… Ярт… у тебя не осталось смолы?.. А соль у вас есть?

Ярт тупо покачал головой.

— Боже, да что ты такое говоришь? — вскрикнула Эйда. — Что ты говоришь?! Какая соль, какая смола? Ты же умрёшь от этого!

— Хотелось бы, — прошептал он и слегка улыбнулся. Не единственной, для всех и всего заготовленной улыбкой Киана-Клирика. Другой, той, которую она помнила.

Потом он потерял сознание.

— Эйда, идём, — твердил Ярт.

— Помоги мне, — сказала она. — Возьми его за ноги. Надо унести его с пустоши.

— Да ты в своём уме?! Нам надо бежать! Теперь-то ты сама слышала — до утра он…

— Я не оставлю его, — просто сказала Эйда. — Помоги мне.

И Ярт, охая и кряхтя, проклиная её, себя, а пуще прочего — этого ублюдка, который когда-то брал его с собой на рыбную ловлю в пригород Бастианы, схватился за покрытые копотью сапоги Клирика Киана и с натугой поволок его прочь — от этого места, от мёртвой лошади, от чёрных следов на земле, обратно в ту сторону, откуда пришли они все.

За семь лет не было ни дня, чтобы она не ощущала своей вины. Она несла эту вину с таким же упорством, как и свою гордыню, и одинаково злилась — о, злиться она всегда умела! — если кто-то пытался поколебать в ней как одно, так и другое. Из обычной столичной горожаночки, дочери зажиточного купца, она превратилась в заносчивую провинциалку, непристойно богатую для такого городка, как Айлаэн, и непростительно, огорчительно недобрую для этого городка. Она была упряма и тверда в решениях, она занималась мужским промыслом и справлялась с ним на славу; её бы невзлюбили за это, будь она чуть менее красива. Да что там кривить душой — то, что её приняли в Айлаэне и уважали все эти годы, было всего лишь везением. И никто не знал, что толкнуло эту странную женщину, у которой, казалось, было в Бастиане всё, чего душа ни пожелает, на такой риск: бросить родной дом и перебраться в глушь, где никто её не знает и не спросит, откуда она и в чём её горести…

Она сбежала от него. Сбежала от того, в чём, как думала, была виновата сама. Сбежала — и молила Кричащего, чтобы Киан никогда за ней не пришёл. Но он пришёл. Хотя и не так, как она ждала. И могла ли она теперь противиться воле Бога, избравшего именно этот путь, чтобы покарать её гордыню? Ярт был тут ни при чём. Киан — вернее, та тварь, что поселилась в его груди, — мог говорить что угодно, но Эйда знала, что он ни при чём. Кричащий хотел не Ярта. Он хотел Эйду. За то, что она сделала.

Она была столь уверена в этом, что, когда нашла вызов Клирика, прибитый ножом к её двери, даже не подумала снова бежать. И о Ярте, о бедном своём глупом брате не подумала тоже…

«Я виновата, — твердила Эдйа себе — как прежде, так и теперь, — и я готова платить». Она думала, что готова. Но не знала, понятия не имела, о чём говорит. Хотя видела обличников раньше, в Бастиане. Там они свободно ходили по улицам, заглядывали в лавки и таверны, словно обычные люди, и никто не шарахался от них — привыкли.

Там он был, может быть, счастлив, пока его не послали за мной, думала Эйда Овейна, промывая раны мужчины, с которым они любили друг друга долгие годы назад.

Раны его были ужасающи. Но ещё страшнее ран было то, как быстро они затягивались. К тому времени, когда Эйда с Яртом дотащили всё ещё беспамятного Киана до границ пустоши и положили под раскидистым, влажным от дождя кустом, волдыри, покрывавшие его тело, разгладились и поблекли — а обугленная рана на груди подёрнулась белёсой плёнкой и перестала кровить. Эйда решила всё же промыть раны и вздрагивала, чувствуя, как пульсируют сосуды и шевелятся ткани мышц, сползаясь, срастаясь прямо под её руками. Обличье не хотело оставаться слепым и глухим; оно нетерпеливо тормошило доставшееся ему тело, поторапливая, требуя скорее вернуться к жизни и снова стать его верным рабом. Киан бредил и стонал, горя в лихорадке, пока на его груди вскипала плоть, а Эйда сидела рядом, не зная, что сделать, как помочь ему и себе, и надо ли кому-то помогать.

— Надо было уйти, — бурчал Ярт, слонявшийся рядом с выражением лица, которое досталось ему от их матери и которое Эйда с детства ненавидела. — Вишь, как он резво очухивается, ничего бы с ним не сталось…

— Если бы мы бросили его там, и он начал бы оживать, тамошнее колдовство могло снова его учуять, — отрывисто сказала она. — И если уж на то пошло, Ярт, ты говорил, что это безопасно. Что твой друг примет с распростёртыми объятиями двух еретиков. — Последние слова она произнесла, жёстко усмехнувшись, и Ярт в замешательстве потупился.

— Так и есть… просто… это, должно быть, от того, что на нас его метка! — Он обвиняюще ткнул пальцем в сторону лежащего без сознания Клирика. — Эти ублюдки только и думают, как бы прижать мэтра Кмарра — он-то ведь знает, как их одолеть! Недаром укрылся за пустошами. Ну и понятно, он поставил ловушки на обличников — потому-то им к нему хода и нет!

— Если он знает, как их одолеть, то почему же сидит за пустошами? — задала Эйда вопрос, который пришёл ей в голову только теперь и который следовало задать, лишь только Ярт подал эту безумную идею. Тут Ярт начал втолковывать ей что-то относительно свойственной всем чародеям нелюдимости, но Эйда больше не слушала. Киан глубоко и ровно дышал во сне. Она отёрла его лицо обрывком собственной юбки, смоченным водой из ручья, смыла грязь, сажу и кровь, и, ей казалось, эту липкую насмешливую холодность тоже смыла. Ей так хотелось верить, что это можно просто смыть.

— Признаюсь, я сглупил, решив идти через пустоши, — признался наконец Ярт, не замечая, что она его почти не слушает. — К Кмарру это самый прямой путь, вот он и понаставил там ловушек — мышь не проскочит. Но если обогнуть холмы и зайти севернее, с болот, то…

— Шёл бы ты, Ярт, поискал мою кобылу, — перебила его Эйда. — Да и свою заодно — вдруг отыщешь. Небось всё бегают по пустоши, бедняги. А не отыщешь, так хоть поесть раздобудь. И принеси ещё воды.

Ярт обиженно насупился и ушёл, бормоча под нос, что она никогда его как следует не понимала. Эйда убрала влажные от пота пряди со лба Киана. Когда он числился бастианским стражником, то, согласно уставу, брил голову, так что она могла лишь мечтать о том, чтобы запустить пальцы в его волосы. Теперь, подумала Эйда Овейна, я могу это сделать.

— Почему ты всё ещё здесь?

Она вздрогнула и выронила его прядь, обнаружив, что он открыл глаза и смотрит на неё.

— Почему ты не ушла?

— Киан…

— Слушай! — Она чуть не вскрикнула, когда он схватил её запястье — ну да, конечно, он всегда был резок и груб, но не с ней, с ней он таким никогда не был… — Слушай, у вас времени почти не осталось. Сейчас уже ночь? — спросил он так, будто не видел.

— Да. Да, ночь. Киан, я…

— Я его не чувствую. Но оно уже близко, совсем близко, Эйда. Оно уже теперь может тебя учуять, хоть и не может пока ломать твою волю. Бери брата и беги, немедленно беги от…

— Я не могу, — беспомощно сказала она.

Он осёкся, и какое-то время она смотрела на его лицо. Оно как будто загрубело, очерствело, губы сжаты плотно и сурово, брови нахмурены — мой Киан, думает Эйда, это мой Киан, мой доблестный стражник Тамаль, который, подумать только, выиграл меня в карты у моего жениха, лейтенанта Тигилла, семь лет назад и…

— Они ведь сожгут вас, дурочка, — сказал Киан. — И тебя, и Ярта… сожгут. А перед тем будут пытать… так, что вы станете мечтать о костре. Я же знаю, как это бывает, я…

Он умолк, закрыл глаза. Его горло вздрагивало, будто он пытался сглотнуть и не мог. Эйда опустила взгляд и провела кончиками пальцев по неровной пока ещё, бугристой мешанине сине-багровых линий, вздымавшейся на левой стороне его груди.

— Зачем? — спросила она — и подумала: как странно, что за все семь лет у неё не было возможности задать ему этот простой вопрос. — Зачем ты сделал это с собой?

Он молчал так долго, что она перестала ждать ответ. А потом сказал:

— Я хотел, чтобы ты мной гордилась.

Сперва Эйде казалось, что она рассмеётся. Ей очень хотелось рассмеяться. Но она знала, что если начнёт, то не сможет остановиться, а ей не хотелось, чтобы он видел её в истерике. Он прощал ей вспышки ярости и, пожалуй, даже именно за них её любил — за то, что она не стеснялась их, не стеснялась его и себя. Ей не хотелось выглядеть перед ним обычной женщиной, слабой, глупой, испуганной женщиной. Не надо истерик, сказала себе Эйда Овейна и ответила очень тихо:

— Глупый ты мой… я и так тобой гордилась.

Он искоса посмотрел на неё, словно решил, что она опять над ним смеётся — прежде она делала это так часто! И было в его взгляде, во взгляде серо-стальных глаз взрослого сильного мужчины нечто настолько по-детски робкое и недоверчивое, что ей захотелось всё же расхохотаться вслух, обнять его, прижаться щекой к его груди и…

…и чувствовать, собственной кожей чувствовать, как дрожит и шевелится, оживая, Обличье, которое он обречён носить.

— Дурак. Самодовольный дурак, — прошептала Эйда.

Он не стал спорить, только вздохнул и коснулся её запястья, там, где синели пугающие изломанные линии. Эйда посмотрела на них — впервые за много часов — и увидела, что они вновь стали яркими и переливаются едва уловимым голубоватым блеском.

— Его нельзя убить, — глухо сказал Киан. — И я… я не могу его одолеть. Я пробовал много раз… никак не могу. Но, может быть… Эйда…

— Да?..

— Может быть, его можно обмануть.

Она долго молчала, ожидая, что он закончит. Потом спросила:

— Как?

— Я не знаю. Ты… может, ты сама поймёшь. Ты ведь всё-таки женщина, — добавил он, будто извиняясь — неожиданно мягким, вкрадчивым голосом. Ласковым голосом Клирика, слуги Бога Кричащего. Эйда резко отпустила его руку и выпрямилась. Обличье возвращалось: его тонкие черты уже проступали на восстановленной плоти. Сколько раз оно уже возвращалось вот так, мелькнуло у Эйды. Сколько раз он жёг себя, резал, мазал негашеной известью? И всякий раз оно возвращается. К утру, если не посыпать рану солью.

— Эйда!

На сей раз она обернулась на окрик Ярта почти с благодарностью, словно он вырвал её из кошмарного сна. Нерешительно поднялась на ноги, боясь оглянуться и посмотреть на мужчину, лежащего у её ног, — мужчину, которого она всего пять минут назад гладила по волосам.

Ярт бежал к ней, ведя в поводу её кобылу.

— Ну, довольно! — крикнул он. — Ничего с ним теперь тут не случится, едем, пока не…

— Боюсь, что уже слишком поздно, малыш, — насмешливо сказал Клирик Киан у неё за спиной.

Он и вправду хотел, чтобы она им гордилась.

Ну в самом деле, кто он — и кто она? Дочь Сандро Овейна, уважаемого горожанина, богача, образованного человека, в доме которого бывают учёные люди, — и единственного сына своего, Ярта, он собирается со временем отправить в Лосуэллский университет. А Киан и читать-то едва умеет, по складам — мать когда-то потратила на занятия с сыном часть времени, украденного у домашних дел, за что отец порол её, справедливо полагая, что его оболтусу грамота ни к чему. Всё, на что мог рассчитывать Киан, — это крестьянский плуг или незавидная доля наёмного солдата. Но ему повезло, и уже в девятнадцать лет он получил пост городского стражника. Как он кичился этим! Получив форменную кольчугу и коричневый плащ с городским гербом, выряжался в них и вечерами вышагивал по бастианской мостовой, красуясь перед местными кумушками, а те так руками и всплёскивали, высунувшись по пояс из распахнутых окон, да строили глазки юному стражнику. У него сразу появилась куча новых друзей, в основном по пирушкам и картёжницким поединкам. С одним из них, лейтенантом Тигиллом, Киан надрался однажды так сильно, что ненароком выиграл у него в карты невесту — прелестную, богатую Эйду Овейну. Больше того — Тигилл был в тот день достаточно пьян, чтобы потащить Киана знакомиться с наречённой. Впрочем, объясняться предоставил Киану, так как сам уже совершенно не вязал лыка. Киан сам толком не помнил, как очутился под недоумённым взглядом красавицы Эйды. Запинаясь, попытался оправдать случившееся, получил пощёчину — и немедленно влюбился. По иронии судьбы всего через месяц после этого события Киан дрался на дуэли с тем самым лейтенантом Тигиллом, отстаивая честь Эйды Овейны — ибо наглый лейтенантишка заявил, что не больно уж хороша эта Овейна, такую в карты и проиграть не жаль, и выиграть — невелико счастье. За свои слова Тигилл расплатился рубленой раной через всё лицо, и с этой меткой в память об Эйде Овейне ему предстояло прожить остаток своих дней. Он был первым, но далеко не последним, с кем Киан дрался за неё — и из-за неё. Она была от природы кокетлива, любила мужское внимание и совершенно не щадила самолюбие Киана; а он был зверски ревнив, вспыльчив и вечно искал повод для драки. Ему нравилось, что она вынуждает его драться. Только так он мог доказать, что действительно её достоин. И доказывал столь рьяно и столь успешно, что вскоре даже её отец сменил гнев на милость и благословил их будущий союз. Они должны были пожениться в начале осени, и тогда же Киан втайне надеялся получить сержантский плащ. Но вместо него накидку с серебряным обшлагом надел Маргель, его друг и собрат по караулу. Эйда говорила, что ничего страшного не произошло, но Киан лишь зло отмахивался. Ей было не понять. Не понять — а он не мог и не собирался объяснять ей, как унизительно для него принимать подачки от её отца — ибо то, что именно он взял на себя расходы по свадьбе и уже купил для наречённых домик в пригороде Бастианы, казалось Киану не чем иным, как подачкой. Но что он сам мог предложить ей, будучи доблестным, но скромным и не особенно смышлёным городским стражником?.. То, что она любит его вовсе не за положение и даже не за доблесть, не приходило ему в голову. Он знал лишь, что хочет, чтобы она гордилась им. Просто — чтобы гордилась, и он бы с честью нёс её гордость и её любовь.

Так всё это начиналось. И вот как теперь заканчивалось. Через семь лет, на границе Рокатанской пустоши.

Ярт Овейн попятился, когда Киан встал и отбросил плащ, которым Эйда укрыла его, пока он горел в лихорадке. Он был ещё бледен, но на ногах стоял твёрдо, и лёгкая улыбка раздвинула обветренные губы. Чудовищный лик Обличья мерно пульсировал на обнажённой груди Киана. Синие веки поднялись, и глаза без цвета и выражения смотрели на Ярта.

— Подойди.

Он не хотел, но ноги, деревянно переступая, понесли его к Обличью, которое его призывало. Оказавшись рядом, Ярт потупился, словно нашкодивший школяр в ожидании отцовской выволочки. Взгляд Эйды в панике метался от брата к обличнику и обратно. Клирик Киан сладко улыбался.

— Так, значит, — сказал он негромким, чуть хрипловатым голосом, от которого кровь у Ярта Овейна застыла в жилах, — значит, ты, Ярт, повёл сестру к старому чародею Кмарру? Думал, он снимет с вас это? — Он выбросил вперёд свою сильную смуглую руку и ухватил Ярта за запястье. Что-то коротко хрустнуло. Ярт взвыл и скорчился, повиснув на руке Клирика.

— Не надо! — вскрикнула Эйда и кинулась к ним. Киан, не оборачиваясь, отбросил её в сторону — небрежным движением, почти не причинив боли.

— Я тебе новость скажу, господин еретик. Старый пройдоха Кмарр и сам заклеймён, потому и боится нос сунуть за пустоши. Иначе хозяин почует его и сможет им повелевать. Как я сейчас могу повелевать тобой. На колени.

— Не надо, Киан. — Эйда плакала, сжавшись на земле и обхватив дрожащие плечи руками. Ярт медленно опустился на колени. Он придерживал вывернутую руку, его взгляд плыл, словно он был вусмерть пьян. Клирик Киан обхватил его подбородок раскрытой ладонью, какое-то время смотрел на него. Потом раздельно сказал:

— Богу Кричащему не угоден ни лжец, ни трус, ни отступник, — и, коротко замахнувшись, ударил его кулаком в лицо.

Ярт упал в траву, сглатывая хлынувшую носом кровь. Киан отступил на шаг и ударил его в печень носком сапога. Потом ещё раз, туда, где селезёнка. И напоследок, вцепившись Ярту в волосы и приподняв, кулаком под дых. Он был городским стражником и часто разнимал пьяные драки. Он умел бить.

— Нет! Киан, прекрати! Пожалуйста! Перестань, Киан! — Эйда кричала и звала его по имени, будто надеялась, надеялась… на что надеялась?

— Она хочет жалости, — сказало Обличье, пульсировавшее на его тяжело вздымающейся груди. — Она ждёт жалости. Не дай ей жалости, Клирик. Удиви её.

Киан остановился, сжимая и разжимая окровавленный кулак. Ярт скрючился на земле, каждый его вздох был похож на всхлип. Киан почувствовал, как что-то тянет его сзади — почти как несколько дней тому в придорожном овраге, где бестолковый студиозус вцепился ему в плащ, пытаясь стащить с коня. Но на сей раз это был не студиозус, это была она. Эйда. Держала его за сапог, стоя на коленях в грязи, и плакала, подняв к нему вымазанное в слезах лицо. Косы совсем расплелись и рассыпались по плечам, платье изодрано, цвет наполовину сгоревшего плаща уже и не вспомнить. И почему тогда, в Айлаэне, ему почудилось, будто она всё ещё красива?

— Киан, нет… Прошу, перестань. Пожалуйста, не бей его, Киан…

— Кричи, — приказал он.

Она моргнула.

— Что?..

— Кричи. Славь Бога, отступница. Славь, пока ещё можешь.

Она всё ещё держала его за сапог, глядя на него расширившимися, остановившимися глазами с маленького худого лица. Потом зажмурилась. Откинула голову назад, так, что кожа натянулась на горле. И закричала. И кричала, кричала, кричала, всё громче и громче, вкладывая в крик столько муки, что птицы умолкли в ветвях.

Когда она охрипла, сорвала голос и смолкла, Киан слегка пошевелился, высвобождая ногу. Эйда безвольно осела наземь. Он смотрел, как она подползла к своему брату и обняла его, гладя по голове, всхлипывая с ним почти в унисон. Смотрел, и Обличье жарко, яростно, до боли дрожало и корчилось там, где у него когда-то было сердце.

— И отступник восславит Кричащего, и торжество Божье грядёт, — сказало Обличье голосом Киана.

И добавило — так, что мог слышать он один: «Ты понял, Клирик? Теперь можешь идти и смыть с себя грязную кровь еретика. И не вздумай повторять то, что ты пытался сделать, пока меня не было. Не серди меня больше».

Зиграт — город маленький, но всё же побольше и побогаче Айлаэна. И люди там, как легко догадаться, подозрительнее и злее. Но также — и искушённее: многое слышали, многое и сами повидали. Недобрый город Зиграт, ох недобрый, ох и буйные, мятежные головы у его обитателей, ох и часто же по мощенным досками зигратским улицам вихрем проносятся Стражи в алых плащах, да и улыбчивые, неразговорчивые Клирики в низко надвинутых на глаза капюшонах — не такая уж редкость. Потому никто особенно не удивляется и не задаёт вопросов, когда в город входят трое: прихрамывающий юнец с побитым лицом и затравленным взглядом; поддерживающая его на ходу простоволосая женщина в отрепьях, бывших когда-то богатым платьем; и с ними, верхом на игреневой лошади — мужчина с бесцветными льдинками вместо глаз и синим ликом вместо сердца. Клирик ведёт своих жертв в Бастиану — зрелище любопытное, но не настолько, чтоб рисковать ради него головой. Поэтому когда трое проходят по улицам, двери и ставни закрываются. Не слишком поспешно, с нарочитой даже ленцой — так, мол, вот просто решили ставенки прикрыть, а вы, добрые люди, тут вовсе ни при чём. А когда прикроют, прильнут к щёлке и проводят взглядом женщину, потому что до сих пор она красива, и будет красива, должно быть, до самого костра, и люди смотрят на неё, и им жалко.

Вроде бы и отличается недобрый Зиграт от доброго Айлаэна, а, поди ж ты, на деле-то — всюду одно и то же.

В Зиграте Клирик Киан именем Святейших Отцов потребовал лошадей — и получил их. Не самых резвых, но свежих и откормленных, и это, к вящей радости городского конюшего, вполне устроило Клирика. Денег с него, конечно, брать не желали, но он заплатил — он всегда платил, если мог себе это позволить.

— Тщеславие — грех перед Богом Кричащим, — сказало Обличье.

Эйда слышала, как оно это сказало. Иногда она слышала голос этой твари — быть может, потому, что носила в своём теле её отродье. И всякий раз ей казалось, будто уши ей заливает клейкий кисель, так что дурнота подкатывала к горлу. Но Киан, похоже, не чувствовал дурноты. Он лишь сдержанно улыбнулся той самой улыбкой, которую уже Эйда научилась страшиться. И отсыпал побледневшему конюху золото. Он всегда платил золотом.

Они провели ночь в Зиграте и утром двинулись дальше; теперь все трое — верхом, но это никому не принесло облегчения. Ярт плёлся в хвосте и громко постанывал, заваливаясь на левый бок. На рёбрах у него налился синевой громадный кровоподтёк, к которому он не мог даже прикасаться. Эйда боялась, что вчера Киан ударил его слишком сильно. И ещё она боялась, что он может ударить снова. Он всегда это мог, она знала, но прежде он себя сдерживал, если противник не мог ответить — сдерживал, даже если был очень зол. Но то было давно. То был другой Киан.