Помоги проекту - поделись книгой:
Дом, конечно, изменился, но жизнь в нем мало-помалу налаживалась. Охрану в фуражках с прямым козырьком сменили женщины-вахтерши. В «Ударнике» так же крутили фильмы, но джаз убрали и танцы прекратились. Типовую иофановскую мебель народ стал менять на другую, создавая свою обстановку. В Доме появились новые почетные жильцы, творцы победы – прославленные маршалы.
В декабре 1947-го Кира Павловна Аллилуева (Политковская) открыла дверь на неожиданный звонок и, открыв, ушла в свою комнату репетировать роль. Потом из-за непонятной тревоги она распахнула дверь своей комнаты: навстречу шла мать в сопровождении двух сотрудников НКВД. Саму Киру Павловну забрали спустя месяц. «К маме пришли в 5 часов, а ко мне пришли ночью. А я чувствовала, что за мной ходят. Сначала хотели проникнуть на кухню в грузовом лифте, но в ту пору дверцы мы уже запирали. А потом в 2 часа ночи с 5 на 6 января 1948 года – звонок. Открыл брат. Я читала „Войну и мир“ – после чего не могла этот роман в руки брать. Брат говорит: „Кира, к тебе“. Кто мог прийти в 2 часа ночи? Но они так любезно: „Оденьтесь во все теплое, возьмите 25 рублей“. А тогда только-только поменяли деньги. Отвезли сначала на Лубянку, там без всяких разговоров оставили в темной комнате, где нечем дышать. Мне плохо стало. Слышу: вода течет. Слава богу, платок был, приложила мокрый на сердце. Всю ночь сидела в какой-то комнате, где вода была, и больше ничего. Потом меня вызвали и сказали, что мы вас арестовали, вы враг народа – и меня в Лефортово. Обвинение – соучастие в отравлении отца».
Отец Киры Павловны, Павел Сергеевич, незадолго до смерти, в 1938 году, был командирован в штаб Блюхера с какой-то проверкой. О чем они там говорили, что он узнал – неведомо. По возвращении оттуда внезапно умер. Утром выпил кофе, поел бутербродов. В полдень домой звонят из Кремля: «А чем вы его кормили?» – «Как чем? Бутербродами, кофе». – «Он в Кремлевке». – «Надо к нему поторопиться, пришлите машину!» – «Нет, мы вам все сообщим». Пока доехали, Павел Сергеевич умер. Врач говорила, что он очень ждал жену, хотел ей что-то важное сказать.
Так, 10 лет Сталин держал в запасе «дело» о смерти своей жены, а когда поползли слухи, что она покончила с собой, он дал этому «делу» ход. В результате – взяли всю семью. Только дети остались с домработницами, да дядю Федю Аллилуева «пожалели», поскольку был он не совсем адекватен после Гражданской войны.
Когда Надежда в 17 лет бежала к Сталину на Южный фронт, дядя Федя, будучи тогда 16-летним пацаном, тоже решил поучаствовать в революции. И они попали прямо к Камо (Семену Аршаковичу Тер-Петросяну), знаменитому соратнику Сталина и в некотором роде партизану. Вот что рассказала Кира Павловна. «Вы кто такие? – спросил Камо. – Большевики? Ну вот мы вас сейчас и проверим. Мы вас расстреляем». Поставили их к стенке, дали залп поверх голов. Дедушка ничего, а дядя Федор с тех пор и стал неадекватным. Странности у него были невинные: он много ел, из гостей не мог уйти часа по четыре. Когда арестовали Анну Сергеевну Аллилуеву, Евгению Александровну и Киру, дочь Сталина, Светлана, говорят, пришла к отцу: «За что ты теток моих посадил, они ж мне мать заменили?» Сталин ответил: «Будешь адвокатничать, я и тебя посажу». Но родственников, как известно, он не сажал, а уничтожал. Все Сванидзе (родственники первой жены, от которой у него был сын Яков) были расстреляны.
Аллилуевым повезло больше. Киру Павловну выслали в Шую, она там провела 6 лет. А когда в 1953 году вышла, Сталин еще был жив. Паспорт ей тогда выдали с другой фамилией – Политковская, по мужу. Через год, 2 апреля 1954-го, выпустили и мать Киры Павловны. Она несколько лет просидела в одиночке, отчего лицевые мышцы у нее атрофировались. Кира Павловна долгие часы ждала ее в приемной. Когда Евгения Александровна вышла, она с величайшим трудом произнесла: «Ну вот, он и вспомнил обо мне». «Да нет, – сказал ее сын, Сергей. – Он просто умер».
Проект предполагал строительство 25-подъездного дома. И здесь действительно есть подъезд, обозначенный № 25, но на самом же деле в Доме 24 подъезда. И все потому, что один из них – № 11, так никогда и не был построен. Какими только мифами и легендами не обросла простая история «таинственно исчезнувшего подъезда»! Некоторые, например, предполагали, что он, возможно, служил входом в одну-единственную квартиру. Подъезд начали строить, успели сделать лестничную клетку и мраморную лестницу. А потом пришло указание: за счет подъезда № 11 расширить квартиры соседнего, 12-го подъезда, которые и без того уже были огромными. Так и осталась за дверью под номером «11» одна лишь лестница, не ведущая никуда. С парадной стороны (с внутреннего двора) входа в этот подъезд нет, и после 10-го подъезда сразу идет 12-й.
Вообще же, нумерация подъездов Дома беспорядочна. Так, за № 6 идет почему-то подъезд № 8-й, за подъездом № 7 – сразу № 13-й, за ним № 17, потом – № 20-й, а за № 19 – № 24.
Из всех подъездов Дома самыми привилегированными считались два, №1 и №12 – в первом дворе (том, что ближе к Берсеневской набережной), проектировались они для чиновничьей элиты, окна роскошных 5—6-комнатных квартир смотрели на Кремль. На нижнем этаже подъезда, в глухой комнате стояла машинка для уничтожения документов. У квартир дежурили личные охранники важных государственных персон. А проживали здесь принц и принцесса Лаоса, двоюродная сестра Иосифа Броз Тито. В 160-метровой квартире жил маршал Жуков, такой же огромной была квартира Тухачевского. Интересно, что подъезд № 12 – единственный из всех избежавший большого капремонта и почти полностью сохранившийся до нашего времени таким, каким был в первые годы существования Дома.
В подъезде № 1, помимо шикарных жилых апартаментов, располагались также: Администрация Дома, кабинет управляющего, Комендатура, а также Управление строительством Дворца Советов – именно в Доме на Берсеневской обсуждался проект «обрушения храма Христа взрывным способом». В подвальном помещении подъезда № 1 был оборудован тир. Сегодня подъезд полностью переделан, его отдали в аренду иностранным фирмам. Мрамор, зеркальные стены, диваны – нынче тут все совсем не так, как было когда-то.
Трагичная судьба постигла подъезд № 7. За 10 лет – с 1937 по 1947 год – были арестованы почти все его обитатели. Здесь, в квартире № 137 (роковой номер!), жила и семья Юрия Трифонова. Отсюда агенты НКВД увели отца и мать писателя.
В подъезде № 21, под самой крышей находилась квартира архитектора Дома – Бориса Иофана. В подъезде № 22 жил писатель Серафимович.
Во время грандиозного ремонта 1977 года в некоторых подъездах большие квартиры поделили на две, а то и на три. Многие жильцы тогда переселились в другие районы, но многие наотрез отказались покинуть Дом. Ремонт вообще организовали с целью не столько подновить здание, сколько разбить квартиры, расселить разросшиеся семьи. Это многих жильцов устраивало: взрослые дети со своими семьями могли теперь жить рядом с родителями, но при этом в разных квартирах.
Жил в Доме на набережной герой полярных эпопей Петр Петрович Ширшов. На ледоколе «Сибиряков» он в 1932 году прошел весь Северный морской путь, потом участвовал в «челюскинской» эпопее, но прорвался-таки сквозь полярные льды и в самые страшные годы (1937—1938-е) дрейфовал во льдах на станции «Северный полюс-1». Во время войны его супруга уехала в эвакуацию, а он в должности наркома морского флота, обязанного обеспечить вывоз бакинской нефти, остался в Доме. Петр Петрович был натурой искренней, страстной, влюбчивой. И в страшные дни всеобщего бегства и грабежа Москвы, 16—17 октября 1941 года, он встретил на Кремлевской набережной женщину. Она была не просто красива…
Бывает так, что люди подходят друг другу, как две ладони, и любовь возникает сразу. Женя Горкуша была актрисой. Снималась до войны в фильме «Пятый океан», в 1945-м – в «Неуловимом Яне». Всюду они ездили вместе – в Баку, на восстановление разрушенных портов: в Новороссийск, Одессу, Мурманск, Петропавловск, Владивосток. Когда прежняя семья Ширшова вернулась из эвакуации, Женя уже родила ему дочку. Разобрались, разошлись. Всякое случается в человеческой жизни, особенно в такое время, как война. Возможно, они были идеальной парой. Он – полярный герой и государственный деятель. Она – настоящая московская красавица. Случилось так, что на одном из приемов в 1946-м ее заметил Лаврентий Берия и сделал непристойное предложение. Она ответила пощечиной. Прилюдно. С этого момента судьба ее была решена. Через несколько месяцев к Ширшовым на дачу заехал знакомый товарищ, заместитель Берии Абакумов Виктор Семенович. Сказал, что это у вас телефон не работает, вас ведь в театр вызывают. И она, как была, в летнем платье, села в машину и исчезла навсегда.
Ширшов все понял. Но что он мог поделать? Он был готов убить тирана или уж, на худой конец, себя. Прилюдно министр морского флота разорвал портрет Сталина и заперся в своем кабинете. Где Женя, он не знал и почему-то отторгал мысль о том, что она в двух шагах от него, на Лубянке. Чтоб застрелиться, в нем было слишком много жизни. Два дня Ширшов пил. Когда сотрудники министерства поняли, что вот-вот услышат выстрел, они привели к двери наркома двухлетнюю дочь. И она докричалась, достучалась до отчаявшегося отца. В результате Героя Советского Союза все же сломали. Его даже не стали брать, когда он прилюдно обозвал Берию «фашистом». Понимали, что сам погибнет. И человек медленно таял, потеряв любовь, потеряв самую главную опору в жизни: «Пишу только для того, чтобы уйти хотя бы на несколько часов от кошмара, от которого не спасает ничто. Пишу потому, что самому себе я могу сказать, не боясь встретить иронически существующего взгляда, свое настоящее счастье я нашел осенью 41-го года…» Женя, Женечка, Женя…. Сколько ни зови, не дозовешься. А Женя отравилась снотворным в Магаданской ссылке. Абакумов по приказу Сталина был арестован в 1951 году и 3 года в тюрьме ждал расстрела. Сам Петр Петрович умер в год смерти Сталина. Ничья смерть заменить ему живую Женю не могла.
Нынешний дом на Берсеневской набережной всячески стремится успеть за временем, жить без темного прошлого, без подвигов и без предательств. Теперь тут и салон красоты, и фитнес-клуб, и большие магазины, и кинотеатр, и казино «Ударник», и другие прелести современного мира. Однако красочные рекламные вывески сложившийся образ Дома изменить не могут: до сих пор, словно какой-то фантастический серый город, он встает во всю ширь горизонта. Возможно, дома похожей судьбы не было не только в России, но и вообще в человеческой истории.
Ольга Трифонова, директор музея «Дом на набережной»: – Дом на Берсеневской набережной как в зеркале отражал все, что происходило в стране. Поэтому пока существовала советская власть, сохранялись и правила этого Дома: жить в нем могли только избранные, квартиры, как и прежде, распределялись по указанию свыше – решением Совета Министров или ЦК КПСС, и жильцы по-прежнему, как и в сталинские времена, обладали всеми привилегиями. Но как только рухнула советская власть, рухнула и вся система, в рамках которой на протяжении стольких лет жил Дом, и он, по сути, стал обыкновенным домом. С тех пор здесь, как и в любом другом жилом московском доме, можно и купить, продать квартиру.
В конце 1970-х Дом перенес совершенно разрушительный, на мой взгляд, капитальный ремонт. Собственно говоря, внутреннее его убранство было просто уничтожено. Во многих квартирах с потолков были сбиты уникальные росписи – замечательной красоты пейзажи и натюрморты, выполненные мастерами Эрмитажа, уничтожен паркет, прекрасные дубовые двери заменены какими-то жалкими, офисными, выломаны и дубовые рамы с бронзовыми шпингалетами… Словом, Дом был разграблен и изуродован. Тогда же, в конце 1970-х, в Доме произошли и некоторые перепланировки. Например, квартира Юрия Трифонова (он прожил в Доме 12 лет) в подъезде №7 была поделена на две. Вообще, это был единственный подъезд, в котором тогда поделили все квартиры. Неизмененным остался только его внешний облик.
Сегодня Дом на Берсеневской по-прежнему остается знаком высокого престижа, сюда стремятся, здесь хотят жить и живут. Хотя квартиры стоят очень дорого, да и жить здесь не слишком удобно – самый центр, дорогой район и сообщение транспортное довольно плохое. Но, несмотря на все это, квартиры все равно продаются. Старожилов в Доме сегодня осталось мало. В самое ближайшее время здесь будет открыт мост к Храму Христа Спасителя, тогда Дом и вся набережная войдут в туристическую зону, со всеми вытекающими последствиями…
Зоосфера: Земной рай для царской птицы
Летний рассвет был тих – белая вата тумана, укрывшая озеро, глотала все звуки, отчего мир вокруг казался погруженным в то странное оцепенение, которое больше походит на зачарованный сон, нежели на реальность. Небольшая резиновая лодка, направляемая легкими ударами весел, бесшумно скользила по воде. Иногда я останавливал свое суденышко, прислушивался, вглядываясь в молочное варево тумана. Порой до моего слуха доносились какие-то приглушенные звуки, кто-то возился в тростнике. Я замирал в своей лодке, боясь спугнуть неведомого зверя и силясь разглядеть хоть что-нибудь сквозь белесую пелену, обступившую меня со всех сторон. Внезапный порыв ветра бесцеремонно сдернул полог тумана, и тотчас предо мной явилась та самая, уже почти забытая картинка из моего детства – зубчатый край леса, подступившего к озеру, тростниковые плавни по берегам, едва раскрывшиеся, еще не успевшие «проснуться» кувшинки и пара красавцев шипунов, застывших от неожиданности метрах в десяти от меня. Это чудесное видение, длившееся лишь пару секунд, исчезло так же внезапно, как и появилось, скрывшись в призрачных одеяниях тумана и волей-неволей заставив меня сомневаться в реальности произошедшего.
Здесь, в литовском крае Судува, на Мятяляйских озерах, лебеди были истреблены еще в XIX веке. В 1930-х годах несколько пар снова загнездились в этих местах и даже вывели молодых. Но прокатившаяся огненным валом война надолго отвратила лебедей от здешних водоемов. Лишь в 1980-х годах пугливые птицы стали обычными обитателями Мятяляйских озер, объявленных к тому времени ландшафтным заказником. В Судуве поселились сотни самых красивых из лебедей – шипунов.
Эти царственные птицы прилетают в Литву ранней весной, в начале марта, когда на озерах еще стоит лед. Первыми прибывают старые, опытные пары, спешащие занять удобные места гнездования. В это время лебеди держатся по свободным ото льда полыньям, вылетая кормиться на небольшие болотца, луга среди полей, которые постепенно заполняют талые воды. Основной пищей птицам служат корневища и подземные стебли различных растений.
Когда сходит лед, начинаются брачные игры и драки. Старые гнездящиеся пары изгоняют молодых, еще не способных к размножению лебедей. Птицы ревниво охраняют территорию своего гнездования даже от тех лебедей, которые уже несколько лет выводят птенцов в том же самом водоеме, но все же наиболее яростные стычки происходят с новичками, стремящимися завладеть удобным для строительства гнезда местом.
В середине марта мне довелось наблюдать поединок двух самцов, пытавшихся разрешить таким образом территориальный спор. Оба драчуна, приняв боевую позу, сначала угрожающе шипели друг на друга, стремясь запугать соперника, затем, приподнявшись над водой, принялись колотить друг друга мощными крыльями. На этот раз новичку не повезло, и ему пришлось ретироваться…
Среди всех Мятяляйских озер громкая слава лебединого по праву принадлежит озеру Жувинтас. Ежегодно на этом водоеме гнездится до 60 пар лебедей, которые выводят по 200—250 птенцов. Это озеро не случайно стало раем для водоплавающих птиц. Берега, плавни, мелководье – все здесь густо поросло камышом, рогозом, тростником, ситником да перемешалось с кустами тальника. Чуть ближе к воде – еще один пояс непроходимых зарослей хвоща, телореза, ежеголовки. Словом, места самые подходящие, чтобы свить гнездо и спокойно вырастить птенцов. Поверхность водоема покрыта плотным слоем листьев водокраса и рдеста, семенами которых питаются самые разные птицы. Небольшие заливчики заросли ряской, желтые кубышки и белые кувшинки скрывают под своими круглыми листьями настоящие подводные джунгли харовых водорослей – излюбленный корм лебедей. Уже в конце апреля, осторожно заглянув в обширные заросли тростника на расстоянии в несколько сот метров, можно увидеть незабываемое зрелище – кажется, что все плавучие островки, мелководья, труднодоступные берега покрыты белым пухом. В бинокль хорошо видно, как плавают, выгнув шеи, величественные птицы, кормятся водными растениями и беспозвоночными животными, многие сидят на гнездах. Шипуны устраивают гнезда среди тростника, рогоза, в камышовых плавнях, на сухом берегу или мелководье, сплавинах тростника, очень любят острова посреди озера.
К возведению гнезда лебеди подходят серьезно, используя при строительстве прошлогоднюю растительность – осоку, тростник, камыш, сучья и ветви деревьев. В результате получается массивное сооружение диаметром до 2 м, возвышающееся над землей почти на метр. Верхняя часть гнезда, предназначенная для будущего потомства, выстилается мягким мхом, листьями, перьями и пухом, которые самка выщипывает у себя на груди.
В апреле – начале мая лебеди откладывают от 3 до 7 беловатых, очень крупных яиц. В это время птицам нередко досаждают хищники, стремящиеся полакомиться яйцами. На исходе апреля я обнаружил две кладки, разоренные выдрами. К счастью, до большинства гнезд пожирателям яиц добраться не удалось, и спустя месяц на озере появилось новое поколение молодых лебедей. У птиц началась хлопотная пора забот о птенцах.
Пуховички отличаются большой самостоятельностью – едва вылупившись и обсохнув, они могут без посторонней помощи добывать себе пищу. Обилие врагов заставляет лебедей проявлять крайнюю осторожность. Почувствовав опасность, взрослые птицы уводят выводок в непроходимые заросли, а сами нередко улетают. Каждый год летом лебеди линяют, теряя маховые перья и утрачивая на время способность летать, чем нередко пользуются хищники. При всей своей хрупкой красоте лебеди отнюдь не беззащитные создания – в минуты опасности птицы отчаянно защищают себя и свое потомство. Природа наделила их мощными крыльями, удары которых порой столь сильны, что из схватки с лисицей или енотовидной собакой лебедь иной раз может выйти победителем.
В октябре молодые птицы начали подниматься на крыло. Но вот наступил последний месяц осени, а еще очень большая группа подросших лебедей не умела толком летать. Ранние заморозки сковали тонким льдом почти все Мятяляйские озера. Лишь на одном водоеме осталась небольшая полынья, куда и перебрались птицы с других озер. К стае нелетных лебедей стали все чаще наведываться лисицы. Не проходило и ночи, чтобы хищники не растерзали нескольких молодых, обессилевших птиц. Небольшие комочки харовых водорослей, выброшенных волнами на берег, были покрыты льдом и снегом. Лебеди голодали. Местные охотники по ночам отпугивали лисиц, но все усилия казались напрасны – лебединая стая таяла на глазах. Спасла молодых птиц нежданная оттепель, разрушившая лед. Лебеди смогли наконец вдоволь наесться водорослей. Они очень быстро окрепли, набрались сил и улетели на зимовку.
Следующей весной им предстоит вернуться на ставшие родными Мятяляйские озера. Но пройдет еще долгих три года, прежде чем они сменят свой серый подростковый наряд на белоснежное оперение и вступят во взрослую жизнь, продолжив лебединый род, который не должен прерваться.
Дмитрий Иванов
Люди и судьбы: Букет для Марии
Во французском Пантеоне Мария Кюри – единственная женщина среди великих французов. Ее прах перезахоронили здесь в 1995 году по личному распоряжению президента страны Франсуа Миттерана. Но если бы существовал не только французский, а даже всемирный пантеон человечества, Мари все равно оставалась бы первой и неповторимой, как первые миллиграммы чистого радия, извлеченные ее руками из нескольких тонн радиоактивного варева.
Маня не помнила, сколько ей было лет, когда она впервые увидела этот сон: полутемную комнату с гудящей в углу печкой и стоящими на полках толстыми пыльными книгами в кожаных переплетах и множеством странных сосудов и колб, обклеенных этикетками с непонятными знаками и цифрами. А еще – кого-то, облаченного в длинные черные одежды, поочередно бравшего с полки сосуды, смешивавшего их содержимое и нагревавшего его над огнем. Маня каждый раз старалась разглядеть лицо незнакомца, но ничего не выходило, он всегда стоял к ней спиной. Ей было страшно любопытно – что он там делает и почему все время вздыхает. Наверное, думалось ей, это волшебник, который никак не может что-то воспроизвести…
Этот сон, приходивший к Мане и в детстве, и в юности, перемешивался в ее голове с другими детскими воспоминаниями, реальными и трагичными. Она навсегда запомнила день, когда умерла от тифа ее любимая сестра Зося. А мама была слишком слаба, чтобы присутствовать на похоронах.
Вот она застегивает на Мане черную накидку и, перебираясь от окна к окну, следит за похоронной процессией, пока та не скрывается за углом. В доме холодно и пусто. Теперь уже никогда не будет, как прежде: в семье учителя Склодовского пятеро детей, Маня – младший, пятый ребенок, она – самая любимая «мамина» дочка, балуемая и опекаемая. Теперь у нее остались только две сестры и брат Юзеф. А в опеке сейчас больше всего нуждается сама мама – она совсем истощена от беспрестанного кашля. И Маня начинает мучить себя мыслями о том, как бы соединить сон про волшебника с реальностью и спросить у него чудодейственное питье для маминого выздоровления.
Занятая этими мыслями, она будет очень удивлена, обнаружив в кабинете папы в шкафу такие же стеклянные колбы, как во сне. А папа назовет их просто – «физические» приборы. Смешное слово…
Мария Склодовская родилась 7 ноября 1867 года в Варшаве, на окраине Российской империи, где за 3 года до ее рождения было подавлено январское восстание. Тогда для устрашения непокорных поляков на разбитых баррикадах установили виселицы и прилюдно казнили пятерых зачинщиков. Участь других мятежников была также незавидной – их угнали на каторгу в Сибирь. По окончании расправы с повстанцами усмиренную Польшу наводнили русификаторами. Городские вывески на зданиях написали по-русски, а преподавателям учебных заведений вменили в обязанность «обучать только на русском языке». Но учителя пансиона мадам Сикорской, куда родители определили Маню, оказались не совсем законопослушными и даже вольнодумными – они тайно преподавали учащимся польский язык и историю Польши. Если неожиданно являлся контролер, польские книги прятали в дортуаре. Во время таких проверок для общения с контролерами неизменно вызывали Маню – у нее была прекрасная память, и она лучше всех говорила по-русски. Однажды после ухода чиновника девочка расплакалась, объясняя свои слезы тем, что лгать не умеет, а если чего-то не умеешь, то и не следует этим заниматься.
Пока дети Склодовских получали первое образование, неожиданно уволили с работы их отца. Бывший выпускник Петербургского университета, принципиальный и горячий Владислав Склодовский оказался недостаточно «гибким», чтобы сработаться с директором гимназии господином Ивановым. Склодовским пришлось съезжать с казенной квартиры, а главе семьи, чтобы прокормить всех, – заняться репетиторством. Сначала Склодовский давал уроки иногородним гимназистам, а потом решил предоставлять своим ученикам и стол, и кров. Тогда же темой семейных разговоров надолго стало еще одно неприятное событие: Склодовский вложил все свои сбережения в сомнительное предприятие одного из своих родственников, которое, конечно же, прогорело.
А потом в жизни Мани началась совсем черная полоса: через 2 года после смерти Зоси от чахотки умерла мать. И она, 10-летняя девочка, больше не верит в Бога. Не верит Маня и в своего волшебника. Он не спас маму и после ее смерти совсем перестал сниться. Еду в доме теперь готовила приходящая экономка, а платья для девочек покупались самые простые.
Пройдет много лет, и дочь Марии Кюри – Ева будет безуспешно доказывать своей знаменитой матери, что нужно купить хотя бы одно приличное платье взамен серого и штопаного, чтобы не пугать господ фотографов…
В июне 1883 года Маня с золотой медалью окончила казенную гимназию в краковском предместье. Прощайте, учителя, особенно мадемуазель Мейер, которую так возмущала манера девочки всегда держаться прямо. Теперь никто, кроме домашних, уже не называл 16-летнюю Маню этим детским именем. Сестры все вместе очень завидовали брату – он поступил на медицинский факультет, куда им дорога была заказана: в высшие учебные заведения Российской империи женщины не принимались.
Сестры Мани рвались в Париж. Он видился им царством свободы, знаний, неограниченных возможностей. Вдруг удастся попасть в Сорбонну! Но для этого нужно было немало денег, а их нет. Марию же после выпускных экзаменов отправили на целый год в деревню к родным набираться сил. Этот год стал единственным беззаботным в ее жизни. Она пишет подруге, что только и делает, что читает «глупые» романы, объедается земляникой, ездит верхом, ловит ночью при свете факелов раков и купается. «Я нахожу искреннее удовлетворение в этом состоянии полнейшей глупости». Зиму она провела в Зволе, у самых Карпат, на границе с Галицией. Особенно запомнился Марии масленичный карнавал – «кулига».
Переодевшись краковской крестьянкой, она вместе со всеми в санях объезжала усадьбы, где в каждой устраивались танцы и неизменно всех кормили до отвала. Веселье заканчивается под утро. А потом, как в лучших карнавальных традициях, после ночного бала Мария выбросила истрепанные в клочья шевровые туфельки, которые сшила только вчера. «Когда играли вальс, у меня уже были приглашения на несколько танцев вперед», – вспоминала она.
По прошествии года Мария возвратилась в «любимую Варшавочку», настал ее черед помогать отцу. Сестры зарабатывали частными уроками, а вечерами посещали «Вольный университет». В этом официально не существующем учебном заведении пополняли свои знания молодые люди, чаще всего бывшие студенты, исключенные за неблагонадежность, и девушки, считающие себя «просвещенными эмансипе». Лекции им читали профессора, которым было небезразлично образование польской молодежи. В этом нигилистском сообществе, охваченном чувством патриотизма, произносились пламенные речи о польской автономии и готовилось покушение на варшавского губернатора. Мария однажды даже отдала свой паспорт для неких неведомых ей революционных целей, хотя сама экстремистских взглядов не разделяла, считая, что сейчас самое важное для Польши – просвещение. Она много читала, в том числе и научную литературу. Но все это казалось ей такими крохами. Вот если бы в Париж, хотя бы в одну из парижских библиотек! Мария, будучи достаточно далекой от вошедших тогда в моду «эмансипе» с их свободной любовью и постоянно дымящимися папиросками, в подражание им все-таки отрезала свои красивые волосы. «Как хорошо было бы, отучившись в Сорбонне, вернуться домой и быть полезной угнетенным полякам…» – думала она. Но эта мечта казалась неосуществимой. Обе ее сестры также мечтали и копили деньги – каждая на «свой Париж». Впрочем, заработать уроками им удалось ничтожную сумму. Такими темпами в город надежд можно было попасть годам к 60, не раньше… И тогда Мария приняла решение: Броня должна отправиться учиться в Париж, а она устроится гувернанткой и в течение 5 лет будет посылать сестре деньги. Потом, получив диплом, Броня вернется в Варшаву, откроет медицинскую практику и будет в свою очередь помогать Мане, мечтающей стать студенткой Сорбонны.
Мария проводила дрожащую от волнения сестру на вокзал, шепнув ей на прощание: «Ты такая счастливая!». А потом с помощью шпилек приколола обратно сгоряча отрезанные кудри: она прекрасно понимала, что вряд ли кому захочется нанять стриженую, а стало быть, неблагонадежную гувернантку. В агентстве по найму на кандидатку завели карточку: «Мария Склодовская. Хорошие рекомендации. Дельная. Желаемое место: гувернантка. Плата: четыреста рублей в год». Мария взяла место в семье адвоката, но там долго не продержалась: «Я жила, как в тюрьме. Это один из тех барских домов, где на людях изъясняются по-французски, по полгода не платят по счетам, зато сорят деньгами… играют в либерализм. Здесь я постигла лучше, каков род человеческий. Я узнала, что личности, описанные в романах, существуют в действительности», – писала она сестре.
Мария устроилась в другую семью, в глухую провинцию в надежде на то, что ее новые работодатели из имения Щарки будут лучше предыдущих. На новом месте ее приняли хорошо. Уложив своих подопечных спать, Мария могла читать книги, взятые из очень небольшой библиотеки. «За эти несколько лет работы, когда я пыталась определить свои действительные способности, в конце концов, я избрала математику и физику. Книги, взятые наугад, мало помогали», – вспоминала она впоследствии. Мария читала сразу по три книги, считая, что последовательное изучение одного предмета может утомить мозг, и так достаточно перегруженный. Когда же от усталости смысл прочитанного начинал ускользать, она принималась за алгебраические и тригонометрические задачи, «т.к. они не терпят невнимания и мобилизуют ум».
«Сплетни, сплетни и еще раз сплетни… – пишет она домой, – я веду себя примерно… хожу в костел… никогда не говорю о высшем образовании для женщин. …Что касается молодых людей, то среди них немного милых, а еще меньше умных». Впрочем, один из этих молодых людей все-таки был не так плох, как другие. Отцу и сестрам она не писала о своей первой любви. Все было как в романе – в нее, бедную гувернантку, влюбился сын хозяев Казимеж, молодой студент. Однако родители сразу дали понять наследнику, что связывать себя узами брака с нищей гувернанткой, по меньшей мере, неприлично. И, как следствие, доброжелательное отношение к Марии сменилось молчаливой неприязнью. С ней заговаривали лишь в случае необходимости, явно указывая на ее место. Она терпела ради Брони, которая, во всем себе отказывая, жила в Латинском квартале. «Тяжелые бывали дни, и лишь одно смягчает воспоминания о них – это то, что я вышла из положения с честью, с поднятой головой… (как видишь, я еще не отказалась от той манеры держать себя, которая возбуждала ненависть ко мне мадемуазель Мейер)», – писала она подруге.
И вот она в Варшаве! А дома – радостное письмо от Брони: в Париже сестра вышла замуж за польского эмигранта, которому пришлось бежать из России изза подозрений в заговоре против императора Александра II. «Ты могла бы приехать уже этой осенью и поселиться у нас, мы будем тебя содержать», – писала Броня. И вот теперь, когда до мечты осталось подать рукой, Марию вдруг одолели сомнения. Старый учитель Склодовский был искренне счастлив тому, что после 6 лет работы гувернанткой дочь наконец-то оказалась дома. «Мне так хочется дать ему немного счастья в старости, но сердце разрывается при мысли о моих бесполезно пропадающих способностях…» – писала она в ответном письме. Впрочем, стоят ли чего-нибудь эти самые ее способности? Может, все это время она только обманывала себя?
И вдруг опять, через столько лет этот сон! Тусклый свет. Кабинет алхимика, полный тайн и неведения. И все та же фигура в черном. Ну же, она должна увидеть его лицо. И – наконец он поворачивается, и она видит лицо, это – женщина. Ее волосы почти седые, щеки впалые, но глаза – горят нескрываемым блеском. Это– взгляд победителя. Наутро Мария сразу села писать письмо Броне. Теперь она знала, что делать, и при последней встрече окончательно порвала с нерешительным Казимежем, холодно заявив ему: «Если вы сами не находите возможности прояснить наше положение, то не мне учить вас этому». Нет, больше никакой любви. Это не нужно, это мешает жить. Отныне она – чистая жрица науки с холодным сердцем и разумом. Такая же, как та, во сне. Вперед, в Сорбонну, к мечте. И что бы ни случилось – никогда не опускать головы!
Мария отправилась в Париж четвертым классом, имея при себе деревянный чемодан, пакет с едой на дорогу, складной стул и матрац (в вагонах этого класса не было спальных мест).
И вот наконец долгожданный Париж. Она не заметила его. Монмартр, Булонский лес, Елисейские поля… Она здесь не для этого. Сойдя с империала, она устремилась к Сорбонне, к этому «конспекту Вселенной», как его тогда называли.
И вот Мария – студентка факультета естествознания. Девушек на факультете мало, и юноши-учащиеся сразу обращают внимание на новенькую. Жаль, что она так нелюдима и что единственные лица мужского пола, на которых она обращает внимание, – почтенные профессора во фраках. Их она слушала с открытым ртом.
Теперь она называла себя на французский манер – Мари Склодовска и старательно избавлялась от своего славянского акцента. Да, она любила свою «Варшавочку», но и Париж нельзя было не полюбить! Хотя бы за то, что в нем находится Сорбонна, где она проводила целый день, сидела в библиотеке, ставила опыты в лаборатории. Вот только день был так короток, и ей было нестерпимо жаль спать – слишком уж много драгоценных часов уходило на это «бесполезное» занятие. От дома сестры до Сорбонны больше часа пути – это тоже было непозволительной тратой времени. И Мари решила снять дешевую комнату в Латинском квартале. Она жила на 100 франков в месяц, а отсутствие комфорта ее совсем не пугало. Зимой в мансарде снятой комнаты зуб на зуб не попадал, но и это не было для нее бедой – зато можно было допоздна просидеть в теплой библиотеке Сент-Женевьев… Без присмотра сестры Мари частенько забывала поесть, а когда вспоминала, выпивала кружку чая и съедала кусок хлеба с маслом. Готовить она не умела, да и не хотела – опять же трата времени. Так что те, кто говорил про нее: «Мадемуазель Мари не знает, из чего варят бульон», – были недалеки от истины. Скоро студентка Склодовска начинает падать в голодные обмороки, и сестра несколько дней откармливает ее у себя. А потом вновь книги, со связкой которых она так и промчалась мимо всех парижских соблазнов… В итоге ее маниакальное трудолюбие было, конечно, замечено университетскими преподавателями. В 1893 году она получила диплом лиценциата по физическим наукам, в 1894-м – по математическим.
Перед выпуском из Сорбонны и отъездом в Варшаву в жизни Мари свершилось еще одно важное событие: она познакомилась с Пьером Кюри. Ей сразу понравились его простота и обдуманная речь, а его приятно поразило отсутствие в молодой девушке кокетства. «Хотя мы родились в различных странах, наши мировоззрения оказались удивительно родственными. Несомненно, это было из-за общности той духовной среды, в которой мы росли в наших семьях», – писала впоследствии Мари.
Отец Пьера, доктор Эжен Кюри, ярый антиклерикал и республиканец, внушал своим сыновьям Пьеру и Жаку, что знания – единственная и непреходящая ценность. Пьер часто вспоминал, как во времена Парижской коммуны он помогал отцу выносить раненых с баррикад. Пьера можно было назвать вундеркиндом. Получив всего лишь домашнее образование, он в 16 лет поступил в Сорбонну, а в 18 стал лиценциатом.
Занимаясь исследованиями в области кристаллографии вместе со своим братом, молодой ученый открыл явление пьезоэлектричества. Это открытие в полной мере оценили везде, кроме Франции, где он много лет преподавал в Парижской школе физики и химии, получая очень скромное жалованье. Что же касается женщин, то 35-летний холостяк Пьер Кюри всегда думал о них как о серьезной помехе на своем пути. Ведь с ними приходилось забывать о душевном спокойствии, которое ученому просто необходимо. В планы 27-летней Мари замужество также не входило. А Пьер вдруг увидел в невысокой, одетой в «глухое» серое платье белокурой мадемуазель Склодовской отнюдь не возможную помеху, а, наоборот, существо, которое может жить одной с ним жизнью и не ревновать его к его лаборатории. Но на его предложение она ответила отказом. У Мари были другие планы – полячка не может оставить свою родину, а потому она должна была уехать в Варшаву, чтобы использовать свои знания «для поддержания национального духа», и вовсе не собиралась возвращаться во Францию. Он писал ей письма, в которых убеждал «сменить мечту патриотическую на мечту научную». Ради нее он готов был сам переехать в Польшу и преподавать французский язык, и – Мари вернулась… Не было ни свадебного платья, ни колец. Они поженились в мэрии. На деньги, подаренные родственниками, новобрачные купили два велосипеда и в одночасье укатили в свадебное путешествие за город, где потом часто проводили выходные. Отдых, конечно, потеря времени, но и он необходим для нормальной работы.
«Жизнь не стоит того, чтобы так много заботиться о ней», – эта фраза Мари вполне могла стать девизом молодоженов. Они снимали квартирку на улице Гласьер с прекрасным садом. Мари очень любила цветы и могла часами рыхлить клумбы и высаживать луковицы тюльпанов. Отправляясь за город, оба неизменно привозили домой по букету полевых цветов. К вопросам домашнего уюта они относились довольно пренебрежительно. Минимум самой дешевой мебели. Есть стол для работы – и это главное. Пьер покорно поглощал все, что готовила, точнее, пыталась готовить Мари. Хотя, в общем-то, они оба относились к еде более чем спокойно. Как-то много лет спустя, когда супруги смогли нанять повариху, та, напрашиваясь на комплимент, спросила Пьера, вкусным ли был бифштекс, который ученый только что проглотил с видимым аппетитом. «Разве это был бифштекс? – осведомился Пьер удивленно. – Ну что ж, вполне возможно».
В сентябре 1897 года появилась на свет первая дочь четы Кюри – Ирэн. Мадам Кюри поразила акушерку тем, что ни разу не вскрикнула во время родов. «Мы жили как очарованные», – вспоминала Мари. И причиной тому были не только заботливый муж и здоровенькая новорожденная, а опять-таки работа. Дело в том, что сразу после рождения Ирэн Мари была готова произвести на свет еще одно свое детище: она искала достойную тему докторской диссертации. Ее увлекло открытие Анри Беккереля, который высказал предположение, что соли урана являются источником излучения необычного характера. Руководство Школы физики и химии разрешило Мари участвовать в научных исследованиях Пьера. Им предоставили застекленную мастерскую. Мари отлично владела методикой измерений, разработанной братьями Кюри в процессе изучения свойств пьезоэлектричества. Она измеряла величину излучения солей урана и сделала предположение, что могут существовать и другие элементы или их соединения с подобными свойствами. Мари проделала огромную работу – исследовала все известные химические элементы и обнаружила это свойство только у соединений тория. Она была убеждена, что ей удалось открыть новое физическое свойство, которое она назвала радиоактивностью, а соединения, им обладающие, – радиоактивными.
В Школе находилась обширная коллекция минералов, и Мари, охваченная азартом, захотела измерить точную радиоактивность каждого. И оказалось, что некоторые минералы обладают очень высокой радиоактивностью, несмотря на малое содержание урана или тория. На этом этапе Мари приостановилась и начала искать свою ошибку, повторяя и повторяя опыты. Но поскольку ошибки не было, она видела только одно объяснение: эти минералы содержат неизвестный, новый химический элемент, обладающий высокой радиоактивностью. Теперь дело оставалось за «малым» – выделить его. Мари сгорала от нетерпения. Ее ничто не могло остановить: ни протекающая крыша мастерской, ни собственное слабое здоровье – туберкулезный очаг в легких. Пьер решился помочь ей и, временно оставив работу над кристаллами, подключился к экспериментам. В целом Кюри работали бок о бок в течение 8 лет. «Мы нашли», «мы наблюдали» – писали они в своих лабораторных блокнотах. На определенном этапе работы у них возникла необходимость в первичном сырье, и Мари предположила, что для этого подойдут отходы уранового производства. Им удалось приобрести несколько тонн урановой смолки, которую необходимо было еще где-то переработать. Школа могла предоставить лишь ветхий сарай на улице Ломон. В этом дощатом сарае на бетонном полу Пьер и Мари работали без выходных. Они перерабатывали тонны радиоактивной руды и для проветривания сарая от вредных газов устраивали сквозняк, открывая окна и двери. Утром Мари варила кашу для дочери, после чего – целыми днями – перемешивала полутораметровым железным прутом другое варево. «Это была героическая эпоха в нашей совместной жизни», – вспоминала потом Мари.
Она таскала мешки с сырьем, тяжелые сосуды, переливала жидкости. Уставала так, что, придя домой, хотелось лечь и не вставать, но как же Ирэн, о ней забывать нельзя. Дом, сарай, дом, сарай. Пьер, уставший от научной гонки, уговаривал жену приостановить работу и отдохнуть, но похудевшая Мари не желала его слушать. Сначала она выделит свой элемент, а потом можно будет и отдохнуть.
Иногда они вместе мечтали о предстоящем открытии: «Как ты думаешь, как он будет выглядеть?» – спрашивала Мари. – «Он должен быть очень красивым», – отвечал Пьер. Они мечтали об одном элементе, но оказалось, что открыли не один, а сразу два неизвестных радиоактивных элемента. Первый Мари назвала полонием в честь своей родины, второй – радием.
В 1898 году супруги Кюри официально объявили о своем открытии. Но лишь через 4 года из 8 тонн отходов Мари удалось получить одну десятую часть грамма чистого радия. Потом она ходила в лабораторию даже по ночам, чтобы постоянно видеть его «излучающее голубое сияние». Однажды у дверей лаборатории она шепнет Пьеру: «Не включай свет… Он прекрасен, как мы и хотели».
Там, в темноте, будто вися в воздухе, светилось ее открытие.
Наконец-то они отдохнут – решил Пьер. Но с отдыхом опять не вышло. Удачливые ученые, они были совершеннейшими неудачниками там, где дело касалось житейских вопросов. Их расходы существенно увеличились – сначала с рождением дочери, затем с переездом к ним овдовевшего отца Пьера. Он попытался получить кафедру в Сорбонне, но безрезультатно, поскольку всем было известно, что Пьер Кюри предпочитал работать, а не просиживать часы в приемных у влиятельных лиц. К тому же ему было нужно не столько преподавательское место, сколько доступ к хорошей лаборатории.
Мари преподавала в Высшей женской школе в Севре. И оба они разрывались между сараем и преподаванием. Друзья почти добились было того, чтобы Пьера наградили орденом Почетного легиона, что открыло бы ему путь наверх, дало возможность обзавестись хорошей лабораторией, кредитами, приличным жалованьем. Но – принципиальный и совершенно лишенный честолюбия ученый отказался от награды, сочтя, что он ее не заслужил. «Я не имею никакой нужды в ордене, но очень нуждаюсь в лаборатории»,– написал он высокому лицу.
Четыре года, проведенные в сарае, сказались на здоровье супругов. Мари была худа просто до ужаса, Пьер периодически мучился от приступов боли, которые считали ревматическими.
В 1902 году умер Владислав Склодовский. Мари примчалась в Варшаву из Парижа слишком поздно – гроб уже закрыли. Она требовала открыть его и плакала, обвиняя себя, что ее не было рядом с отцом, когда он умирал. После возвращения в Париж у нее наступила тяжелейшая апатия, даже работа перестала ее интересовать. Перенесенный ею шок был настолько велик, что она, будучи беременной, не смогла доносить ребенка. «Я так привыкла к мысли иметь этого ребенка, что не могу утешиться. Ребенок – девочка, в хорошем состоянии, была еще живой. А как я ее хотела»… Она не могла без ужаса смотреть на Ирэн, все время боялась: вдруг что-то случится и с ней. Пьер же опять оказался в постели из-за сильных болей. Все было плохо… Но они не жаловались. И только однажды Пьер тихо произнес: «А все-таки тяжелую жизнь мы с тобой выбрали»…
Они продолжали изучать радий. От соприкосновения с новым веществом руки Мари часто шелушились, а пальцы выглядели так, словно были изъедены кислотой – на людях она носила перчатки. Замечая это, Пьер решил провести эксперимент над собой: он подверг свою руку действию радия. На коже появился сильный ожог, который долго не проходил. Потом вместе с учеными-медиками Пьер стал экспериментировать над животными. Оказалось, что новый элемент способен уничтожать ткани, пораженные болезнью, в том числе раковые опухоли.
Исследуя свойства нового элемента, Мари с успехом защитила диссертацию и получила докторскую степень. В ноябре 1903 года британское Королевское научное общество наградило Мари и Пьера почетной золотой медалью Дэви. Привезя награду домой, ученый долго думал, куда бы ее спрятать. А чуть позже друзья Пьера наблюдали маленькую Ирэн, самозабвенно катающую медаль по полу.
И вот – мировое признание, оно пришло очень быстро. В декабре 1903 года Шведская Академия наук сообщила о присуждении Нобелевской премии по физике супругам Кюри и Анри Беккерелю за открытие радиоактивности. 70 тысяч франков очень пригодились супругам. Они смогли отдать долги и отдохнуть от изнуряющего преподавания. Но слава, как таковая, была для них весьма обременительной: приходилось ходить на приемы, где чета Кюри выглядела более чем странно. Он – в потертом фраке, в котором столько лет читал лекции, она – в глухом черном платье, без всяких украшений, даже без обручального кольца. Однажды Мари поймала взгляд мужа, который с большим интересом разглядывал бриллиантовое колье на груди одной дамы. Удивлению Мари не было конца. «Я прикидываю, сколько лабораторий можно построить, если это продать», – объяснил ученый жене, раздумывая над тем, что, похоже, единственная цель всех этих разряженных людей и журналистов – лишить их возможности работать дальше. «Они дошли до того, что передают разговор нашей дочери с няней и описывают нашего тигрового кота», – возмущался Пьер. Не стоит и говорить, что из полученной суммы Мари на свой гардероб не потратила ни сантима.
Мировой бизнес высоко оценил (в буквальном смысле слова) необыкновенные свойства радия: 750 тысяч франков золотом за один грамм вещества. Его промышленное производство сулило баснословно высокие прибыли. Но секрет выделения вещества был известен только супругам Кюри. И вот они встали перед выбором: запатентовать методику, стать собственниками радия и обеспечить себе безбедную жизнь, или же… «Радий принадлежит не мне, а всему миру», – решила Мари, Пьер добавил: «Это было бы противно духу науки». И супруги Кюри обнародовали свой «рецепт».
…Их второй дочери Еве было 2 года, когда погиб Пьер. 19 апреля 1906 года при переходе улицы Дофин его сбила тяжелая фура. Ученый умер мгновенно, мостовая была забрызгана кровью и мозгом знаменитого физика. Мари завидовала дочерям, которые по малолетству не понимали, что отец «умер совсем». Газеты писали, что на похоронах вдова Кюри выглядела как помешанная. После трагедии Мари начала вести дневник, в котором обращалась к умершему Пьеру. «Я положила тебе в гроб несколько барвинков из нашего сада и маленький портрет той, кого ты звал „милой разумной студенткой и так любил… Я опустила вуаль, чтобы смотреть на все сквозь черный креп… Вид солнца причиняет мне страдания. Я лучше чувствую себя в пасмурную погоду, какая была в день твоей смерти“. Мари очень жалела, что у нее почти не осталось писем Пьера – за 11 лет брака они ни разу не расставались надолго.
Благодаря хлопотам друзей Совет естественноматематического факультета Сорбонны предложил Мари занять место Пьера. Мари колебалась, но всетаки приняла предложение в надежде на то, что «благодаря этому ей как-то будет легче».
Впервые в Сорбонне и вообще во Франции на должность профессора была назначена женщина. Первая лекция проходила в большом амфитеатре университета. «Первые ряды выглядят как партер театра. Дамы в вечерних туалетах, мужчины в цилиндрах», – писала столичная пресса. Весь Париж пришел посмотреть на вдову Кюри. Дрогнет ли ее голос, побледнеет ли лицо? Первую лекцию полагалось начинать с благодарственных слов о своем предшественнике. Но на этот раз газетчикам было совершенно нечем поживиться: Мари держалась как обычно. Решительный взгляд, гордо откинутая назад голова. Речь – суха и беспристрастна.
Мари переехала в Со, туда, где похоронили Пьера. Ездила каждый день на лекции, в лабораторию. Часто приходила в заброшенный сарай на улице Ломон и подолгу сидела в темноте на колченогой табуретке. В письме подруге она писала: «Инстинкт заставляет гусеницу плести свой кокон. Бедняжка должна плести его даже в том случае, когда она не сможет его закончить, и все-таки работает с неизменным упорством. Если ей не удастся закончить свою работу, она умрет, так и не превратившись в бабочку. Пусть каждый из нас плетет свой кокон, не спрашивая, зачем и почему».
В Сорбонне она читала первый в мире курс по радиоактивности и продолжала свои исследования. Близкие коллеги советовали ей выставить свою кандидатуру в Академию наук, она согласилась. Но – вокруг плелись интриги, и в результате голосования она была отвергнута. В день выборов президент Академии высокомерно заявил привратникам: «Пропускайте всех, кроме женщин»…
В 1911 году Мари получила вторую Нобелевскую премию – по химии за получение радия: теперь радиоактивные вещества можно было систематизировать. А Мари становилась не только первой женщиной – лауреатом Нобелевской премии, но и – первым ученым, получившим ее дважды. Впрочем, слава и почести ее не прельщали по-прежнему.
В 1913 году она с дочерьми в компании Альберта Эйнштейна и его сына путешествовала пешком по Альпам и удивлялась тому, как Эйнштейн перепрыгивал через опасные трещины и взбирался на почти отвесные скалы.
В Париже, на улице Пьера Кюри, строили их с Пьером мечту – Институт радия. Средства на него дали Пастеровский институт и Сорбонна. Мари тщательно изучала проект здания, требовала сделать комнаты большими и светлыми, сажала в маленьком саду института деревья и цветы. Но – началась Первая мировая война. Лаборатория опустела – сотрудники ушли на фронт. Мари создала 220 передвижных и стационарных рентгеновских установок для полевых госпиталей. Потом, отправив дочерей в Бретань, сама осталась в Париже, чтобы в случае оккупации институт не был разграблен. Свой первый грамм радия – главное свое сокровище – она перевезла в обычном саквояже в Бордо и спрятала там в сейфе. Богатые дамы дарили ей лимузины, а она превращала их в передвижные рентген-установки и ездила в них по госпиталям, иногда сама садясь за руль. Спала в палатке, сидела в темной комнате, а поток раненых был бесконечен. На специальных курсах она готовила сестер-радиологов и обращала полевых медиков, считавших рентген шарлатанством, в свою «веру». «В первое время хирурги, найдя осколок на том самом месте, на какое указывала рентгеноскопия, удивлялись и восхищались как при виде чуда», – вспоминала Мари.
Война, лишившая ее последнего здоровья и денег, которые она вложила в обесценившиеся акции военного займа, закончилась. Институт радия снова начал наполняться людьми. Дочери Мари были почти взрослыми. Ирэн пошла в мать: ее фразы всегда были обдуманными, суждения категоричными, она работала в Институте радия. Ева же любила развлечения, украшения и красивые платья. Летом они отдыхали в Бретани, в «колонии» преподавателей из Сорбонны, в скромном домике на берегу Ла-Манша. Мари гордилась своими успехами в плавании не меньше, чем научными открытиями.
В 1920 году к ней из Америки приехала журналистка миссис Мелони. Они сразу понравились друг другу – обе не бросали слов на ветер, и Мари сразу перешла к делу. Она рассказала, что ее лаборатория располагает всего одним граммом радия (это был самый первый грамм); что он использовался для изготовления трубок с эманацией для лечебных целей, но на научную работу его не хватает. Один грамм радия стоит 100 тысяч долларов, и лаборатория никогда не будет в состоянии его купить. Мари знает, что США обладают 50 граммами вещества…
После разговора с Мари миссис Мелони развила невероятную деятельность, проведя сбор средств среди американских женщин. И вот деньги были собраны. Мари пригласили в Америку. Она ехала со страхом: приемы, овации, громкие речи пугали ее. Оказанные почести тронули ее душу гораздо меньше, чем букет, преподнесенный ей одним садовником. Он вылечился от рака с помощью радия и поклялся вывести для Мари особый сорт роз.
Президент США в Вашингтоне вручил ей свинцовый ларчик с золотым ключиком, в котором она увезет из Америки грамм радия. Пресса столь активно атаковывала ее, что ей приходилось сходить с поездов с противоположной стороны и спасаться от газетчиков бегством по шпалам. К этому обременительному вниманию со стороны общества и прессы примешивалась еще и странная, нарастающая с каждым днем слабость с головокружением.
Силы Мари были на исходе… Ей было уже 65, и зеркало говорило об этом более чем красноречиво. Поредевшие волосы, впалые щеки. Так вот как становятся жрицами науки. Она по-прежнему любит работать, сидя на полу. Но приходит новая напасть – она постепенно теряет зрение. Но об этом никто не должен знать. Мари делает на шкалах лабораторных приборов яркие, заметные метки. Но скоро она не могла уже видеть даже в сильных очках. Она была практически слепа, но голова ее – как всегда – была гордо откинута назад. После четырех глазных операций зрение к ней частично вернулось. Но какой-то другой таинственный недуг истощает ее силы с каждым днем. Обследования ничего не прояснили: органов, пораженных болезнью, не было обнаружено. И – злокачественную анемию приняли за грипп или за застарелый недолеченный туберкулез. Она поехала с Евой в санаторий, и по дороге ей стало совсем плохо.
Поделиться книгой: