Помоги проекту - поделись книгой:
— Они меня не посылали, — ответил он наконец без нерешительности и смущения. Он знал, что она спросит об этом; Обличье сказало ему. — Я сам вызвался для выполнения этой миссии. Сперва Святейшие Отцы доверили её Клирику Эндру, но я попросил, и её препоручили мне.
Она, казалось, онемела — или вовсе не знала, что на это сказать. Потом только и выговорила:
— Почему?
Он мог ответить ей, но зачем? Она всё равно не поняла бы, да и ни к чему был этот разговор. Киан вытер руки о мокрую траву.
— Друзья твоего брата, с которыми он бражничал и богохульствовал в тавернах, — сказал он, — и которых ты принимала в своём доме… это те, кто был с ним на дороге? Ярт? Это были они?
Парнишка вызывающе засопел: не буду, мол, говорить с тобой, проклятый инквизитор! Киан улыбнулся краешком губ. Он не был инквизитором — и пройдёт ещё немало лет смиренного и ретивного служения Богу Кричащему, прежде чем ему доверят таинство обращения отступников. Пока же он делал лишь то, для чего был призван — вёл их туда, где им даруют спасение.
— Ярт? — повторил Киан по-прежнему мягко, но чуть более настойчиво. Обличье на его груди сонно вздрогнуло, послало волну крови к сердцу. Ярт тоже вздрогнул, так сильно, что Эйда разжала руки и отпустила его.
— Не все, — неохотно ответил мальчишка. — Только… только двое. Остальные… ну, они…
— Я не прошу тебя отвечать, где они. Рассказывать это ты будешь не мне. Но я хотел удостовериться, что не совершил преступления, покарав их прежде воли Кричащего. Хорошо. Спасибо, ты снял камень с моей души.
— Они будут пытать нас? — спросила Эйда. Спокойно спросила, безо всякого выражения.
— Конечно, — так же спокойно ответил Киан.
— А если… если мы…
— Да что бы мы им ни сказали, Эйда! — воскликнул Ярт, теперь уже не с истеричной злобой, как прежде, а с отчаянной, залихватской бравадой. — Я-то ничего не скажу, увидишь, но пусть бы всё рассказал, словечко в словечко выложил все разговоры, что мы вели в университете, — им всё будет мало. Они думают, что у человека язык развязывается только на дыбе. Они не верят в добрую волю и слов-то таких не знают, им бы всё только жечь и убивать!
Киан ничего не сказал. Самое удивительное, что мальчик говорил правду. Но он не понимал этой правды. Он не знал, что крик угоден Богу, ибо чтит Голос его, но не всякие крики суть Голос Божий, и не каждый умеет кричать. Святейшие Отцы учат этому. Учат терпеливо. И Киан верил, что в последнем крике, который исторгнется из глотки этого заносчивого петушка, прозвучит долгожданное понимание.
— Давайте поспим, — предложил он. — Завтра выйдем на пустошь, там дорога будет трудной.
Мальчишка снова выкрикнул что-то оскорбительное, Эйда снова промолчала. Киан завернулся в плащ и безмятежно уснул. Обличье сонно пульсировало на его груди.
Проснись! Проснись! Проснись! Проснись! Проснись!!!
Он проснулся, но слишком поздно. Не сразу понял отчего: обычно его сон был чуток, и это делало его хорошим стражником в те времена, когда на левой стороне его груди ещё не появилось татуировки. Но на сей раз он не смог проснуться, когда следовало. Слышал предостерегающий крик Обличья, бившийся внутри его мозга, но проснуться не мог. Что-то мешало. Лишь когда Киан открыл глаза и ощутил острую вспышку боли в виске, он понял, что это был не сон, а беспамятство. Кто-то ударил его по голове, пока он спал. Но и там, в вязкой цепкой тьме, он слышал Обличье и видел его. Он всегда видел его, даже во тьме.
Видел, слышал — но не смог вовремя ответить на зов.
Он успел заметить над собой перекошенное от страха, но странно сосредоточенное лицо Ярта Овейна — и через мгновение ослеп от боли, по сравнению с которой боль в виске казалась безобидным комариным укусом. Кажется, ему оторвали что-то — руку или ногу? Нет, руки и ноги на месте — на месте и связаны… Но какую-то его часть пытаются от него отсечь, и она жжёт его, так, как жгла бы уже оторванная конечность, когда мерещится, будто она всё ещё при тебе и так болит…
А хуже всего было то, что он знал это чувство. Знал эту боль.
— Ярт. — Голос Эйды звучал издалека, дрожа и колеблясь, как предрассветный сон, который невозможно уловить, как ни старайся. — Ярт, ну что?.. Что?..
Киан застонал. Стон получился сдержанным и негромким. Он постарался дышать ровнее. Он должен был успокоиться.
— Ну что там, Ярт? Что?..
— Да не знаю я! — с отчаянием выкрикнул студиозус, и Киан очнулся окончательно.
Он лежал на земле, на спине, давя тяжестью собственного тела на скрученные руки, голый по пояс, и мокрая трава холодила его лопатки. Овейны стояли над ним на коленях, глядя расширившимися, остановившимися от напряжения глазами — не на него. На его Обличье. О Боже Кричащий, так вот что так болит, понял наконец Киан. Вот что они пытались сделать!
Он почувствовал холод. Звенящий, вымораживающий душу холод беспредельной ярости.
Они раздели его, и теперь всё Обличье было на виду, открытое воздуху и ветру. Небольшое, с половину ладони, не понять, мужское или женское лицо с опущенными синими веками, с плотно сжатыми синими губами выделялось на смуглой Киановой коже. Тонкие линии отливали то голубизной, то багрянцем и, казалось, поблескивали в темноте. «Хотел бы я знать, красиво ли оно», — мелькнула у Киана неуместная мысль, и он ощутил мимолётный укол зависти, какой испытывал изредка, думая об этом. Ярт и Эйда Овейны смотрели на Обличье так, как могли смотреть лишь те, кто не носит его на себе, и видели его таким, каким никогда не видел его Киан. Он-то мог лишь опустить голову и увидеть Обличье наоборот, подбородком вверх, вытянутыми уголками закрытых глаз вниз — или в зеркале, но тогда казалось, будто оно с правой стороны груди, а не на сердце. Носящий Обличье — единственный, кому вовек не дано увидеть истинное его лицо. И потому-то он единственный, кому неведом страх, который чувствуют прочие, когда оно открывает глаза.
«Открой глаза, — мысленно взмолился Киан, — открой же глаза и скажи им…»
Оно не могло.
Они замазали ему глаза смолой.
— Мы можем идти? — Эйда шептала, кажется, больше от страха, чем от нежелания привлечь внимание Киана. — Оно теперь не…
— Я не знаю, — повторил Ярт. Его руки, перемазанные в чёрном и липком, мелко дрожали. — Я не… проклятие! Он очнулся!
Мальчишка принялся дико озираться, ища что-то, потом схватил с земли и занёс над головой камень. Киан ощутил лёгкий удар в висок изнутри — Обличье ослепло, но не онемело, нет, — и понял, что именно этот булыжник едва не проломил ему голову. Он сжался, рванулся и одним движением перекатился по земле в сторону, так что камень с размаху вмялся в податливую влажную землю.
— Перестань! Нет! — Эйда схватила брата за руку. — Ты же обещал мне! Ты говорил, что сможешь…
— Я говорил, что попробую! — заорал в ответ Ярт — и вырвал рукав из её пальцев. — Чья жизнь тебе в конце концов дороже, его или наша?!
Она села на пятки, бледная, с упавшим на спину капюшоном и растрёпанными прядями, выбившимися из кос. Киан осторожно пошевелился. Руки и ноги были стянуты не очень крепко; он не сомневался, что сможет освободиться, но на это уйдёт время. Он всё ещё чувствовал ярость — и боль, боль части его тела, нет, части
— Вы глупцы, — хрипло сказал он. — Вы не знаете, с чем связались.
В глазах Эйды плескался ужас.
— Ярт, ты говорил, что сосновая смола…
— Сосновая смола с мумиё, — отрывисто закончил тот, сжимая и разжимая кулаки. — Или хотя бы с молотыми костьми. Ну нету у меня мумиё! И кости только заячьи, а если б и были человечьи, всё равно нет ступки, чтобы их растереть. И к тому же… к тому же я никогда этого сам не делал. И не видел даже, как это… Мне рассказывали, — неловко закончил он и заломил пальцы — беспомощным, женским жестом.
Киан почувствовал, что улыбается. Это была та самая улыбка, от которой пели птицы в душе трактирщика Алько по прозвищу Шиповник. Других улыбок не осталось у того, кто звался когда-то Кианом Тамалем.
— А ещё дёготь, — сказал он. — Дёготь даже лучше смолы. Но непременно с примесью из тёртого бараньего рога и мочи того, кто носит Обличье. Или же взять женской месячной крови и добавить к ней мандрагорного корня и негашеной извести. И замазать Обличью не только глаза, но также ноздри и губы.
— Я… я про это слышал, — пробормотал Ярт, похоже, совершенно сбитый с толку. — Но говорят, что смола…
— А лучше всего, — спокойно добавил Киан, — выжечь. Прижать к груди обличника головню и держать, пока кожа не обуглится и не сползёт клочьями. Или надрезать и ободрать, непременно до самого мяса. Так, говорят, надёжнее всего.
Эйда молчала, сидя на пятках и спрятав лицо в ладонях. У Ярта Овейна дрожали губы. И тут он впервые удивил Киана, медленно вытянув из-за пояса и оголив кинжал — тот самый, который Клирик отобрал у него при аресте.
— Думаешь, сможешь? — поинтересовался Киан.
Мальчишка сглотнул. Ещё вчера, в том овражке у дороги, Киан с первого взгляда понял, что он сроду никого не убивал. И дружки его тоже — наибольшее, на что они способны, это пьяная драка в таверне. Чтобы сделать то, что Ярт хотел сделать, нужно было быть иным. Нужно было быть Кианом Тамалем. Хотя бы.
Он был им когда-то.
— Что, малыш, в штаны наложил? — спросил Киан и увидел, как вздрогнула Эйда. Увидел — странное дело, — как просветлело, разгладилось её осунувшееся лицо. Как будто в ней вдруг проснулась надежда. Надежда, что он…
Клирик Киан повёл подбородком из стороны в сторону. И в его льдисто-серых мёртвых глазах скользнула лёгкая горечь насмешки.
— Ты не сможешь, парень. Но не огорчайся. Это всё равно не поможет. Ни смола не поможет, ни дёготь с женскими кровями, ни горящая головня.
— Врёшь, — с вызовом вскинулся Ярт. — Ты нарочно врёшь, ты…
— Неужели ты думаешь, — сказал Киан мягко, — что я не пытался?
Погода стояла всё ещё пасмурная, небо заволокло, и трудно было определить, рассвело ли уже или заря только занимается. Рассвет больше походил на сумерки, и листва в неверном блеклом свету казалась серой. Трое людей, один из которых был связан, другой сжимал кинжал, а третья стояла в траве на коленях, будто собираясь молиться, молчали очень долго.
Ярт стиснул пальцы крепче, словно веля крови возобновить бег по жилам.
— Тогда придётся его всё же убить, Эйда.
— Нет.
— Это единственный путь. Если… если это правда, то…
— Нет! — Она не встала с земли, и взгляд её, коленопреклонённой, был ещё более тяжек, чем если бы она смотрела на него, стоя во весь рост. — Ты обещал мне!
«Она любит тебя, — сказало Обличье. — Она всё ещё любит тебя и больше не ждёт жалости, теперь она сама — жалость. Пользуйся этим, Клирик».
«Любит?» — подумал Киан. Обличье никогда не лжёт и не ошибается. Он это знал. Но всё же переспросил, и в молчании Обличья прозвучал упрёк за то, что он так и не научился доверять до конца.
Эйда шатко встала, подошла к Ярту и взяла его за руку — нетерпимым хозяйским жестом старшей сестры, непоседливый братишка которой заигрался так, что и не дозовёшься. Он вскинул на неё обиженный и робкий взгляд, и Киан внезапно вспомнил его — он видел, как Ярт вот так смотрел на неё много лет назад, когда был малышом, когда не соблазнился ещё учёным зломудрствованием и не помышлял о богохульных речах в тавернах, где так много жадных ушей.
Это было первым, что он вспомнил о них. О них и о себе. Нет, не о себе. О Киане Тамале.
«Что со мной?» — подумал он, внезапно ослабев от страха и закрыв глаза. Но он знал что: они ослепили его Обличье. Ненадолго, но ослепили. И он словно ослеп сам, потому что так привык за семь лет смотреть на мир его глазами. Как такое вообще могло случиться, внезапно спросил себя Киан. Почему он не почуял сразу, как мальчишка подбирается к нему с валуном в кулаке? Прежде с ним такого никогда не случалось…
«Ты знаешь отчего, Клирик, — сказало Обличье с упрёком, который он вполне заслужил. — Тебе не следовало идти одному за этой женщиной. Женщина слепит хуже солнца, хуже смолы. Помни об этом впредь».
Он услышал, как Эйда шепчет брату: «Идём», и как они седлают коней и уезжают. Они забрали его жеребца, преданного слугу его Обличья, который теперь мог противиться зову — так же, как и они. Синие ленты на их коже поблекли и будто стёрлись, словно старые, давно выцветшие татуировки.
Но не исчезли. Никуда не исчезли.
Прежде чем пустить лошадь вскачь, Эйда обернулась через плечо. Киан посмотрел ей в лицо спокойным, непроницаемым взглядом. Она отвернулась.
Он нащупал узел на руках ещё до того, как низкая пелена пыли, поднятая копытами лошадей, осела наземь под тяжестью воздуха, набухавшего влагой в преддверии нового дождя.
Рокатанская пустошь лежала перед ним лоскутным одеялом, куцым и лысым, лишь редкие пучки сухой травы вылезали из расползавшихся швов. Недавняя гроза прибила пыль, что висела над пустошью извечной колеблющейся дымкой. Тощее деревце, примостившееся у дороги, сожгло молнией, и оно стояло там теперь, чёрное и сгорбившееся, будто тело еретика, показательно посаженное на кол у перекрёстка.
— Ищи, — сказал Киан. Плащ, сброшенный с плеч, валялся на земле, горячий ветер с пустоши обжигал истерзанную грудь. У него не было времени искать иные средства, и он отскоблил смолу с груди лезвием ножа. Кровь запеклась на Обличье, и ему всё ещё было трудно поднимать свои синие веки. Возможно, оно даже испытывало боль. Киан никогда его об этом не спрашивал. Он мог спрашивать лишь о том, что было важно для выполнения миссии. И он повторил:
— Ищи.
Ярт Овейн назвал его псом. Его часто так называли. Цепной пёс Святейших Отцов. Те, кто говорил так, сами не знали, насколько правы. Пёс — тот, кто умеет искать. Искать и сторожить.
Они успели уйти довольно далеко за те несколько часов, что понадобились Обличью для полного восстановления. Киан был неприятно поражён тем, насколько далеко. С такого расстояния он уже не мог до них дозваться — ни до них, ни до своего жеребца. Синие змейки, прочертившие узоры у них под кожей («обличьево отродье», как их однажды назвал прожженный еретик, арестованный Кианом, — тоже, к слову, студиозус; это звучало грубо, но смысл отображало столь точно, что Киан и сам стал их так называть — про себя, конечно), синие змейки эти были всего лишь бездумной и бессловесной малышнёй, тенью Обличья, его памятью, и подчинялись воле породителя, лишь пока находились с ним рядом. Обычно большего и не требовалось — Клирику довольно повиновения арестантов, чтобы препроводить их к Святейшим Отцам. Потом, после допросов, перед казнью, им отрубят руки по запястье, и он сможет забрать змеек обратно, для следующего похода. Но если они пробудут в плоти еретиков и вдали от Обличья слишком долго, то могут погибнуть. Киан не хотел этого: он был ревностным слугой Кричащего и любил делать свою работу чисто.
— Ищи, — повторил он снова. Обличье зашевелилось под его кожей, привычно ударило волной крови по сердцу, потом ещё и ещё раз. Оно искало.
— Дурная земля, — сказало оно наконец. — Дурное место.
— Я знаю, — пробормотал Киан, оглядывая пустошь.
— Дурная земля притягивает дурное. Они там, на северной оконечности, меж лесом и холмом. Едут спешно, но кони упрямятся.
Киан удовлетворенно кивнул. Он не стал добывать себе новую лошадь, ибо знал, чего стоит провести неподготовленное животное по Рокатанской пустоши — намаешься так, что проще уж пешком. Если бы всё шло по-прежнему, он бы обогнул это место. Крюк отнял бы лишний день пути, но оно того стоило.
— Дурное место. — Голос Обличья в нём звучал настойчивым, низким шипением, будто повторяя то, что он никак не хотел понять. — Дурное, дурное место. Дурное притягивает.
И тогда Киан понял. Конечно. Они пошли через пустоши не просто так — Эйда знает эти места, и не столь она глупа, чтобы рисковать встречей с волками или тварями похуже волков. Это Ярт потащил её туда.
— Напрямик, — сказало Обличье нараспев, тоненьким голосом, глумливо, но очень узнаваемо. — Напрямик пойдём, Эйда, я знаю, что говорю! Он поможет нам. Я к нему так и так собирался, попозже… мы с Гунсом и Лориком собирались… он нам поможет, вот увидишь!
— Так и так собирался, — повторил Киан и покачал головой. — До чего же глуп мальчишка.
Левая сторона груди садняще заныла, и он с силой растёр её ладонью, не обращая внимания на боль в порезах. Хмурясь, Киан смотрел через пустошь на далёкую ниточку дороги, овивавшей холм у самого горизонта. По ней почти никто не ходит, дорога непроезжая, но ведёт прямиком через лес — там-то они и прошли. Весь вопрос теперь в том, успеет ли он нагнать их прежде, чем они попадут в первую из Кмарровых ловушек.
Киан не стал размышлять над этим. Просто поднял с земли плащ и, набросив его на левое плечо, пошёл вперёд.
Он не успел. Знал, что не успеет. Обличье сказало ему ещё прежде, чем он завидел сполохи огня и почувствовал горький, густой запах дыма.
— Мы опоздали, — сказало оно, и тогда Киан ускорил шаг, обогнул склон холма и оказался перед стеной огня.
Стена была круглой. Она уходила в крутую спираль из центра, в котором стояли брат и сестра Овейны — и билась в корчах охваченная пламенем лошадь Киана. Кобыла Эйды бегала кругами в стороне от огня, ржала жалобно и испуганно. Лошади Ярта видно не было. Мальчишка Овейн, позеленев от напряжения, держал перед собой вытянутые руки, сцепленные в замок, и сорванным голосом выкрикивал что-то слово за словом, не умолкая ни на миг. Эйда стояла у него за спиной, обхватив руками за пояс и ткнувшись лицом ему в плечо. Косы её разлетелись по спине, кончики волос и подол обгорели, плащ теперь вместо серебряной тесьмы был оторочен широкой подпалиной. Надо же, подумал Киан удивлённо, мальчишка в самом деле немного колдун — сумел выставить защиту, и гляди ж ты, держится. Но надолго его не хватит. Он и выставить-то её успел лишь потому, что жеребец Киана носит клеймо Обличья уже третий год. Ловушка Кмарра, приготовленная для обличников, сразу почуяла его и накинулась сперва на лошадь, а потом уж заметила остальных. Если бы Киан шёл с ними, она первым делом вцепилась бы в него. А они успели бы отбежать и смотрели бы теперь, как он корчится, сгорая заживо.
И в этом, возможно, была бы своеобразная справедливость, подумал Клирик Киан, коротко и сухо улыбаясь, и сбросил плащ.
— Ярт! — крикнул он во всю мощь своих лёгких, перекрывая треск пламени, вой ветра, ошалелое ржание умирающего коня и надрывные крики самого студиозуса. Тот дёрнулся, обернулся — и Эйда тоже обернулась. Киан вскинул в воздух раскрытые ладони.
— Не шевелись! Стой, как стоишь! Продержись ещё немного! Я иду!
Тот что-то крикнул в ответ, и пульсирующая спираль огня рванулась в центр, но Ярт спохватился и успел снова замкнуть защиту. Через миг он вновь выкрикивал заклинание; его кадык ходил ходуном, по вискам катился крупный пот. Киан подошёл ближе, и его обдало волной жара. Воздух в шаге впереди колебался под ударами пламени, бесновавшегося совсем рядом. Хорошо держит мальчишка, не мог не оценить Киан. Был, похоже, и впрямь старательным учеником своих мракобесов-наставников. И сам стал бы знатным чародеем, если б длинный язык его раньше не сгубил. Киан глубоко вздохнул. Дрожащий над пустошью воздух полнился запахом палёной плоти и обрывками пепла.
Он сделал ещё один шаг вперёд. И сказал:
— Теперь пускай!
Ярт был, похоже, слишком перепуган, чтобы соображать, а уж тем более спорить. Хороший студиозус. Послушный.
Он разомкнул — с видимым трудом — сцепленные в замок руки и умолк.
Поделиться книгой: