Эмма

— Разве дети бывают счастливы, за исключением редких моментов? Впрочем, мне кажется, она была вполне счастлива, пока была с няней Этель Терьер, которую взяли для нее после возвращения семьи в Англию.

— А когда няню рассчитали?

— Я думаю, вы могли бы задать эти вопросы Мартине. В свои одиннадцать лет она в состоянии ответить на них.

Мистер Эллин перестал спрашивать. Нежелание Эммы отвечать само по себе служило достаточным ответом.

— К несчастью, по мере того, как Мартина росла, стало проявляться фамильное сходство. Более всего она напоминала Гая, хотя он был здесь совершенно ни при чем. Ходили разные слухи, мне это известно. Затем, когда Мартине исполнилось пять лет, умер мой отец. Мистер Дирсли, избавившись от гнетущего ужаса перед расследованием, скандалом, наказанием, немедленно стал настаивать на том, чтобы мы во всем признались миссис Чалфонт. Он был уверен в ее мягкосердечии. Дело легко можно будет уладить, считал он, все скоро забудется.

Ни я, ни Гарриет и не думали слушать его. Хотя, если бы можно было возвратить девочку в полной тайне, Гарриет, наверное, согласилась бы. Она уже устала от своей игрушки и готова была расстаться с ней. Но Гарриет знала, что слухи и сплетни будут преследовать ее до конца дней. Она не смогла бы этого вынести. Я тоже. Мы утихомирили мистера Дирсли. Он оставил это… но до поры до времени.

Фамильное сходство становилось все более заметным. Я знала, что обо мне говорят. Годами я не обращала на сплетни внимания, презирала их. За несколько месяцев до смерти Гарриет произошел случай, которого я не в силах объяснить. Однажды во время визита в «Рощу» я оказалась одна в библиотеке, куда зашла для того, чтобы найти лист бумаги и записать один адрес, о котором меня просила Гарриет. Когда я попыталась выдвинуть ящик стола, где, как я знала, лежит бумага, то обнаружила, что он застрял, и его с трудом удалось открыть. Его заклинило, — думаю, совершенно случайно, — несколькими листками исписанной бумаги, завалившимися сзади. Заглянув в них из пустого любопытства, я увидела письмо мисс Крейшоу, которая в старости очень привязалась к мистеру и миссис Дирсли. Вместе с письмом лежали листы, сплошь покрытые росчерками, имитирующими подпись мисс Крейшоу.

Это было подтверждением того, что почти открыто утверждали родственники мисс Крейшоу: мистер Дирсли только что получил в наследство состояние мисс Крейшоу, подделав завещание. Как уже было сказано, я не в силах объяснить, почему я свернула эти листки и спрятала к себе в сумочку. Вероятно, я не столько собиралась причинить вред мистеру Дирсли, сколько хотела запастись оружием, на случай, если он когда-нибудь окажется моим противником.

Дела Дирсли шли все хуже. С одной стороны, кредиторы, во весь голос требующие возвращения денег; с другой — целая армия племянников и племянниц мисс Крейшоу, пытающихся — он прекрасно знал об этом — Подкрепить обвинение в подлоге доказательствами. Верхом всего стала необходимость скрываться, чтобы избежать ареста за долги.

Адвокат мистера Дирсли считал, что лучший выход для него — уехать вместе с женой и ребенком в Америку, где в полной сохранности их дожидались деньги мисс Крейшоу, оставив при этом «Рощу» кредиторам. Мистеру Дирсли очень не хотелось идти на то, что он именовал «изгнанием» и «высылкой». Он не верил, что Крейшоу выиграют дело, и был убежден, что сможет уговорить кредиторов подождать, пока не вернет пропавшее состояние за игорными столами, где — если не говорить о невезении последнего времени — он бывал неизменно удачлив. Как только кредиторы будут удовлетворены, он переведет деньги мисс Крейшоу в Англию и заживет, как раньше, на широкую ногу.

Он всегда был полон надежд. Я не верила — и твердо знаю, что адвокаты не верили тоже! — ни в то, что он в состоянии выиграть дело у Крейшоу, ни в то, что он сумеет уговорить своих кредиторов. Больше того, я была в отчаянии. Я хорошо сознавала, какой вред уже принесли мне сплетни, и ужасалась, предчувствуя, как они могут повредить мне в дальнейшем. Хотя в них не содержалось ни одного правдивого слова, они были не менее опасны, чем правда. Или так мне тогда казалось.

Я решила, что злобные слухи затихнут, если только мне удастся выпроводить Дирсли из Англии. Оказавшись в Америке, они смогут зажить роскошной жизнью и, скорее всего, там останутся. Мартина, надеялась я, выйдет замуж за американца и потеряется из виду. Короче говоря, может возникнуть множество обстоятельств, которые помешают им вернуться. И тогда я решила пустить в ход свое оружие. Уговорившись встретиться, без ведома Гарриет, с мистером Дирсли, я сообщила ему об убийственном для него доказательстве, попавшем в мои руки, которое пригрозила передать в руки Крейшоу, если он вместе с женой и Мартиной не уедет в Америку.

Мистер Дирсли был ошеломлен, потрясен. Разумеется, он горячо отстаивал свою невиновность. Эти листки! — это не больше чем невинная шутка, развлечение для его старой, едва ли не выжившей из ума, приятельницы, которую он думал позабавить, демонстрируя ей, как ловко научился воспроизводить ее почерк. Неужели, спрашивал он, я так глуп, чтобы оставить лежать просто так доказательство преступления? Конечно же, это была только забава. Рассказывал ли он об этом развлечении Гарриет? Зачем? Она сама попросила его занять чем-нибудь мисс Крейшоу на полчаса, пока примеряла манто.

Возможно, он говорил правду — как знать? Тимон Дирсли в самом деле был так беспечен и легкомыслен, что дело могло обстоять именно так. Я поставила одно условие — Гарриет не должна ничего знать о моей угрозе. Нужно было только сказать ей, что он все же принял совет адвоката и собирается эмигрировать в Америку.

Не осмеливаясь противиться мне, он неохотно согласился. Мы договорились, что он будет продолжать скрываться и появится лишь накануне их тайного отъезда. Два особо назойливых кредитора подозревали о намерениях мистера Дирсли и могли бы выдать его остальным кредиторам, если он не расплатится. В результате у него осталось наличных денег в обрез: на проезд в Америку и на необходимые расходы по хозяйству. Взяв с собой часть, чтобы было на что жить, скрываясь эти две недели, он доверил остальные Гарриет до того момента, как тайком вернется в дом накануне отъезда.

Когда он вернулся, чтобы вместе с Гарриет и Мартиной отправиться на корабль, то обнаружил — как, кажется, уже известно всему миру! — что 1 арриет потратила все до последнего фартинга на наряды для себя и Мартины, чтобы во всем великолепии появиться в Нью-Йорке. Ей приходилось платить наличными, потому что никто не давал ей в кредит.

Произошла, сколько я понимаю, бурная сцена, окончившаяся роковым образом. Поскольку я при этом не присутствовала, то не знаю тягостных подробностей; но боюсь, что мистер Дирсли нарушил свое обещание и рассказал Гарриет о том, как я угрожала ему в связи с завещанием мисс Крейшоу. Упреки, даже громкие ссоры из-за ее безрассудных трат случались часто и до этого, но она всегда только смеялась и продолжала поступать по-своему. Однако если она узнала, что я…

Молчание, красноречивое молчание было единственным ответом на прерванную Эммой исповедь. Эмма вопросительно переводила взгляд с одного своего слушателя на другого, словно пыталась удостовериться, знают ли они что-нибудь или не знают о последних минутах жизни ее подруги. В какое-то ужасное мгновение она поняла, что причиной смерти Гарриет и в самом деле послужило нечто более страшное, чем негодование мужа. Никаких внешних проявлений чувств не последовало, побледнеть еще больше Эмма не могла. Голос ее звучал ровно.

— Как можно было ожидать, мистер Дирсли сделал все, чтобы скрыть от всех обстоятельства смерти жены. Только после его отъезда в Америку и мне, и остальным стало известно, что она скончалась от сердечного приступа. Злые языки тут же сочинили историю о бурной ссоре, случившейся между мужем и женой. Но до этой минуты я не знала, что он нарушил данное мне слово.

Я не раз пыталась удержать Гарриет от опрометчивых трат в такой решающий момент, но даже я не сознавала в полной мере, насколько она безрассудна. Услышав от друзей, что мистер Дирсли не знает, к кому обратиться за деньгами, я ссудила его суммой, достаточной для покрытия неотложных расходов. До похорон кредиторы не досаждали ему. Сразу же после похорон мистер Дирсли и Мартина тайком направились в Танпул. Разумеется, он опоздал на корабль, на котором собирался плыть; но ему было известно, что через несколько дней в Танпул зайдет французский корабль.

Я боялась, что он снова начнет уговаривать меня вернуть Мартину матери, и была готова воспротивиться, прибегнув к той же угрозе, что и раньше. Но, казалось, мистер Дирсли был нисколько не против общества Мартины, он даже советовался со мной, какой из сундучков Мартины погрузить в трюм, а какой взять с собой в каюту. Я не была убеждена в том, что он ведет честную игру, хотя и заверила его, что Мартина не будет ему в тягость. Ему только нужно отдать ее в пансион в Нью-Йорке или каком-нибудь другом городе и написать об этом мне. Я возьму на себя ответственность за ее содержание и образование до тех пор, пока она не сможет зарабатывать себе на жизнь. На это предложение он согласился с явной готовностью. У меня не было причин не верить ему, он казался искренне благодарным за оказанную мною денежную помощь, — но в то же время я сочла нужным в последний момент послать на «Пандору» Томаса с подарком для Мартины. Отчет Томаса удовлетворил меня.

Я примерно представляла, сколько пройдет времени, пока мистер Дирсли сообщит мне нужные сведения о пансионе, в который определит Мартину. Письма все не было, и я написала французской фирме, которой принадлежала «Пандора». Мне ответили, что корабль еще не прибыл в порт. Я написала еще и еще раз. Корабль не появился… все еще не появился… к сожалению, он очевидно пропал… он затонул в шторм… спаслись только двое, англичане по фамилии Рейнольдс. Я наконец успокоилась; мою тайну, как я полагала, удалось сохранить. Ничто не мешало мне думать так…

— Даже когда вы встретили — насколько мне известно — девочку, игравшую на морском берегу в Мурланде?

— Я помню этот случай. Да, я была совершенно удовлетворена, когда другая девочка сказала мне, что это ее сестра, Берта Малтреверс. Позже я вспомнила, что одна из сестер миссис Чалфонт замужем за мистером Малтреверсом. Это, как я думала, объясняет сходство.

Ничто меня не беспокоило, пока я случайно не взяла в руки газету, содержавшую статью мистера Уилкокса, — как я узнала из письма миссис Чалфонт, — брата директрисы той школы, куда определили Мартину. Теперь я поняла, что Тимон Дирсли обманул меня. Его благодарность была чистейшей воды притворством. Девять лет он таил злобу против Гарриет и меня — и вот последовала его месть!

Я сразу же начала думать, что можно предпринять. До сих пор Мартина хранила молчание — но сколько оно еще будет длиться? И есть ли способ обеспечить его хотя бы на год или на два? Нет нужды приводить другие причины, по которым я хотела и до сих пор хочу избежать всеобщего порицания. Они известны всем, кто сидит здесь и кто устроил это разбирательство.

Я строила разные планы, но все они были неудачны, пока наконец то, над чем я ломала голову, не разрешилось благодаря прибытию в Бельгию ящиков с древностями из экспедиции Лоуренса. Узнав об этом, я подумала, что теперь можно будет поместить Мартину в сиротский приют в Бельгии. Для этого мне требовалась помощь. Бывшая горничная Гарриет была подходящим человеком, поскольку ей не хотелось, чтобы об ее участии в похищении Мартины стало известно. По слабости здоровья она давно оставила службу и жила с сестрой в Лондоне. Я не предлагала ей принять участие в новом похищении — какая польза нанимать того, кого Мартина легко могла опознать? Но я сочла, что, вероятно, она найдет кого-нибудь, чье содействие можно купить. И оказалась права. Она с готовностью назвала мне женщину, муж и сын которой были отправлены на поселение в Австралию. Эта так называемая миссис Смит рвалась к ним уехать.

— Ты всегда любила дурное общество, — проворчал себе под нос Лоуренс.

— Я сказала дедушке и бабушке, что я собираюсь в Бельгию за «древностями» Лоуренса. Они сильно противились моей поездке, тем более что я только что вернулась из Лондона, где якобы покупала новые платья, а такие траты они не одобряли. Не обращая внимания на упреки стариков, я поехала, но не прямо в Бельгию, а сначала в дом к старинной приятельнице моей бабушки, миссис Лукас, дом которой находится милях в пятнадцати от Клинтон-Сент-Джеймс. Раньше я бывала у нее вместе с бабушкой и теперь время от времени скрашивала себе эти печальные визиты к больной, прося разрешения у кучера дать мне возможность развлечься, правя маленькой закрытой коляской миссис Лукас на проселочных дорогах. Оставив миссис Смит дожидаться, я пришла на конюшню и объяснила кучеру, что, находясь по соседству, я бы очень хотела одолжить у него коляску на целый день. Миссис Лукас был предписан постельный режим, и кучер знал, что коляска не потребуется. Он не видел ничего дурного в том, чтобы дать на время коляску внучке хозяйской приятельницы, которая не раз брала ее раньше, чтобы покатать своих друзей и к тому же готова хорошо заплатить за эту услугу. Я подъехала к месту, где ждала миссис Смит и, переодевшись в платье Лоуренса, отправилась в Клинтон-Сент-Джеймс. Остальное было нетрудно. Я отвезла миссис Смит и Мартину на железнодорожную станцию неподалеку от дома миссис Лукас, оставила их дожидаться поезда и вернулась в конюшню, по дороге вновь переодевшись в свое платье. В Лондон я ехала тем же поездом, но отдельно от Мартины и миссис Смит. После этого случая я стала носить то женское, то мужское платье, какое мне казалось более подходящим. Если бы Мартина не разболелась во время морского переезда, у нее не было бы возможности — а теперь я знаю, что была, — опознать меня.

Оставив ее в монастыре, я попробовала забрать «древности», но мсье Ромэна не было дома, а его слуги отказались отдать собственность Лоуренса без позволения хозяина. Выяснив, что миссис Смит благополучно отбыла в Австралию, я вернулась домой. Вот все, что я должна была рассказать. Но мне хотелось бы узнать, как мистер Эллин обнаружил, что Мартину увезли в Бельгию. Он пробыл в Грейт-Парборо всего одну ночь и, насколько мне известно, не встречался ни с кем из тех, кто знал о моих перемещениях.

У мистера Эллина промелькнуло злое желание сказать ей, что первый ключ к разгадке он получил в зале ожидания в Наксворте, после того, как она сама, высокомерно не считаясь ни с кем, заставила его и его попутчиков провести там около часа. Но его сведения не имели бы никакой ценности без того, что рассказал Гай, — а он не собирался подводить Гая и не хотел рассказывать Эмме, как долго пробыл в Грейт-Парборо. Он промолчал. Августин, оставив вопрос Эммы без внимания, сказал ей:

— Это не имеет отношения к делу. Но прежде чем ты запишешь свое признание, я хочу продолжить расследование. Откуда ты взяла ключ от усыпальницы? Тот самый, что ты бросила в колодец вместе с гробом?

— Если бы я могла воспользоваться твоим ключом, я бы сделала это в первую же ночь своего пребывания здесь. Но он висел у тебя в кабинете, и я не могла унести его оттуда. Поэтому я сделала восковой слепок и поскакала к кузнецу в Шардли. Если бы этот болван не был так страшно медлителен, я бы провела вас всех. Но я получила ключ только сегодня к вечеру.

Мистеру Эллину вспомнилась всадница, исчезнувшая в тумане, и слова, час спустя сказанные Лоуренсом. Как он ни торопился, глаза портрета в библиотеке едва не выполнили своего обещания одолеть его!

Августин принял это объяснение без всяких замечаний. Поднявшись, он положил перед сестрой лист бумаги, ручку и поставил тяжелую чернильницу в виде грифона с высоко поднятой головой и изогнутыми когтями. Потом отрывисто произнес:

— Ты должна написать сейчас два экземпляра своего признания. Пиши как можно более кратко. Достаточно изложить только факты.

Эмма начала писать четким, размашистым почерком. Она писала не задумываясь, не исправляя, слова будто лились из-под ее пера. В стороне Августин с братьями составляли заявление в газету. Краткое и четкое, оно гласило, что Мартина Чалфонт, дочь мистера и миссис Эшли Чалфонт из Груби-Тауэрс, считавшаяся мертворожденной, в действительности была похищена одной знакомой этой семьи, бездетной дамой, страстно желавшей иметь детей. После смерти этой дамы истина была установлена на основании свидетельских показаний, в подлинности которых нельзя усомниться. Окончательным доказательством послужило то, что в детском гробике, открытом в присутствии четырех свидетелей, не было найдено ничего, кроме сохранившихся остатков одежды, в которые была завернута книга, таинственным образом пропавшая из Груби-Тауэрс тогда же, когда родился младенец.

Перо Эммы, скользившее по бумаге с невероятной скоростью, справилось со своей задачей быстрее. Она резко засмеялась, когда Августин показал ей, что написали братья.

— Зачем вы пытаетесь спасти меня? — спросила она. — Это бесполезно — ты же знаешь, что это бесполезно. Все прекрасно поймут, что Гарриет никогда не смогла бы сделать этого без чужой подсказки и помощи, — а кто мог толкнуть ее на это, кроме меня?

— Несомненно, это будет предметом пересудов, — ответил Августин, — но потом пересуды затихнут и забудутся. Они не дойдут до тех знакомых, кто сейчас находится в Европе. Если никто из них не услышит сплетен и не прочитает этого заявления, то посвящать ли их в эту историю, и насколько, останется делом твоей совести.

Мистеру Эллину было вполне понятно, что Августин осторожно намекнул на Эммину помолвку. Он считал, что помолвка непременно расстроится, если Орлингтон узнает об участии своей нареченной в похищении младенца.

— Предоставь мне самой договариваться с собственной совестью! — сказала Эмма. — В твоих советах на этот счет я не нуждаюсь.

— Тогда больше говорить не о чем, — заключил Августин. — Если, разумеется, ты не хочешь высказать сожаления о случившемся.

— Какой в этом толк? — презрительно спросила Эмма. Мистер Эллин совершенно не представлял, что бы могли ответить ей хранившие молчание братья. Самому же ему казалось, что слова, одни слова не значат ничего, если вспомнить о Тинином детстве, населенном призраками, о тяжелых испытаниях, которые ей пришлось пережить в «Фуксии», ее совсем недавних страданиях в сиротском приюте. А разве можно забыть мое долголетнее одиночество? А две могилы — на кладбище в Литтл-Парборо, а другая — далеко, на дне бушующего моря? Мистер Эллин взглянул на Эмму, она ответила ему твердым взглядом. Что крылось за этой глухой стеной — раскаяние, сожаление, чувство стыда, кипящий гнев, холодное безразличие или просто облегчение? Как знать/ Ему вспомнилась старинная русская поговорка: «Чужая душа — потемки» — да, потемки, непроницаемая тьма, бездонный мрак.

После того как все присутствующие подписали признание, один экземпляр его был вручен мистеру Эллину. Затем братья Чалфонт и мистер Эллин подписали заявление, предназначенное для газеты. Ледяным тоном Августин подвел итог.

— Это все, — сказал он, обращаясь к Эмме. — Ты можешь идти.

Эмма встала и, почтив своих судей великолепным реверансом, неторопливо и величественно вышла из комнаты. На всю жизнь мистер Эллин сохранил восхищение ее мужеством и умением держать себя в руках. Однако его внимание вскоре было привлечено визгами, странным образом мешавшимися со смехом. Миссис Августин Чалфонт впала в истерику.

Эмма не могла не слышать этих криков, но она не вернулась помочь невестке. Четверо мужчин, как могли, пробовали привести ее в чувство. Но они мало что могли, поскольку ни один из них не имел никакого представления о том, как действовать в таких случаях. Гай побежал за водой, собираясь смочить виски больной; Лоуренс так широко распахнул окно, что оказавшаяся слишком близко от лампы занавеска занялась огнем; Августин заклинал, взывал, умолял; а мистер Эллин закрыл дверь, чтобы шум не долетал до комнат прислуги.

Наконец бедную даму удалось успокоить. Они, стараясь не шуметь, двинулись вверх по лестнице, Лоуренс и Гай шли впереди и свечами освещали дорогу, Августин заботливо поддерживал жену, мистер Эллин замыкал процессию.

Когда мистера Эллина препроводили в отведенную ему комнату, ночь уже подходила к концу. Около часа он провел, перелагая на бумагу Эммино признание так, как оно ему запомнилось. Он делал это, считая, что я захочу узнать, о чем она рассказывала.

Незадолго перед этим он записывал рассказ одной сестры, а сейчас писал историю другой, и как разнились при этом его чувства! В тот раз его пером водила любовь, теперь, казалось, оно налито свинцом. К тому же его не оставляло ощущение, что за каждым движением его руки неотрывно следят глаза, угрожавшие ему с портрета на стене библиотеки. Однажды он даже поймал себя на том, что повернулся в кресле, словно ожидая увидеть врага. Но за кругом света царила темнота.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Мистер Эллин не мог предположить, что Эмма появится за завтраком, на котором ее невестки почти наверняка не будет. Если миссис Августин останется завтракать в комнате, неужели у мисс Чалфонт хватит дерзости взять на себя обязанности хозяйки?

Но когда мистер Эллин вошел в столовую, она была там и беззаботно болтала с Лоуренсом, который, по всей видимости, уже побывал на конюшне. Эмма оживленно обсуждала с ним достоинства своей новой кобылы.

— Где ты взяла денег, чтобы купить такую красавицу? — спросил Лоуренс. Он не добавил «после всех твоих последних расходов ты наверняка сидишь на мели!», но ход его мыслей был ясен.

Эмма нисколько не смутилась.

— Царица — это подарок моей милой бабушки, — ответила она и, улыбаясь, шагнула навстречу гостю.

Вероятно, в надежде разрядить мрачную атмосферу, Августин распорядился, чтобы двое старших детей завтракали не в детской, а внизу, со взрослыми. Умело и старательно Эмма — образцовая молодая тетушка — выполняла их просьбы, срезала верхушки сваренных всмятку яиц, клала сахар в чашки с молоком. Она не сторонилась и общего разговора, ее реплики отличались умом и живостью, и мистеру Эллину с трудом верилось, что события прошлой ночи не были плодом его необузданного воображения.

Эта иллюзия рассеялась, как только он поймал ее взгляд, наблюдавший за ним с тем же самым выражением, что портрет на стене библиотеки. Враждебный взгляд через мгновенье исчез, и Эмма снова превратилась в очаровательную хозяйку и заботливую тетушку двух бледных детишек, смотревших на нее со сдержанным уважением, к которому, как заметил мистер Эллин, примешивался благоговейный страх. Нечто похожее на благоговейный страх можно было увидеть и на лицах Августина и Гая, чье мнение о сестре не было известно мистеру Эллину. Лоуренс же ясно высказался, как только Эмма отошла настолько, что не могла его слышать: «Она восьмое чудо света!»

Что же касается мистера Эллина, он вздохнул свободно, лишь когда покинул Груби-Тауэрс. Так же, в молчании, Лоуренс и Гай отправились в обратный путь вместе с ним, чтобы сообщить мне о результатах расследования. Августин с ними не поехал, но послал письмо, в котором осуждал поведение сестры и глубоко сожалел по поводу того, что он назвал «нашим долгим отчуждением». Он приехал бы самолично приветствовать новообретенную сестру и ее маму, если бы его дорогая жена не страдала от crise de nerfs в результате последних прискорбных разоблачений.

Путешественники возвратились в «Серебряный лог» намного раньше, чем предполагалось. Пребывая в постоянной тревоге, я пыталась успокоиться, навещая больную миссис Перси, жившую через дорогу от нас. Мое отсутствие было на руку мистеру Эллину и моим пасынкам. Они хотели сначала рассказать всю историю Тине, но не представляли себе, как это сделать, пока не услышали от Джейн, что я вернусь домой не раньше, чем через час. Мисс Тина, доложила им Джейн, у себя в детской.

Тина удивленно посмотрела на вошедших. Она с восторгом приветствовала мистера Эллина и с подозрением — двух остальных. Фамильярное обращение «мадре» все еще продолжало терзать ее душу.

— Можно к тебе, Тина? — спросил мистер Эллин. Мы должны рассказать тебе нечто важное, и я хочу, чтобы ты выслушала нас внимательно.

Когда они все уселись, мистер Эллин сообщил Тине то, что собирался, стараясь говорить как можно понятнее, а Лоуренс и Гай время от времени вставляли несколько слов. Тина, широко раскрыв глаза, сидела очень тихо.

Лоуренс начал читать вслух краткое признание, написанное Эммой. На середине какой-то фразы его голос прервался, и он отдал листки Гаю, который твердым голосом дочитал до конца. Пододвинувшись ближе к Лоуренсу, Тина положила свою маленькую ручку ему на плечо, словно пытаясь утешить его.

Когда я вернулась, чтение подходило к концу. Джейн, глубоко взволнованная таинственностью происходящего, сказала мне, что все три джентльмена в детской, разговаривают с мисс Тиной. Что я услышу, промелькнула у меня мысль — хорошие новости или дурные? Что означает этот разговор за закрытыми дверями? Дрожащими руками я сняла с себя плащ и капор и опустилась на стул в маленькой гостиной.

Они услышали, как я пришла. Тину спросили, все ли она поняла?

Она ответила — да, вполне. Больше никаких объяснений не нужно.

Ей стали предлагать, как сообщить новости мне. Тина с достоинством отвергла все предложения.

— Не надо, ничего мне не говорите. Я лучше знаю, что сказать.

Перед Тиной распахнули дверь. Мужчины вошли следом за ней и, пока она говорила, держались позади.

Подойдя к стулу, на котором я сидела, она нежно дотронулась до меня.

— Мадре, — произнесла она, — я твоя Теодора. Наверное, на какое-то время я лишилась чувств. Я не помню ничего, кроме взволнованного крика Тины, обращенного к мистеру Эллину:

— Разве я плохо сказала? Разве плохо? Сделав усилие, я с трудом прошептала:

— Нет, дорогая, ты все сказала прекрасно.

— Поцелуй маму, Тина, — произнес мистер Эллин.

Я заключила ее в объятия. Лоуренс и Гай поцеловали меня, бормоча поздравления, а мистер Эллин стоял поодаль, испытывая, как мне показалось, легкую ревность. Не выпуская Тину из объятий, я выслушала рассказ о последних событиях. Настало время тихой радости, которую омрачала изрядная доля грусти.

И мы с Тиной то радовались друг другу, то грустили и о тех, чья жизнь так горестно закончилась, и о той, что отяготила себя виною. Наконец Гай, видя, что я вполне пришла в себя, увел сестру из гостиной. Лоуренс последовал за ними. Я испугалась, что мистер Эллин тоже уйдет.

— Не покидайте меня, Уильям, — прошептала я.

— Никогда, Арминель, до конца моих дней, — ответил он.

Впоследствии мистер Эллин имел дерзость утверждать, что это я предложила ему жениться на мне, а не он мне — выйти за него замуж. Я всегда боюсь, что он повторит это клеветническое измышление нашим детям, когда придет время и они, как это часто бывает, зададут вопрос — какими именно словами папа объяснился с мамой. Как бы то ни было, известие о нашей помолвке чрезвычайно обрадовало всех наших близких, а больше всех старушку Энни, которая во всеуслышание заявляла: в том, что в пустом гробике была найдена потерянная книга, есть нечто таинственное, мистическое. С этих пор соседи стали почитать ее предсказательницей и относиться к ней весьма уважительно, хотя мне довелось услышать, как Джейн и Элиза, обсуждая ее пророчества, говорили, что и без всякой книги мистера Эллина знали, чем дело кончится, с того самого дня, как мистер Эллин угостил вишнями меня, «а не кого-нибудь другого!» И что толку, рассуждали они, от ее хвастовства, что она знала с самого начала правду о мисс Тине, если она ни словечка не сказала, чтобы навести мистера Эллина на верный след? Но ничто не могло смутить Энни, и она гордо сознавала свое превосходство в делах предвидения и предсказания будущего.

Теперь, когда мои воспоминания подходят к концу — ведь в книге для записей осталось всего несколько страниц — я снова должна прервать их, чтобы выразить свое удивление, что уже семь лет пронеслось с того дня, когда моя Теодора была возвращена мне. Сначала я почти не обратила внимания на письмо Августина, которое вручил мне мистер Эллин. Но когда у меня нашлось время внимательно перечитать его, я полностью согласилась с тем, что с этих пор между всеми членами семьи нужно поддерживать добрые отношения. Только таким образом будет спасено от пересудов — насколько это вообще возможно — доброе имя Эммы.

Я была согласна с Августином, это так, но благие намерения трудно осуществить быстро. Вскоре после Рождества — самого счастливого в моей жизни — мистер Грэндисон заболел, и болезнь его, хотя и не представляла опасности для жизни, подорвала его здоровье и вынудила поручить Лоуренсу надзор за имением. Сам же мистер Грэндисон с женою и Эммой надолго уехал за границу, так что в течение многих месяцев установить с ними дружеские отношения было просто невозможно. Новые обязанности способствовали возмужанию Лоуренса. Он оставил свои исследовательские экспедиции и вскоре стал таким же образцовым землевладельцем, как его отец и старший брат.

Весной, перед возвращением с континента Эммы и ее дедушки с бабушкой, прежняя владелица покинула Валинкур, и дом был готов принять нас; в то же самое время мистер Рэндолф получил вполне заслуженное продвижение по службе — его назначили настоятелем Валчестерского собора. Таким образом, в последние месяцы перед принятием сана Гай жил частью у нас, в Валинкуре, частью в Валчестере, в нанятых комнатах, куда Тине было позволено по воскресным дням приходить на чаепитие, в комнатах, окна которых выходили за собор, на реку Вал, широкой серебряной лентой извивавшуюся по зеленым лугам. Тина очень ценила эту возможность — она быстро забыла свое прежнее недоверие к Лоуренсу и Гаю и тепло относилась к ним. Они, правда, староваты для братьев, простодушно говорила Тина, но она их очень любит.

Все три брата были щедры к сестре, благодаря им она была обеспечена как и подобало члену семьи Чалфонтов. В последнее время она сделалась любимицей Августина, его жены и своих племянников и племянниц, которые были почти одного с нею возраста. Тина стала такой же нимфой вересковых пустошей, как в свое время старшая мисс Чалфонт. Думаю, что ей никогда не понять моей нелюбви к этим сумрачным просторам.

Братья присутствовали на мой свадьбе, накануне которой Тина набралась храбрости спросить:

— Мадре, когда вы поженитесь, как ты станешь обращаться к мистеру Эллину? Лоуренс и Гай, как обычно, будут говорить ему «сэр», а мне Гай предлагает называть его «патер», если мне не захочется второму человеку в жизни говорить «папа». Но как ты его будешь называть?

Я ответила, что мистер Эллин сам решит этот вопрос, как захочет.

— Только бы не «У-иль-и-ум», — серьезно проговорила Тина.

Я стала слегка побаиваться этой девочки, которая ничего не забывает.

По приглашению мистера и миссис Грэндисон мой муж, Тина и я присутствовали на великолепной свадьбе Орлингтона и Эммы, свадьбе, которая была отложена до середины лета в связи с дипломатической деятельностью жениха и болезнью деда невесты. Как, спросите вы, мы с Эммой впервые встретились? Я не могу этого сказать. Не потому, что мои воспоминания о тех днях поблекли. Я ясно помню мельчайшие подробности нашего пребывания в Парборо-Холл, начиная от радушия старшего поколения (любопытно, насколько они были осведомлены о случившемся) до рисунка на обеденном сервизе. Как в волшебном зеркале я вижу Эмму в утро свадьбы, прекрасную и величественную, лица гостей, праздничные наряды тех, кто пришел пожелать молодым счастья и проводить их. Я снова слышу смех, шутки, болтовню собравшихся друзей и родственников. Снова вижу, как Уильям беседует с мистером Грэндисоном или прогуливается по парку с Лоуренсом, как Гай зовет Тину и детей Августина кормить лебедей и павлинов. Все это я вижу живо, словно наяву, но из памяти ускользает момент, когда я впервые посмотрела в темные глаза Эммы.

Как в эти дни держалась Тина? Примерно так же, как дети Августина за завтраком в то утро, когда мистер Эллин посетил Груби-Тауэрс. Во время венчания сын и дочь Августина играли роль пажа и подружки невесты. Сводные сестры ни минуты не оставались наедине — думаю, Тина постаралась, чтобы этого не случилось. Когда все мы выходили из церкви после свадебной церемонии, Тину ждала нечаянная радость. Среди тех, кто толпился возле церкви, стояла молодая женщина, улыбавшаяся Тине. Девочка обернулась, посмотрела на нее и, не обращая внимания на окружающих, бросилась обнимать и целовать ту, о которой так долго грустила после того, как их разлучили.

Я посмотрела на Этель Терьер, и она мне понравилась.

Здесь, дома, в Валинкуре, годы осеннего счастья принадлежали нам. Я всегда любила осень, китсовское «…время, что богато туманами и сладостью плодов»,[33] больше других времен года. На мой взгляд, нет ни роз красивее, ни клубники слаще, чем в октябре, никакие краски не могут сравниться с палитрой умирающего года. Уильям и Тина не согласны со мной: оба они предпочитают белизну и золото весны и великолепие середины лета. Но, что бы они ни говорили, я остаюсь при своем.

В течение этих лет у нас было не так много возможностей выполнить просьбу Августина и проявить дружеские чувства по отношению к Эмме. Мы встречались всего несколько раз: на рукоположении Гая, на свадьбе Лоуренса, на праздновании избрания Августина в парламент и на банкете, который шведское правительство устроило в честь Уильяма за его заслуги в изучении шведской литературы. Избранное Орлингтоном поприще заставляло его постоянно пребывать за границей, и Эмма, став блестящей женой преуспевающего дипломата, пользовалась всеобщим признанием. Кто же теперь упрекнет, говорит мистер Эллин, мисс Уилкокс в том, что она — как ходят слухи, неоднократно — сообщает родителям своих будущих учениц о том, что среди пансионерок «Фуксии» была сестра графини Орлингтон?

Но случай для проявления дружеских чувств все-таки представился. Когда нашим близнецам, Гаю Уильяму и Роджеру Лоуренсу исполнилось три года, Этель Терьер, помогавшая мне при родах, положила на подушку рядом со мной новорожденную дочь. За день до ее крестин пришло письмо от Орлингтона, извещающее о рождении сына и наследника. В него была вложена узкая полоска бумаги, на которой слабой рукой было неразборчиво написано одно слово: «Простите».

Мы не знали — и не знаем — насколько откровенна была Эмма с мужем. Если ему ничего не было известно об этом эпизоде ее жизни, мы могли только повредить их отношениям, написав письмо с уверениями в прощении. Существовал только один надежный способ, каким я и моя старшая дочь могли дать Эмме понять, что мы простили ее истинно по-христиански, целиком и полностью. С согласия мистера Эллина мы избрали этот способ. Когда несколько часов спустя Гай, в белом облачении, обратился к юной крестной матери: «Дай имя этому ребенку», гордая и счастливая Теодора-Мартина произнесла имя младенца чистым твердым голосом.

Она назвала девочку Эммой.