Помоги проекту - поделись книгой:
Интересное событие произошло незадолго до выхода «Кассини» на сатурнианскую орбиту. Аппарат вошел в гравитационное поле Сатурна 18 мая 2004 года, а уже 11 июня прошел в непосредственной близости в 2 068 километрах, от внешнего его спутника – Фебы («Вояджер-2» проходил почти в 1 000 раз дальше). Возможность встречи с ней подарила сама природа за счет удобного положения этой маленькой луны на момент подлета. Ученые считают эту возможность уникальной удачей. Кроме того, Феба весьма необычный спутник. Орбита ее сильно вытянута, да еще и вращение происходит в противоположную сторону по отношению к другим сатурнианцам. Видимо, мы имеем здесь дело с захваченным гравитационным полем планеты-гиганта астероидом или ядром кометы. Снимки Фебы, переданные «Кассини» на Землю, оказались сенсационными. На них предстало астероидоподобное неправильной формы тело с размерами чуть больше 200 километров, усеянное кратерами всевозможных размеров, в том числе и гигантских, до 50 километров в поперечнике. При детальной съемке на стенках некоторых из них были обнаружены четкие слои какого-то белого вещества, лежащего под многометровым темным слоем. Казалось, что оползни обнажили ледяную основу Фебы. И это визуальное впечатление вполне подтвердили данные приборов «Кассини». По-видимому, Феба как минимум наполовину состоит изо льда. Маленькая сатурнианка по своим характеристикам оказалась очень похожей на Плутон и его спутник Харон, а также на многие объекты ледяного пояса Койпера, где сосредоточены протокометные ядра. А значит, она ближе к кометам, чем к астероидам. И это только первое прикосновение и первая тайна системы Сатурна.
Для того чтобы оказаться на сатурнианской орбите, «Кассини» предстояло выполнить долгожданный и ответственный маневр торможения. Он был давно и тщательно рассчитан, и вся программа действий помещена в память бортового компьютера. Радиосигнал летит от Земли до Сатурна почти 1,5 часа и еще столько же обратно. Значит, если оператор пошлет команду на торможение, то сообщение о том, что она выполнена, он получит лишь по прошествии 3 часов. За это время можно переделать уйму дел и при этом не опоздать на очередной сеанс связи. Так что если торможение не будет происходить на автопилоте, аппарат пронесется мимо желанной цели, и только его и видели.
И вот долгожданный день 1 июля 2004 года, которого так ждали конструкторы и ученые, наступил. В 2:11 по Гринвичу «Кассини» прошел так называемый восходящий узел траектории и преодолел плоскость колец Сатурна, причем проскочив точно между двумя тонкими внешними колечками, обозначаемыми как F и G. При этом аппарат был развернут таким образом, что остронаправленная антенна служила своеобразным зонтиком для хрупких приборов, защищая их от возможного воздействия находящихся между кольцами частичек пыли. К счастью, столкновения не повредили аппарату, но их было зафиксировано не менее 100 тысяч. Затем, через 24 минуты, над ярким, хорошо видимым с Земли кольцом A, включился на торможение один из двух основных двигателей аппарата. Он проработал целых 97 минут, израсходовав 850 килограммов топлива. За это время «Кассини» прошел наиболее близкую к Сатурну точку, всего в 20 тысячах километров над его облаками, промчавшись почти над всей плоскостью колец. А когда двигатель смолк, стало ясно, что мечта исследователей сбылась – «Кассини» оказался на орбите Сатурна. Это была долгожданная победа. Еще один нырок между тонкими кольцами и – окончился беспримерный перелет, который длился почти 7 лет по земным часам. В апартаментах же Властелина Колец это все заняло лишь четверть года, можно сказать, один сезон. Ведь сатурнианский год во много раз больше земного – эта планета совершает свой оборот вокруг Солнца за 29,5 года. За то время, пока «Кассини» находился в пути, Сатурн переместился из созвездия Рыб в созвездие Близнецов.
После выхода на эллиптическую орбиту межпланетного путешественника ждет большая и напряженная работа по крайней мере на ближайшие 4 года. Ему предстоит совершить 74 оборота вокруг Сатурна, периодически сближаясь с его спутниками, изучая их и саму планету, и при этом преодолеть еще 1,7 миллиарда километров. Для исследований кроме Фебы были выбраны еще 8 сатурнианцев. Так, запланировано по одному близкому пролету Мимаса, Дионы и Гипериона, по два – Тефии и Реи, и четыре встречи с Энцеладом. Но львиная доля внимания со стороны «Кассини» достается, безусловно, Титану – целых 45 пролетов на самых различных расстояниях. Это и есть главный гвоздь программы, выполняемой аппаратом во владениях Властелина Колец.
Первое знакомство «Кассини» с гигантским спутником с расстояния в 339 тысяч километров произошло через 30 часов после выхода на сатурнианскую орбиту, а именно 2 июля 2004 года. Это был так называемый нулевой пролет, начальная возможность примериться перед десантированием «Гюйгенса». Строго говоря, съемка Титана началась еще в мае, когда «Кассини» был только на подлете к Сатурну. Фотографирование в ближнем инфракрасном диапазоне (в полосе длин волн 938 нанометров) позволило выявить на покрытом завесой плотных облаков спутнике некоторые детали рельефа. Однако точно интерпретировать, что же представляют собой проступившие на снимках темные и светлые пятна, не представлялось возможным. Было даже непонятно, где впадины, а где возвышенности. Кроме того, «Кассини» запечатлел плавающие в азотной атмосфере облака, возможно, состоящие из метана. Стало ясно, что более близкий подход откроет куда более тонкие структуры. Интересные результаты дала съемка в ультрафиолетовых лучах. Она выявила второй слой атмосферы Титана. Он начинается на высоте несколько сот километров над поверхностью спутника и напоминает дымку. Видимо, он состоит из сложных органических молекул, образующихся из азота и метана в нижнем слое под действием ультрафиолетового излучения Солнца. Во всяком случае, эта гипотеза имеет право на существование и будет проверена в дальнейшем.
Новая, более близкая встреча с Титаном ждала «Кассини» в конце первого витка вокруг Сатурна и состоялась 26 октября. Этот пролет выявил куда больше интересных сведений о таинственном спутнике, нежели предыдущий. Аппарат прошел всего в 1 200 километрах от него, это в 300 раз ближе, чем в июле. Фотоснимки, которые были переданы из системы Сатурна на этот раз, просто завораживали. В инфракрасных лучах Титан предстал во всей своей красе, обнажив лежащую под завесой плотной атмосферы поверхность. На лике спутника ярко и четко проступило светлое пятно размером с континент, еще раньше получившее название Ксанаду. Оно граничит с темным районом с сильно изрезанной границей. Создается впечатление, что на снимке видна гладь моря с множеством заливов и островов. И именно в таком районе должен был совершить посадку «Гюйгенс». Причем сложность рельефа Титана подтвердил и бортовой радар. Так что вполне возможно, что внизу действительно море, только вместо воды в нем плещутся метан и этан. На Титане очень холодно, –180°С, и привычные нам газы становятся там жидкостями.
Таким образом, сегодня в результате исследований ученые не отрицают даже возможности наличия на Титане примитивной жизни или хотя бы каких-то органических процессов, схожих с происходившими миллиарды лет назад на Земле, еще до этапа зарождения на ней жизни. Звучит как фантастика, но нередко бывает, что реальность оказывается удивительнее любых вымыслов. Удалось уточнить и состав верхнего слоя атмосферы Титана: в ней обнаружены сложные органические молекулы бензола, диацетилена и пропана. Определены были и необходимые для успешного десанта данные по скорости ветра в атмосфере Титана. Она составляет от 15 до 35 метров в секунду, а это, учитывая плотность (в 1,6 раза больше земной) газовой оболочки гигантского спутника Сатурна, считается достаточно крепким ветром.
И все же все эти уникальные открытия, скорее всего, поблекнут в сравнении с самым ярким событием экспедиции – посадкой на Титан европейского зонда «Гюйгенс». Для очередной прикидки по посадке «Кассини» еще один раз подходил к таинственному спутнику, на этот раз на расстояние 2 358 километров. Это произошло 13 декабря, а всего через 12 дней, 25 декабря, час пробил, и после срабатывания пироболтов «Гюйгенс» был отпущен в самостоятельный полет длиной 21 день (как ни странно, но маленький взрыв пирозаряда самый надежный способ нарушить жесткое соединение двух космических объектов и позволить им разойтись по своим траекториям). Долгожданная посадка, согласно расчетам, намечалась на 15 января 2005 года.
Спускаемый аппарат ждали достаточно продолжительное путешествие на парашюте в атмосфере Титана и обширная программа исследований после прититанивания. И если на Венере главными врагами исследователей были невероятная жара и давление, то вблизи Сатурна их подкарауливает космический холод. При столь близкой к абсолютному нулю температуре, как на Титане, не могут работать не только полупроводниковые приборы, но и аккумуляторные батареи, поэтому конструкторы постарались сделать все возможное, чтобы электроника не замерзла окончательно за расчетные часы полета и десятки минут пребывания на твердой поверхности или минуты плавания в море из жидких газов.
В 2005 году космического странника ждет еще немало встреч и открытий: сближение с Энцеладом, Мимасом, Гиперионом, Дионой, Реей и, конечно же, вновь с Титаном. Кстати, он будет использоваться и для внутрисистемных гравитационных маневров, позволяющих «Кассини» менять наклонение плоскости своей орбиты в диапазоне от 0 до 60°. Это позволит обозреть Сатурн и его семью во всевозможных ракурсах.
Безусловно, за 4 года миссии не будет оставлен без внимания и сам Властелин Колец. Ведь он представляет самое настоящее скопище загадок. Сегодня мы знаем, что кольцеобразными структурами обладают все планеты-гиганты. «Кассини» изучит кольца предельно подробно и передаст их снимки с высоким разрешением. Ученые хотят узнать об их происхождении и структуре, о взаимодействии с гравитационным и электромагнитным полем и о распределении химических элементов. Особое место в программе занимает изучение взаимодействия колец с так называемыми спутниками-«пастухами», благодаря которым кольца оказываются устойчивыми. Очень интересует ученых и магнитосфера планеты, ее форма и напряженность в направлении на Солнце и с противоположной стороны. Много внимания будет уделено атмосфере Сатурна. Эта планета обладает самой низкой плотностью (меньше плотности воды) в Солнечной системе. Если бы отыскался столь огромный водоем, чтобы в нем мог поместиться Сатурн, он мог бы там плавать. Почему так? Что скрывается за облаками окольцованной планеты? Из-за чего Сатурн отдает в пространство больше энергии, нежели получает? Как зарождаются и гибнут мощные штормы, наблюдаемые в его атмосфере? Все это должен узнать «Кассини» и еще многое и многое другое. Ну а что дальше? Пролетят 4 напряженных года, аппарат, десятки раз обернувшись вокруг Сатурна, раскроет ученым многие его тайны… Но расчеты показывают, что приборы «Кассини» и 3 его энергетических сердца смогут работать еще целых 200 лет (!), столь велик их ресурс. А значит, уникальные исследования можно продолжить, точно так же, как неоднократно продолжалась миссия «Галилео» у Юпитера. Их возможности зависят от оставшегося запаса бортового топлива. Если его будет достаточно, то можно будет осуществить еще немало сближений со спутниками Сатурна, охватив, например, выпавшие из основной программы. Можно затормозиться и выйти на орбиту Титана, чтобы еще подробнее его изучить. Да мало ли еще интереснейших идей… Например, еще до старта высказывалось совершенно фантастическое предположение: после того как ученые окончательно узнают все тайны Сатурна, провести серию гравитационных маневров среди его лун и, развив достаточную скорость, покинуть систему Властелина Колец, устремившись в пояс астероидов или к объектам пояса Койпера. Но вряд ли… Похоже, тайны Сатурна и его семьи неисчерпаемы, и ученые вряд ли захотят быстро расстаться с Властелином Колец.
В середине XVII века, а точнее, в марте 1655 года, голландский ученый Христиан Гюйгенс, наблюдая Сатурн в свой самый сильный по тем временам телескоп, разглядел окружающее планету яркое кольцо. Кроме того, вблизи от Сатурна исследователь обнаружил маленькое тусклое пятнышко. Так был открыт первый и, как думал ученый, единственный спутник планеты, получивший позднее громкое имя Титан. Новые открытия, связанные с Сатурном, произошли, когда на сцену вышел Джованни Доменико Кассини, итальянец по происхождению, ставший руководителем строительства Парижской обсерватории, а позже и ее бессменным директором. Кстати, вместе с ним в строительстве принимал участие и Христиан Гюйгенс. В октябре 1671 года, опровергнув мнение голландского коллеги, Кассини обнаружил новую луну Сатурна – Япет, а годом позже – Рею. Но одним из самых ярких открытий знаменитого астронома, безусловно, стала щель, разделяющая сплошное, как тогда думали, кольцо и по праву получившая имя первооткрывателя. Последними открытиями Кассини в системе Сатурна стали обнаруженные в одну и ту же ночь, совпавшую с весенним равноденствием 1684 года, еще два спутника, названные впоследствии Тефией и Дионой.
Дмитрий Гулютин
Роза ветров:
Непятнадцатилетние капитаны в Южной Африке
Нас было десять человек – как всегда, десять, – и все стояли по колено в воде. Горлышко канистры в руках одного из нас резко запрокинулось, и через пару минут она стала тяжелой, полная ультрамариновой атлантической влаги. «Изъятые» пять литров больше никогда не будут плескаться в этом морском пейзаже, скорее напоминающем Гренландию, чем Черный континент. Больше не омоют этих голых, ничем не поросших плоскогорий пустыни Намиб. Больше не соприкоснутся с «лаковыми» телами морских котиков, которые рождаются, взрослеют, приносят потомство и умирают на этом берегу… Этот жидкий кусочек Атлантики за 6 000 километров отсюда сольется совсем с другим миром, где золотистые минареты, гигантские черепахи на пальмовых островах и Замбези широким потоком соединяется с морем. Воду из Атлантического океана мы собирались вылить и вылили в океан Индийский – до сей поры нам всегда удавалось осуществлять намеченное.
Мы – это небольшая, числом около футбольной, команда людей, объединенных совместной охотой к перемене мест. Одиннадцать месяцев в году – и даже больше, мы живем в Москве, а если путешествуем, то по делам, в главные города мира. Среди нас есть государственные чиновники и банкиры, бизнесмены и олигархи. Глава «Альфа-групп» Михаил Фридман, например, входит, согласно оценке журнала «Fortune», в число 25 самых блестящих топ-менеджеров Европы, а также в список богатейших людей мира по версии Forbs. Игорь Линшиц приобрел недавно значительную часть акций телеканала ТВС у Анатолия Чубайса. Виктор Вексельберг успешно возглавляет Суал холдинг. В общем, вполне взрослая, успешная и ответственная публика.
Но странное «сезонное» чувство одолевает нас ежегодно. Тянет в дорогу. Текущие дела, требующие срочного решения, сами собой вылетают из головы, и теперь уже, созваниваясь с товарищами по команде, не обсуждаешь ничего, кроме маршрута, снаряжения, сроков поездки, карт, схем, рюкзаков (ими нас любезно снабжает журнал «Вокруг света»), скоростей и погоды…
В прошлом году нам исполнилось 10 лет – 10 экспедиций осталось позади, и все они проделаны почти в неизменном составе. Все было: и марш-бросок сквозь южноамериканские горы и пампасы от Сантьяго до Буэнос-Айреса, подобный тому, который совершили в поисках капитана Гранта его дети. И «небольшая» прогулка от Улан-Батора до Шанхая. Мы судорожно искали правильное направление движения в Сахаре. «Прорезали» Мексику по самому длинному диаметру – от Юкатана до Калифорнии (об этом журнал «Вокруг света» писал в № 2 за 2004 год). Пытались насквозь пересечь Австралийский континент. Теперь вот официальная экспедиция «Вокруг света» в Южную Африку – ее мы «покорили» в минувшем ноябре, благо нашей северной осенью там стояла весна, самое приятное и нежаркое время.
«Блицкриг» окончился полным успехом. «Вторгнувшись» в Намибию, мы за две недели покорили Ботсвану, Зимбабве, Замбию, ЮАР и «омыли сапоги» в Индийском океане на побережье Мозамбика. Побывали в опасной близости от струй грозного водопада Виктория, налаживали контакт со слонами в Национальном парке Крюгера, вылавливали рыб-тигров из Окаванго, чуть не попали, как подозрительные личности, под арест на мозамбикской границе. Все эти дни нашими «ногами» служили колеса шести прекрасно подготовленных «тойот», в которых мы не чувствовали жары и жажды, пользуясь кондиционерами и мини-холодильниками, а также не волновались о своих вещах, защищенных, сверх герметических багажников, еще и специальными железными каркасами от пустынной пыли. В качестве «глаз» выступали трое проводников– два наших соотечественника и намибиец Ян, обладатель безошибочного бурского чутья, так свойственного потомкам голландских переселенцев. В буше или саванне он издалека боковым зрением улавливал, где пасется буйвол, где затаился леопард. А единственной ощутимой нашей потерей можно назвать разве что заграничные паспорта, которые теперь, боюсь, придется аннулировать – так они истрепались и столько разнообразных штампов, печатей, виз там понаставлено. И места-то для новых больше нет…
В остальном же южноафриканская «авантюра» оказалась гораздо легче, чем я думал. Не знаю даже, благодарить ли мне судьбу и обстоятельства за нежданный комфорт или жаловаться на то, что приключение получилось менее «диким». Но – никаких трудностей с арендой машины, если твоя вдруг сломалась. Асфальтовые дороги не уступают, во всяком случае, российским. А главное, и самое поразительное для неподготовленного охотника за экзотикой – места ночевки, «расставленные» на них. Нет и намека на лачуги или бамбуковые хижины. Наоборот, мы поистине досконально изучили южноафриканское гостиничное дело и остались о нем самого высокого мнения.
То посреди голой пустыни перед тобой вырастает элегантная двухэтажная вилла, отделанная белым камнем снаружи и красным деревом внутри, а в ней – спа, кабинеты релаксации, массажа, бассейны разной глубины – словно дело происходит в Атлантик-сити. То на кромке какого-нибудь озерца в оазисе обнаруживается живописный кемпинг из крепких коттеджей. Часть из них предназначена для жилья, а часть для еды и готовки. Пробовали ли вы когда-нибудь жаркое из рыбы, которую только что вытащили из реки Окаванго? Или мясо антилопы?.. Вот именно. И кстати, к услугам любителей чего-то более испытанного всегда есть любая европейская пища отменного качества… А вот в Крюгер-парке, в ЮАР, посреди природного пиршества вдруг встречается диковинный «зверь» – «ракушка» в духе технодизайна, обратной, жилой стороной выходящая в буквальном смысле на природу. То есть на абсолютно гладкой площадке стоят ванна, кровать, диван и столик. А кругом – тысячелетняя саванна, и ты с ней один на один.
Впрочем, как и многие прелести дикого туризма, это единение несколько привлекательнее в памяти, чем на самом деле. О неудобствах забываешь, хотя и непосредственная острота ощущений стирается. Вот сейчас, сочиняя этот отчет, я был склонен поддаться прелести воспоминаний и забыть о сильнейшем ветре, который наслала природа той ночью, когда в технодизайнерском отеле мы готовились ко сну. От вечернего джина пришлось отказаться и вместо этого подумать, где бы спрятаться, чтоб не сдуло… Так и со многим. Очень, например, живописны дюны пустыни Намиб: высокие гребни, образуемые встречными ветрами с океана и из пересохших речных долин, кажутся высеченными из гранита, хотя понимаешь, что это песок. Но парадокс – именно «гранитные» свойства песчаных дюн превращают езду по ним в опасный подвиг и сизифов труд для неподготовленных водителей. Хребет остр как бритва и лишь чуть-чуть шире ее лезвия, поэтому не сесть на него днищем, подвесив в воздухе все четыре колеса, способен только везучий. Или – когда сбрасываешь до минимума скорость, чтобы филигранно перенести центр тяжести автомобиля на противоположную сторону, не получается удержаться, и скатываешься задом наперед к подножию – чистый Сизиф и его камень. Наш «союз десяти», однако, не тушуется перед препятствиями, а преодолевает их эффективно. Иногда даже эффектно – как это сделали в случае с дюнами мои товарищи Виктор Вексельберг и Герман Хан. Подобно незаурядным голливудским каскадерам, они разогнались по взбегающим пескам и – прыгнули. Как с трамплина. «Тойота» пролетела метров шесть или семь на глазах у остальных удивленных пяти экипажей. Хорошо, что удачно приземлилась. Жаль только, что полет никем не планировался и, соответственно не снимался ни на фото, ни на видео. Придется аудитории поверить мне на слово. Тем более что основные приключения и страхи у нас были еще впереди.
…Вертолет как бы с натугой оторвал сам себя от земли и штопором пошел вверх. Наши машины постепенно превращались в жирные черные точки на насыщенном цвете земли, и тут мы наконец увидели его, бесшумного и почти невидимого. Точнее, видимого только с воздуха, но отнюдь не изнутри каньона. Водопад Виктория на Замбези высотой 120 метров знают все в мире, а видят даже не все, кто находится в непосредственной близости от него. Ущелье, устроенное природой, почти как замкнутая шахта лифта, не позволяет снизу рассмотреть низвергающуюся струю – невозможно найти точку обзора. Более того, прогалина Виктории так узка и глубока, что огромный объем воды «проваливается» на дно ее, будто в глубокий кувшин, и до поверхности не доносится практически никакого шума. Вот так: водопад неслышен и незрим, но он здесь, за кормой лодок, в которые мы, покинув борт арендованного вертолета, забрались ради рафтинга.
Известно, что этот вид спорта, заключающийся в сплаве по быстрым горным рекам (именно такова Замбези на пограничном участке между Замбией и Зимбабве, она проходит здесь 7 порогов), в последнее время «оптом» покоряет сердца. Образовалась даже специальная лига энтузиастов рафтинга и виндсерфинга – «тайная сеть» посвященных, живущих за тысячи километров друг от друга, но неизбежно пересекающих свои маршруты, где бы те ни пролегали, от Бразилии до Непала. Эти счастливые флибустьеры, как я их мысленно обозвал, и «втравили» нас в небезопасную лодочную «прогулку» – без эксцессов не обошлось, несмотря на подробный инструктаж еще в гостинице. Одного из наших, Дмитрия Азарова, например, на крутом участке выбросило из лодки. Точнее, конечно, выбросило всех, кто плыл вместе с ним (мы наняли два «судна»), но Дима неудачно вынырнул – прямо под днищем. Слава Богу, удалось как-то перехватить воздуха и сделать еще одно судорожное погружение – а там уж мы его вытащили. Очень бледного.
Купаться на Замбези при любых обстоятельствах не рекомендуют еще и потому, что в некоторых заводях доныне водятся крокодилы – правда, небольшие и довольно вялые, но никогда не знаешь, чем обернется сомнамбулическая пластика рептилий. Впрочем, доктор Айболит, который отговаривал детей ходить гулять в Африку именно из-за них, не совсем правильно расставил приоритеты. Самый страшный – для человека, во всяком случае – зверь там не крокодил, а бегемот, в чем мы имели случай убедиться.
На пятый день поездки, отплывши в двух лодках, но на сей раз моторных, мы рыбачили на ботсванской реке Окаванго. Надо сказать, что общие вкусы еще на заре существования совместной команды сформировали традицию: самим готовить себе рыбные ужины из самими же добытых «продуктов». Для этого, естественно, надо предварительно как следует потрудиться со спиннингами в руках. Вполне безмятежно забросив их, мы наблюдали, как вереницы бушменских женщин с огромными бутылями воды на головах поднимались от берега наверх, к своим деревушкам (местные племена предпочитают селиться в отдалении от реки, где гораздо суше, и только наш туристический кемпинг расположился у самой воды). Утреннюю тишину лишь время от времени нарушали предупреждения провожатых: лески на борт! берегитесь бегемотов! Отчего-то эти громадины, вообще очень раздражительные, особенно ненавидят, когда поблизости от них люди забрасывают свои крючки. Хотя, конечно, куда более сильную ярость гиппопотама можно вызвать, если, скажем, проплыть между матерью и детенышем или «отрезать» стадо, пасущееся на земле, от воды – тогда ни за что не спасешься. Но и со спиннингами советуют вести себя осторожнее, а мы этим советом поначалу пренебрегли. Высунувшиеся на поверхность гигантские носы попадались нам в процессе рыбалки тут и там, но они никак не казались опасными. И вдруг – кто бы мог подумать!.. «Выплеснувшаяся» из реки, словно Годзилла на нью-йоркскую набережную, огромная туша молниеносно приблизилась к носу нашего утлого челна метров на десять, не меньше, разинула пасть, что-то громко «выкрикнула» и сделала энергичный выпад – такой, что мы почувствовали себя, как в эпицентре шторма. Но главное, натерпелись совершенно «детского», абсолютного, «без примесей» страха. Редко случается кожей почувствовать, что секунда – и тебя нет на свете. Не дай Бог никому, но у нас, как видите, обошлось – спиннинги срочно были свернуты, а экскурсия вскоре закончена. Но рыбы наловить мы успели.
Честно признаюсь – не знаю, как называются два вида, составившие основную часть нашего улова, но представители одного из них, напоминающие морских окуней, оказались очень вкусны, мы потушили их со специями, заблаговременно купленными в обычном супермаркете. Другие, более костлявые рыбы пошли на уху. Хозяин кемпинга любезно предоставил нам кухню, где мы и суетились полвечера, чтобы вторую его половину потратить на пир. В стремительно опустившейся тьме река представлялась неким таинственным котлом, в котором тоже готовится густое варево – из нашего смеха, неожиданных всплесков, звуков и «голосов», невиданных и причудливых бликов…
…«Мы ни за что не смогли бы жить в Европе», – эту фразу в разных вариациях я неоднократно слышал от буров, с которыми свела меня эта экспедиция. С одной стороны, странно – поскольку внешним видом, складом ума и характера наследники голландских переселенцев не отличаются от «нормальных» европейцев. Но все же бурский народ уже 300 лет прожил в Африке среди помянутых «всплесков» и «бликов», а это «многое объясняет». В доме у одного охотника мы видели чучело леопарда – судя по блеску шкуры, набито оно было недавно. Под ним, на специальном столике – ворох газетных вырезок. Оказывается, несколько лет назад хозяин, загорелый и здоровый мужчина (такие «стати», вообще, характерны для белого населения ЮАР, видимо, ими отличалась популяция первых иммигрантов в XVII веке), шел по бушу с 10-летним сыном, как вдруг ему на плечи, будто с неба, свалился леопард. Мощная кошка, «скребнув» лапой, уже практически скальпировала свою жертву. Плохи были дела несчастного бура, но маленький мальчик, не теряя времени, подобрал ружье, упавшее на землю с отцовского плеча, и – пристрелил леопарда. В ознаменование чудесного спасения было набито чучело грозного «читы» (негритянское название, заимствованное языком африкаанс), и теперь его демонстрируют гостям.
Да, они, как и те, кто жил на тех же землях раньше – бушмены, бечуаны, зулусы, – дети широких просторов. 200 километров на машине для них – ближняя прогулка. Огромные участки земли, которые буры традиционно берут в концессию, что для нас приусадебное хозяйство. Но также источник заработка, заботы, постоянного внимания и, в общем, смысл жизни. Сегодня южноафриканцы, как правило, распоряжаются концессиями следующим образом – строят гостевое ранчо или мини-гостиницу. Затем бурят глубокие скважины. Ставят в них ветряки либо солнечные батареи, энергия которых, в свою очередь, питает насос – так добывается дефицитная вода. Получается искусственный оазис, где пышным цветом пробивается растительность и куда на водопой приходят стада животных (они, в свою очередь, привлекают толпы туристов). Здесь дикие виды могут чувствовать себя в большей безопасности, чем где-либо, кроме, пожалуй, национальных парков. То крайне небольшое количество особей, которые бурам и их гостям разрешается отстреливать по лицензии, – для популяций в целом капля в море.
Заменить такую жизнь городской и даже сельской европейской, наверно, действительно трудно. Тем более обидно, что новые экономические условия ЮАР, Ботсваны и Намибии не благоприятствуют бурам, а скорее, выталкивают их из Африки. Мне многие говорили, что эмигрантский поток сильно возрос, причем большинство семей уезжает в Австралию, где масштабы, образ жизни и привычки во многом близки им. Только на Зеленом континенте по сравнению с их родиной особенно не на кого охотиться…
Лично я не слишком люблю охоту. Убивать животных не доставляет мне удовольствия. Но когда некоторые из наших ребят расчехлили ружья и отправились с проводниками в саванну, Михаилу Фридману и мне захотелось присоединиться – просто посмотреть на зверей в естественных условиях. Этому занятию мы посвятили почти целый день, пока, в конце концов, не выяснилось, что подстрелены две антилопы, и мы собираемся этим ограничиться. Тем более что пора было ехать в бушменское селение, где нам обещаны фольклорные танцы и пение – а охотничья добыча послужит нашей входной платой. Но я не думал, что хоровая музыка меня так захватит!
Этот жанр приятен для слуха у многих народов. Прекрасную многоголосицу исполняют грузины, тем же могут похвалиться персы, но чернокожие народы Южной Африки, свидетельствую, – ни в чем им не уступают. Несколько раз мне еще приходилось слышать эти мелодии: в гостиницах перед прощальными ужинами весь персонал, от повара до директора, обычно выходит в зал, чтобы порадовать гостей исполнительским искусством. Жаль, что такую музыку раньше мало популяризировали на наших с вами широтах – равную глубину, богатство интонаций и нюансов можно распознать кроме как здесь, разве что в джазе, но он ведь тоже вышел из напевов Черного материка.
Рассказывают, что в прежние века, когда эти земли еще представляли собой бездорожное пространство, жители разных деревень обменивались таким образом новостями. Соберутся в одном селении, начинают петь, а в соседнем их слышат, подхватывают мотив – и так по цепочке. Подобная практика сохранялась у туземцев много столетий, но теперь, естественно, прекратилась за ненадобностью.
Ходит чернокожий африканец так же, как его американский собрат, – в джинсах и майке. Его жилище ныне представляет собой вполне добротный дом – хотя внутри него все по-прежнему спят в гамаках и живут по 5—6 человек в одном тесном помещении. На всех границах, на бензоколонках и в магазинах – сколько угодно бесплатных презервативов, поскольку проблема СПИДа все еще стоит весьма остро. Никто не голодает и не разбойничает на дорогах – это можно сказать, как минимум, о пяти странах, где побывала наша компания. Исключение пока составляет Мозамбик, который в результате длительного советского влияния пришел, увы, к некоторому хаосу. Он начинается с беспричинной подозрительности чиновников и заканчивается бесконтрольным «хождением» автомата Калашникова. Здесь ничего не стоит лишиться бумажника или бензина, уже залитого в бак машины. Можно двигаться по дорожным указателям к одному месту, а оказаться совсем в другом. Или обнаружить, что твой авиарейс в расписании перепутан или переставлен. Но, во всяком случае, как мы убедились на собственной шкуре и как мне приятно отметить, прогресс есть и в этой бывшей португальской колонии. Теперь Мозамбик – страна, из которой хотя бы в принципе можно улететь, причем куда угодно – в том числе и домой, в Москву…
Александр Гафин | Фото Дмитрия Азарова и Александра Давыдова
Арсенал:
Красный гаолян
После подрыва эскадренного броненосца «Петропавловск» и гибели адмирала Макарова начался новый этап в ходе Русско-японской войны. Целью военного плана японцев было запереть или уничтожить русский флот, базировавшийся в Порт-Артуре, занять Корею и вытеснить русские войска из Маньчжурии.
Гибель адмирала Макарова стала прологом поражения российского флота в Русско-японской войне. Многие и сегодня убеждены: останься адмирал Макаров жив, война приобрела бы совсем другой характер. Как бы то ни было, с «активной обороной», поборником которой выступал адмирал, отныне было покончено. На смену ему был назначен вице-адмирал Н.И. Скрыдлов, но он встретился только с малой частью своего флота, находившейся во Владивостоке. «Главную роль в войне с Японией должен был играть наш флот, – писал генерал А.Н. Куропаткин. – Если бы наш флот одержал успех над японским, то и военные действия на материке стали излишни». Но этого не случилось, и инициатива в Квантунских водах перешла к японцам. После чего японское командование решило приняться за осуществление своего сухопутного плана войны, его взгляды обратились на гаоляновые поля Ляодунского полуострова и сопки Маньчжурии. Куропаткин отмечал, что, почувствовав себя хозяйкой на морях, Япония получила возможность быстро подвозить по морю к армиям все необходимые запасы. Перевозки даже огромных тяжестей, осуществляющиеся в царской армии по слабой железной дороге в течение месяцев, выполнялись японцами в несколько дней. Но что не менее важно, Япония при господстве на море и, в общем-то, бездеятельности русского флота беспрепятственно получала в свои порты арсеналы, заказанные в Европе и Америке: оружие, боевые, продовольственные запасы, лошадей и скот. Что же касается крейсерской войны, развязанной было контр-адмиралом великим князем Александром Михайловичем в феврале 1904 года в Красном море, то закончилась она, едва начавшись, международным скандалом. Четыре парохода, срочно приобретенные в Гамбурге, и присоединившиеся к ним суда Добровольного флота захватили в этом море 12 кораблей с военными грузами для Японии. Однако британское министерство иностранных дел выразило решительный протест, а кайзер Вильгельм пошел еще дальше и отозвался о действиях русских кораблей как «о небывалом акте пиратства, способном вызвать международные осложнения». По представлению дипломатов и вице-адмирала З.П. Рожественского, которому предстояло вести в Порт-Артур эскадру балтийских кораблей, операции на морских и океанских коммуникациях Японии были свернуты, чтобы не обострять отношений с нейтральными державами во время перехода этой эскадры. Пополнить Тихоокеанскую эскадру должен был отдельный отряд кораблей под командованием контр-адмирала А.А. Вирениуса. Он состоял из броненосца «Ослябя», крейсеров «Дмитрий Донской», «Аврора» и «Алмаз», 11 миноносцев и транспортных судов. Для выполнения этой задачи он еще в августе 1903 года покинул Кронштадт и на третий день войны из-за многочисленных поломок дошел только до Джибути во Французском Сомали. А 15 февраля и вовсе получил приказ вернуться в Россию. Во всех этих событиях, писал русский мемуарист, «хорошо было лишь то, что в исходе войны пока никто не сомневался, что она происходила где-то там, далеко, с какими-то смешными „япошками“. Японцев по-прежнему печатно называли макаками и лениво ждали побед. Когда в присутствии великого князя Николая Николаевича – будущего Главнокомандующего русскими армиями в Мировой войне – кем-то было высказано пожелание, чтобы он возглавил войска, князь пренебрежительно ответил, что не имеет никакой охоты сражаться „с этими япошками“. И только проницательный генерал М.И. Драгомиров, которого тоже прочили на этот пост, заметил: „Японцы-макаки, да мы-то кое-каки“.
Каламбур героя Балкан сбывался буквально в первые же дни войны. Основной порок русской стратегии в войне с Японией крылся в какой-то патологической пассивности и нерешительности действий. Да и как можно было объяснить тот факт, что, имея регулярную армию численностью в миллион человек, главную роль в этой войне Россия возложила на людей, призванных из запаса? Высшее военное ведомство приняло печальное решение пополнять действующие части и формировать новые – запасными старших возрастов. «Участникам войны, – пишет один из них, – конечно, памятны толпы пожилых бородатых мужиков, одетых в военную форму, уныло бредущих по маньчжурским дорогам. В их руках оружие казалось таким жалким и ненужным».
Через некоторое время после начала войны командующим Маньчжурской армией был назначен А.Н. Куропаткин, а Главнокомандующим вооруженными силами на театре войны – наместник императора на Дальнем Востоке адмирал Е.И. Алексеев. Таким образом, возникла двойственность власти, не говоря уже о том, что наместник Алексеев не имел никакого понятия о сухопутной войне. Неплохой администратор и храбрый офицер, Куропаткин отнюдь не был полководцем и сознавал это. Отправляясь в Маньчжурию, он заявил императору Николаю II: «Только бедность в людях заставила Ваше Величество остановить на мне свой выбор». По замечанию же генерала Н.А. Епанчина, Куропаткин готовился к походу основательно, его путешествие походило на триумфальное шествие с проводами в Петербурге, с торжественными встречами в Москве и на всем долгом пути. Генерала благословили множеством икон, с одной из них он переезжал Байкал, положив ее рядом с собой в санях. Образов было столько, что остряки сочинили каламбур: «Куропаткин получил столько образов, что не знает, каким образом победить японцев».
Из-за низкой пропускной способности Великого Сибирского пути корпуса, назначенные на подкрепление из европейской России, достигли Дальнего Востока лишь через 3 месяца с начала военных действий. За это время японцы успели многое: они высадили три армии на Ляодунском полуострове и на Квантуне, передислоцировали первую армию Куроки в Южную Маньчжурию. По меткому выражению английского военного наблюдателя, русская армия «как бы висела на конце одноколейной железной дороги в тысячу миль длиной подобно мыльному пузырю». 18 апреля в деле на реке Ялу пузырь лопнул, и японские армии устремились в Маньчжурию, шаг за шагом отодвигая русские войска на север. Первые же столкновения показали русским генералам, что предстоит не «карательный поход» в азиатскую страну, а война с перворазрядной державой. Куропаткин же, как считали многие военные теоретики, придал стратегическим операциям тактический характер туркестанских походов, которые и составляли его главный боевой опыт.
30 апреля было прервано железнодорожное сообщение между Мукденом и Порт-Артуром. А 2 недели спустя японцы окончательно отрезали крепость. Русские войска в течение 2 месяцев удерживали противника на промежуточных рубежах Цзиньчжоуского перешейка, где всей 2-й армии Оку противостоял 5-й Восточно-Сибирский стрелковый полк, почти полностью павший на позиции: 28 офицеров и 1 215 нижних чинов. Во время штурма 13 мая японцы потеряли здесь 133 офицера и 4 071 солдата. Перешеек называли воротами к Порт-Артуру. Отлично понимая его значение, Куропаткин принял решение отступить и приказал начальнику Квантунского укрепленного района А.М. Стесселю присоединить отступившие войска к гарнизону крепости, объяснив это впоследствии недостатком наличных войск. «Если бы генерал Фок в решительную минуту прислал подкрепление 5-му Восточно-Сибирскому полку, – писал капитан М.И. Лилье, – то Цзиньчжоуская позиция, этот „ключ“ к Артуру, осталась бы, конечно, в наших руках, а тогда сильно изменился бы весь ход дальнейших событий и в Порт-Артуре, и в северной армии». Здесь повторилось то, что уже стало для командования русской армии каким-то зловещим правилом: «Эта потеря прекрасной позиции была тем более тяжела, – сетовал Лилье (и не он один. – Прим. авт.), – что сами японцы, как я слыхал, уверяли впоследствии, будто бы к концу боя у них уже не хватало снарядов, и, продержись мы до вечера, они не могли бы продолжать штурма, и позиция осталась бы за нами». Вследствие отступления отряда генерала Фока к Порт-Артуру, город Дальний пришлось отдать японцам без боя. «Все жители, – писал участник обороны крепости, – пораженные неожиданным падением Цзиньчжоуской позиции, бросив почти все свое имущество, поспешно бежали в Артур». Прошел слух, что еще до прибытия японцев на Дальний напали хунхузы и подвергли его грабежу. Японцам достались электростанция, погрузочный порт, около сотни портовых складов, сухой док, железнодорожные мастерские, 400 вагонов и большие запасы угля. Хотя все большие корабли и перешли в Порт-Артур, в Дальнем осталось около 50 небольших судов различного назначения. Командование Квантунского укрепрайона сделало противнику столь дорогой «подарок», потому что приказ об уничтожении порта последовал только после оставления Цзиньчжоуской позиции. В результате Дальний, переименованный в Дайрен, почти сразу же стал японским погрузочным портом и базой для японских миноносцев. Поражение русских под Цзиньчжоу совпало по времени с объявлением японцами полной морской блокады Квантуна: кораблям нейтральных государств в случае захода в крепость Того грозил самыми «суровыми последствиями». Попытка деблокировать крепость окончилась неудачей: после сражения при Вафангоу (1—2 июня) 1-й Сибирский корпус Штакельберга отступил на север для соединения с Куропаткиным. Началась осада Порт-Артура, которая на полгода приковала к себе внимание всего мира.
27 мая к Порт-Артуру проскочил французский пароход, капитан которого привез генералу Стесселю письмо из русской военной миссии в Пекине. Стесселю сообщали, что против крепости действует 3-я японская армия и еще 2 дивизии, из которых одна брала Артур приступом еще во время Китайско-японской войны 1894—1895 годов. Тогда в рядах этой пехотной дивизии находился майор Ноги Маресукэ. Теперь он был уже генералом, и именно ему были подчинены силы, направленные против Порт-Артура.
Блокада со стороны суши, которая надвигалась на Порт-Артур, ставила корабли Тихоокеанской эскадры между двух огней. Сразу же после того, как стало известно об отступлении от Вафангоу частей Штакельберга, наместник Алексеев приказал контр-адмиралу В.К. Витгефту вывести Тихоокеанскую эскадру из крепости и направить ее во Владивосток. 9 июня на суда вернули орудия, снятые на берег, и на следующий день, впервые после гибели адмирала Макарова, эскадра вышла в море, но, встретив японские корабли, повернула обратно к Порт-Артуру без боя. «Когда эскадра стала уже на якорь у подошвы Золотой горы, – писал очевидец, – японцы повели снова лихую, отчаянную минную атаку. Я лично видел, как два атакующих миноносца развивали такую скорость хода, что уголь не успевал сгорать в топках и выкидывался светящимся снопом из их труб. Можно было наблюдать, как эти две светящиеся точки, далеко видные в море, быстро приближались к нашей эскадре, которая буквально ревела от своей ускоренной стрельбы из больших и малых орудий. К этому реву на море присоединялось громыхание береговых батарей. Канонада была невероятная, и тихая летняя южная ночь как бы усиливала ее своей тишиной». При постановке на якорь по левому борту броненосца «Севастополь» взорвалась мина заграждения, и броненосец, накренившись левым бортом, был введен в гавань при помощи портовых судов. Причину своего возвращения моряки объясняли тем, что вблизи Квантуна они неожиданно встретили японскую эскадру, которая своей численностью значительно превосходила Тихоокеанскую. Витгефт объяснял нерешительность моряков «недостаточной практикой коллективных выходов в море и слабой боевой подготовкой команд».
Надо сказать, что упреки, неоднократно делавшиеся флоту, были не всегда справедливы. Всего за время борьбы под Порт-Артуром (и при Макарове, и без него) в результате действий соединений 1-й Тихоокеанской эскадры было уничтожено 19 боевых японских кораблей, в том числе 2 броненосца, 2 крейсера, 7 канонерок, 2 эскадренных миноносца, 4 миноносца, брандеры и вспомогательные суда, а повреждения получили по меньшей мере 25 кораблей противника. «Хотя неприятельские суда, начиная с „Петропавловска“, часто подвергались опасности от взрыва мин, но и потери наших судов от вражеских снарядов и прочих причин были немалые», —признавался адмирал Того.
К 13 (26) июля генерал Ноги дождался подкреплений и приказал начать наступление по всей линии. Завязались бои сначала за Зеленые горы, а потом за Волчьи, находящиеся в 7—8 км от Порт-Артура. В результате этих боев русские войска отступили на линии крепостных укреплений под музыку и при пении «Боже, Царя храни», что немало удивило японцев.
25 июля состоялся первый обстрел внутреннего бассейна крепости со стороны суши. «По случаю начала осады из нашей церкви с 10 утра начался крестный ход. Громадная толпа народа шла за церковной процессией. В 11 часов 15 минут с неприятельской стороны раздался выстрел и „первая“ граната со свистом прошипела и пронеслась как раз над головами молящихся», – вспоминал участник событий. Все последующие снаряды японцев упали в порт, один из них попал в боевую рубку флагманского «Цесаревича», погиб один матрос-радиотелеграфист, несколько человек получили ранения, среди них и сам контр-адмирал Витгефт. В тот же день Витгефту была доставлена депеша от наместника с категорическим требованием покинуть Порт-Артур под угрозой не только уголовной ответственности, но и «пятна позора, которое ляжет на Андреевский флаг, если эскадра будет затоплена в порту». Японцы же понимали, что русские суда в Порт-Артуре по окончании ремонта будут снова способны к бою. Доказательством того служил выход русской эскадры 10 (23) июня. Догадывались они и о том, что русские будут стараться уйти из ПортАртура на соединение с Владивостокским отрядом, чтобы там ждать прибытия Балтийской эскадры, или же для спасения судов уйдут в нейтральные порты. Чтобы не допустить сосредоточения на Дальнем Востоке русских сил, превосходящих японский флот, адмирал Того приказал адмиралу Камимуре усилить надзор в Корейском проливе за владивостокскими крейсерами и дал новые инструкции судам, блокирующим выход из артурской гавани. Но выход эскадры, назначенный на 6.00 утра 28 июля, все-таки состоялся. Адмирал Витгефт поднял сигнал: «Флот извещается, что Государь Император повелел идти во Владивосток». Первые выстрелы сражения прозвучали тогда, когда эскадра находилась в 40 км от Порт-Артура, вне радиуса действия своих береговых батарей. Адмирал Витгефт был убит на мостике своего флагманского броненосца «Цесаревич». Японский же флагман «Миказа» получил 20 попаданий русских снарядов только в главные части, но судьба хранила адмирала Того. Командование над русскими кораблями принял следующий по старшинству, контр-адмирал П.П. Ухтомский, но он отказался от намерения прорываться на юг и решил вернуться в Порт-Артур. В сумятице боя, который длился и после наступления темноты, «Цесаревич» отбился от основных сил эскадры и был интернирован в китайском порту Циндао (Киао-Чао), находившемся в аренде у Германии. Еще 9 русских кораблей прорвались через японские порядки, но по разным причинам до Владивостока не дошли. Интернирование части сил эскадры в нейтральных портах ослабило ее настолько, что русское командование, и до этого не проявлявшее инициативы, полностью отказалось от борьбы за установление господства на море. Отряд владивостокских крейсеров вышел навстречу Витгефту с опозданием и в Корейском проливе был также встречен японцами. Завязался бой, в результате которого был уничтожен «Рюрик». После этого крейсерский отряд вернулся во Владивосток.
29 июля утром портартурцы увидели печальную картину: русская эскадра в полном беспорядке, не соблюдая строя, тихо приближалась к Артуру. Все вернувшиеся суда около 12 часов вошли в гавань. По словам очевидца, из судов особенно сильно пострадал броненосец «Пересвет».
В середине лета 1904 года внимание русского общества было перенесено с театров военных действий на чрезвычайное событие в царской семье. 30 июля родился царевич Алексей, появления которого так долго ждали не только родители. Многим казалось, что обретение наследника положит конец неудачам и ознаменует череду военных побед. В день его рождения Николай завтракал с артиллерийским офицером, раненным при Вафангоу. Известие о появлении наследника дошло до портартурцев только 17 августа. В день рождения сына Николай отправил в действующую армию телеграмму генералу Куропаткину: «Сегодня Господь даровал Ее Величеству и мне сына Алексея. Спешу сообщить об этой милости Божией России и Нам… Да сохранится у него на всю жизнь особая духовная связь со всеми теми дорогими для Нас и для всей России от высших начальников до солдата и матроса, которые свою горячую любовь к Родине и Государю выражают самоотверженным подвигом, полным лишений, страданий и смертельной опасности». Все военнослужащие на Дальнем Востоке были объявлены крестными отцами мальчика. Манифестом, возвещавшим государству о его рождении, были дарованы некоторые свободы, и в числе прочего взяты на государственное обеспечение сироты, чьи родители погибли в войне с Японией. На следующий день появился специальный приказ по войскам в Маньчжурии: с 1 мая 1904 года каждый месяц пребывания в осажденной крепости Порт-Артур засчитывался за год военной службы. А контр-адмирал З.П. Рожественский, который мало-помалу выдвигался на роль главного соперника Того, был единственным посторонним, кому показали младенца.
…Как-то во время завтрака у императора великий князь Александр Михайлович в очередной раз высказал сомнение в целесообразности похода кораблей с Балтики к Порт-Артуру. «Общественное мнение должно быть удовлетворено, – ответил Рожественский. – Я готов на самую большую жертву». «И этот человек с психологией самоубийцы собирался командовать нашим флотом, – заметил великий князь. – Я напомнил ему, что Россия вправе ожидать от своих морских начальников чего-нибудь более существенного, чем готовности пойти ко дну»…
Очень скоро возникло подозрение, что цесаревич болен неизлечимой болезнью – гемофилией. Таким образом, знамение оборачивалось другой стороной, и этому неожиданному несчастью вторили по-прежнему неутешительные вести с Ляодунского полуострова. Пресловутое куропаткинское «терпенье, терпенье и терпенье» оказалось не просто фразой. Армия, которая должна была спешить на помощь осажденной крепости, удалялась от нее все дальше.
Ляоянские бои начались 11 августа и продолжались 10 дней. 21 августа неожиданно для всех Куропаткин отдал приказ об отступлении. «Впоследствии, – писал генерал Б.А. Геруа, – когда открылись японские карты, стало известно, что не менее велико в тот августовский день было изумление нашего противника, начавшего считать себя побежденным». После Ляояна русскому командованию стало ясно, что отныне Порт-Артур может рассчитывать только на собственные силы. 16 августа в крепость прибыл японский парламентер, а 17-го генерал Стессель отдал такой приказ по гарнизону: «Славные защитники Артура! Сегодня дерзкий враг через парламентера, майора Мооки, прислал письмо с предложением сдать крепость. Вы, разумеется, знаете, как могли ответить русские адмиралы и генералы, коим вверена часть России; предложение отвергнуто».
15 сентября в крепость из Чифу прибыли на шлюпке корреспонденты американской и французской газет и принесли известие о поражении русской армии под Ляояном. Эта победа заставила Главную квартиру в Токио торопить генерала Ноги со взятием Порт-Артура. Его захват был ценен для японцев не только сам по себе, но и лишал оперативной базы Балтийскую эскадру, которую ждали на помощь Порт-Артуру.
Кроме того, захват крепости, которую они однажды уже «брали на щит», японцы считали вопросом своей национальной чести. Во время одного из штурмов (11 сентября) защитники крепости обратили внимание, что многие японцы были одеты в средневековые доспехи. От пленного японского доктора узнали, что то были представители лучших самурайских фамилий, которые слишком громко и открыто высказывали свое недовольство медлительностью действий японской армии, осаждающей Порт-Артур. И тогда адмирал Микадо предложил им самим принять «активное» участие в осаде.
Адмирал Того писал в Главную квартиру: «Неприятель, будучи долгое время отрезанным, мало-помалу начинает ощущать недостаток в провианте и боевых припасах. Давая какое угодно вознаграждение, он приглашает провозить контрабанду, поэтому немало нейтральных судов и джонок, пренебрегая опасностью, достигают цели провоза. Поэтому, с одной стороны, флот готовится на случай выхода неприятельских судов, с другой – принужден употреблять все силы на захват контрабанды». Того не знал, что командование эскадрой уже полностью отказалось от мысли прорваться во Владивосток: в море выходили только миноносцы для постановки мин заграждения, а большие корабли выходили на внешний рейд только для того, чтобы укрыться от бомбардировок. Наместник Алексеев побуждал контр-адмирала П.П.Ухтомского приступить наконец к активным действиям на море, чтобы облегчить оперативную ситуацию для Балтийской эскадры. Однако на совещании флагманов и капитанов под председательством Ухтомского было решено, что эскадра впредь оставляет намерение выхода из порта. Она всецело посвящает себя содействию армии и, постепенно разоружаясь, усиливает оборону Артура по примеру Севастополя в Крымскую войну.
24 августа в Порт-Артур из Чифу прорвалась джонка, которая доставила приказ Алексеева о смещении Ухтомского и назначении на его место командира крейсера «Баян» капитана 1-го ранга Р.Я. Вирена с производством его в следующий чин. Однако Вирен тоже не оправдал ожиданий наместника. В представленном донесении он сообщал, что если его корабли будут защищать крепость, то она выстоит. Кроме того, присутствие его отряда в Порт-Артуре вынуждает Того держать здесь значительные силы, что «облегчает проведение операций владивостокскому отряду крейсеров». По словам очевидцев событий, картина точечного расстреливания японцами наших судов, неподвижно стоящих в Западном и Восточном бассейнах, производила ужасающее впечатление: суда просто ожидали своей смерти. «Всякая надежда на выход в море и проявление нашей эскадрой какой-либо деятельности давно утрачена. Никто не верит в возможность этого, никто теперь об этом даже и не говорит. Все сознают, что роль флота закончена… Ввиду обстреливания флота офицеры его и команда отпущены на берег. Полуголодные, не имеющие приюта и пристанища, они бродят по всей крепости и принуждены с берега наблюдать ужасную картину расстреливания своих судов. Несчастные наши корабли, не принесшие никакой пользы крепости, постепенно наполняются мутной водой приливов и постепенно опускаются на илистое дно Западного бассейна». Среди матросов, которые исподволь направлялись на пополнение тающего гарнизона, родился каламбур: «У японцев – Того, а у нас никого».
24 сентября по войскам сухопутной обороны крепости был издан приказ за подписью генерал-майора Кондратенко, где, в частности, говорилось, что упорная оборона до последней капли крови, «без всякой даже мысли о возможности сдачи в плен, вызывается тем, что японцы, предпочитая сами смерть сдаче в плен, вне всякого сомнения, произведут в случае успеха общее истребление, не обращая ни малейшего внимания ни на Красный Крест, ни на раны, ни на пол и возраст, как это было ими сделано в 1895 году при взятии Артура. Подтверждением вышеизложенного может служить постоянная стрельба по нашим санитарам и добивание наших раненых, случаи которого имели место даже 22 сего сентября при временном занятии Сигнальной горы». Приказ, вспоминали осажденные, произвел на гарнизон крайне тяжелое и удручающее впечатление, поэтому он вместе с 190-м номером газеты «Новый край» по приказу Стесселя был уничтожен, но «как все запрещенное, конечно, был всем гарнизоном прочитан».
Уже к началу октября в крепости чувствовался сильный недостаток продовольствия. Мясной обед солдатам давали только 3 раза в неделю. Каждый тогда получал борщ с зеленью и треть банки мясных консервов. В другие дни давали так называемый «постный борщ», состоящий из воды, небольшого количества сухих овощей и масла. «Весь гарнизон до сих пор только и живет надеждой на выручку, хотя у некоторых начинает уже зарождаться сомнение в ее осуществлении… На душе была тоска и вместе с тем тупое озлобление на Петербургских карьеристов, на корейских лесопромышленников, на всех тех, которым так сладко жилось вдали от этих мест, где из-за них теперь лилась ручьями народная русская кровь», – писал участник осады.
В то время как Ноги готовился к третьему штурму Порт-Артура, в Маньчжурии с 22 сентября по 4 октября шли бои у реки Шахэ, которые, как считают некоторые, и решили судьбу крепости. Политическая и стратегическая обстановка требовала от русских перехода в решительное наступление. Куропаткин понимал, что отход из Мукдена – это окончательный отказ от какой-либо помощи осажденным, но целью наступления указал не разгром противника, а его «оттеснение за р. Тайцзыхэ». Наступление закончилось безрезультатно, войска понесли жестокие потери и отступили в долину реки Шахэ. Всего в сражении армия потеряла 1 021 офицера и 43 000 нижних чинов убитыми и ранеными, 500 человек попали в плен. Такую же нерешительность проявили и японцы. «Гениальный полководец – не одно заглавие его эпохи: он сам создает историю. Однако его не было на маньчжурских полях сражений, – констатировал британский военный агент при 1-й японской армии генерала Куроки генерал Ян Гамильтон. – Неспециалисты еще могут быть приведены в восхищение подвигами Куроки, но мы, военные, не должны забывать критики. Сколько раз японцы с подавляющими численно войсками стояли против врага, и соотношение сил было им хорошо известно. Однако они не решились на энергичный шаг…»
Активные действия в Маньчжурии прекратились до января 1905 года («сидение у Шахэ»), а в октябре был отозван в Петербург единственный, пожалуй, сторонник оказания помощи Порт-Артуру – вице-адмирал Е.И. Алексеев. Обязанности наместника и главнокомандующего российскими войсками на Дальнем Востоке он передал генералу Куропаткину. В ночь с 24 на 25 октября недалеко от русских окопов японцы оставили палку с запиской, в которой осажденным сообщалось об очередной неудаче русских в Маньчжурии.
4 (17) ноября начальник штаба Соединенного флота адмирал Симамура получил из Морского отдела Главной квартиры сведения о движении на восток Балтийской эскадры. В донесении говорилось, что корабли Рожественского, без сомнения, направляются в Тихий океан и могут подойти к Формозскому проливу уже в начале января 1905 года. Поэтому адмирал Того направил в штаб генерала Ноги своего флагманского офицера, которому поручил указать на необходимость скорейшего уничтожения русской эскадры в Порт-Артуре. Кроме того, Того просил, чтобы армия в первую очередь старалась овладеть горой Нирейсан, или, как называли ее русские, Высокой горой.
Гора Высокая, возвышавшаяся на 203 метра над уровнем моря, отстояла от Порт-Артура на 3 000 метров к северозападу. Хотя с ее двух вершин открывался лучший обзор Нового города и Западного бассейна порта, временные укрепления были возведены на ней только в мае, уже после начала войны. Поначалу эта возвышенность не занимала какого-то особого места в планах японцев, но отныне все их усилия были направлены на захват этого ключевого пункта.
Генерал-майор Костенко о ноябрьских боях писал следующее: «Положение крепости становилось опасным, люди постоянными боями были измучены до крайности, так как перемены не было и одним и тем же частям приходилось драться беспрерывно; резервы все иссякли и люди с одного пункта позиции перебегали на другой оказать помощь товарищам, а полевые орудия передвигались крупной рысью».
В ночь на 23 ноября после 15-дневных почти непрерывных штурмов «Артурская Голгофа», как называли гору защитники, была занята японцами. «Последний штурм был так стремителен, – признавал Костенко, – что противостоять ему – значило подвергать бесполезной резне своих солдат. Этим боем и занятием Высокой японцы сузили линию обороны, заперев нас в тесное кольцо». Высокая обошлась японцам в 6 000 человек убитых и раненых. Среди погибших оказался и сын генерала Ноги, уже второй в этой войне. Говорят, что, получив это известие, Ноги хотел совершить самоубийство, но его остановило вмешательство японского императора. Во время штурма на правом фланге был убит один из японских принцев крови, принимавший личное участие в осаде. Японцы просили разрешения отыскать его тело, однако тело найти не удалось: нашли только меч с древним самурайским клинком, который и был возвращен японцам. В благодарность за это японцы доставили в крепость две двуколки, нагруженные тюками русской почты.
Город и эскадра, стоявшая в порту, с Высокой горы представляли теперь отличную мишень для японской артиллерии. Японские офицеры констатировали, что с овладением Высокой горой можно было ожидать, считая по пальцам, решения судьбы неприятельской эскадры. «Какие бы средства ни предпринимал неприятель – спастись он уже не мог». Контр-адмирал Вирен так и не решился принять последний бой с японским Соединенным флотом. Японцы систематически обстреливали с Высокой портовые бассейны, и эскадра несла уже невосполнимые потери. Затонул флагманский броненосец Вирена «Ретвизан», за ним «Пересвет», «Победа», крейсеры «Паллада» и «Баян». Крейсеры и прочие большие суда одно за другим тонули и гибли, и только единственный способный еще к плаванию броненосец «Севастополь», как выразился адмирал Того, «не пошел по стопам своих товарищей». Его командир капитан 2-го ранга Н.О. Эссен дважды обращался к Вирену с просьбой разрешить выйти на рейд и в конце концов получил такой ответ: «Делайте, что хотите» (впоследствии, в годы Первой мировой войны, Эссен командовал Балтийским флотом). На рассвете 26 ноября «Севастополь» неожиданно для японцев вышел в море и стал на якорь у горы Белый Волк. Шесть ночей «Севастополь» вместе с канонеркой «Отважный» отбивался от более чем 30 японских миноносцев, потопил 2 из них, нанес тяжелые повреждения пяти. Судьбу «Севастополя» решили две торпеды, попавшие в корму броненосца. Корабль сел на дно на прибрежном мелководье и, по сути, превратился в плавучую батарею. Это был последний бой 1-й эскадры Тихого океана. Остатки ее были затоплены в квантунских бухтах. Несколько мелких судов, главным образом миноносцев, прорвали японскую блокаду и ушли в нейтральные воды. «Еще чего доброго, японцы поднимут наши корабли, потопленные в гавани Артура, починят их, оставят прежние имена и выставят против нас, – писал жене с Мадагаскара флагманский корабельный инженер 2-й Тихоокеанской эскадры Е.И. Политовский. – Представь себе картину: какая-нибудь „Полтава“ или „Ретвизан“ будут стрелять в „Суворова“. Говорить даже о том становится противно… И кто его уничтожил (флот. – Прим. ред.)? Япошки, макаки, как называли их наши доблестные моряки». То, чего опасался Политовский, произошло в действительности. С июня 1905-го по апрель 1906 года японцы подняли 9 русских боевых, 10 вспомогательных судов и госпитальное судно. После ремонта все они, в том числе и легендарные «Ретвизан», «Варяг» и «Новик», вошли в состав японского флота. «Таким образом, – с мрачной иронией замечает историк, – 1-я Тихоокеанская эскадра частично возродилась под флагом Страны восходящего солнца».
28 ноября в крепость каким-то чудом прорвался через японскую блокаду английский пароход с символическим названием «Кing Аrthur» с большим грузом муки, но это уже не могло исправить бедственного положения защитников. Между тем гарнизон уже ел конину. Вся водка из магазинов города была забрана в интендантство и выдавалась оттуда по особому разрешению. Ввиду крайнего недостатка офицеров генерал-майор Кондратенко просил контр-адмирала Вирена предложить морским офицерам вступать в сухопутные части. Теперь даже команды затопленных коммерческих судов принимали участие в отражении штурмов. В крепости началась цинга, от которой у многих раненых открылись старые, заживающие раны. Госпитали уже не вмещали всех нуждающихся в помощи. В добавление ко всем напастям японцы начали обстреливать медицинские учреждения. «Мы привыкли уже, – говорил Костенко, – что после неудач японцы изливали свою злобу и ярость бомбардировками по городу». 28 ноября под обстрел попала Дальнинская больница. 30 ноября японская артиллерия расстреляла запасной госпиталь на Тигровом полуострове и пароход Красного Креста «Монголия».
На неоднократные просьбы русского командования не стрелять по учреждениям Красного Креста японцы ответили изысканным письмом на английском языке, в котором сообщали, что установки их орудий расшатались, а сами орудия сильно расстреляны, вследствие чего некоторые снаряды и попадают в здания Красного Креста. Несмотря на столь явную ложь, японцам все-таки, по их просьбе, был отправлен план с обозначением всех госпиталей.
«Ура! 1 декабря! – восклицал один из русских офицеров. – Мог ли кто-нибудь из оставшихся в живых защитников Порт-Артура 10 месяцев тому назад подумать, что осада нашей крепости затянется так надолго!» А другой свидетельствовал, что «многие офицеры вполне сознают всю отчаянность и безотрадность положения как самой крепости, так и ее защитников. И вот среди них, уже столько раз рисковавших своей жизнью, является теперь какое-то глухое озлобление и на наше правительство, и на генерала Куропаткина, который за 10 месяцев войны не мог сколько-нибудь облегчить нашей участи и хотя отчасти оправдать его обещания на выручку. Между тем крепость выполнила свою задачу: она привлекла на себя 100-тысячную армию японцев, задержала ее под своими стенами и до сих пор, в течение 10 месяцев, геройски защищается от такого сильнейшего противника».
На одном из заседаний совета обороны начальником штаба укрепленного района полковником В.А. Рейсом был поднят вопрос «о пределе сопротивления крепости». «Тонкий вопрос» полковника Рейса был всеми отлично истолкован, хотя сам он уверял впоследствии, что его-де «неправильно поняли». Против обсуждения восстали все участники, и особенно ее комендант генерал-лейтенант К.К. Смирнов и начальник сухопутной обороны генерал-майор Р.И. Кондратенко. Но утром 3 декабря всю крепость облетела страшная весть: в каземате 3-го форта случайно попавшей туда лиддитовой бомбой убиты «храбрейшие защитники крепости»: генерал-майор Кондратенко и находившиеся с ним офицеры, в их числе и военный инженер подполковник Рашевский. С назначением генерала Фока на должность начальника сухопутной обороны во всех распоряжениях стали заметны какое-то колебание и неуверенность, которые отметили подчиненные. По его приказу русские войска в ночь с 19 на 20 декабря без боя оставили первую линию обороны. Пал целый ряд укреплений, а именно: батареи Заредутная, Волчья и Курганная, 3-е временное укрепление, Малое Орлиное Гнездо и вся Китайская стена. Переход всех этих пунктов в руки японцев должен был самым роковым образом отразиться на дальнейшей обороне крепости. Настроение в гарнизоне было крайне подавленное. Теперь уже открыто раздавались голоса о полной невозможности дальнейшей обороны. Поздно вечером 19 декабря на батареях была получена телефонограмма: «Не открывать самим огня и тем не раздражать японцев». «Всех томило какое-то неясное предчувствие, что в эту тихую темную ночь должно случиться что-то ужасное, что-то роковое», – вспоминал один из осажденных. Предчувствие их не обмануло. Еще в 4 часа дня 19 декабря генерал Стессель выслал к передовой линии японцев своего парламентера с предложением к японскому командованию вступить в переговоры о сдаче крепости. «Судя по общему положению в районе военных операций, – писал Стессель, – я полагаю, что дальнейшее сопротивление бесполезно», и призвал «избежать дальнейшей бесполезной потери жизней». Генерал Ноги, в руках которого письмо Стесселя оказалось около 9 часов вечера, немедленно передал его содержание в Главную квартиру. Получив согласие Токио, рано утром следующего дня он выслал к Стесселю своего парламентера, который указал местом встречи обеих сторон деревню Сюйшуни и назначил время – после полудня 20 декабря (2 января 1905 года). В последней телеграмме царю Стессель писал: «Ваше Величество, простите нас. Мы сделали все, что в человеческих силах. Судите нас, но судите милостиво, так как почти одиннадцать месяцев непрерывных боев исчерпали наши силы».
Уполномоченные встретились в час дня в указанном месте в помещении японского санитарного отряда. Японцев представляли генерал-майор Идзичи и офицер штаба 1-й эскадры Соединенного флота капитан 2-го ранга Ивамура. С русской стороны присутствовали полковник Рейс и командир затонувшего «Ретвизана» капитан 1-го ранга Щенснович. И все-таки капитуляция крепости для подавляющего большинства даже высших офицеров стала полной неожиданностью: «Сегодня я окончательно узнал, – писал один из них 19 декабря, – что наша крепость еще вчера вступила с японцами в переговоры о … сдаче. Долго не хотелось верить этой ужасной новости. Неужели же в самом деле сдача? Неужели не осталось ни малейшей надежды ни на дальнейшее сопротивление, ни на выручку?.. Не могу выразить словами того чувства, которое овладело мной при этом известии: тут была и какая-то неловкость, и вместе с тем тупая боль, и досада, что вся наша геройская 11-месячная оборона, стоившая таких жертв, так неожиданно и глупо закончилась».
Слезы душили и японцев. Порт-Артур не был взят штурмом, а капитулировал сам, и генерал Ноги особенно болезненно переживал это. В своем донесении министру обороны он писал: «Единственное чувство, которое я в данный момент испытываю, – это стыд и сожаление, что именно я загубил так много человеческих жизней, затратил так много военных припасов и времени на недоконченное предприятие». Однако японский император утешил своих военачальников, пожаловав на их имя рескрипт, в котором говорилось: «Мы глубоко радуемся тому, что наши воины исполнили свои обязанности и достигли большого успеха». Отвечая императору, адмирал Того, согласно этикету, отнес успех предприятия на счет «блистательной добродетели верховного вождя».
Удивительные факты на момент капитуляции защитников крепости приводит М.И. Лилье. Оказывается, японцы были буквально поражены полным отсутствием какого-либо порядка в гарнизоне. «К стыду нашему, никто из нашего начальства не знал точно численности гарнизона крепости. Все мы поэтому с нетерпением ждали, когда японцы нас пересчитают и сообщат нам, наконец, точную его цифру». Выяснилось, что на момент сдачи гарнизон составляли 22 381 русский солдат и матрос, не считая офицеров. Никаких воинских почестей японцы русским не отдавали. «Мы предполагали, что вы будете обороняться до самой центральной ограды», – заметил некий японский офицер русскому, принимая от русских японских пленных, которых насчитали 76. Единственная льгота, которую удалось выговорить у японцев, была возможность отъезда в Россию всем офицерам, которые бы подписали обязательство «о неучастии в дальнейшем в этой войне». Император Николай II своей телеграммой разрешил желающим офицерам вернуться в Россию, а остальным предложил «разделить тяжелую участь своих солдат в японском плену». Домой отправились генерал Стессель, полковник Рейс, контр-адмирал Ухтомский и еще 441 офицер армии и флота, которые подписали обязательство. Генерал Смирнов вместе с контр-адмиралом Виреном и оставшейся частью капитулировавшего гарнизона были перевезены по железной дороге в Дайрен, а оттуда на кораблях – в Японию.
Поделиться книгой: