Помоги проекту - поделись книгой:
И вдруг она строго прокричала нам:
– Вокзал наш не снимайте, его скоро отремонтируют! Хорошо, подождем…
… Как писал в № 31 за 1898 год журнал «Нива»: «Проведение Великой Сибирской железной дороги так изменило картину Сибири и так отразилось на некоторых населенных пунктах, что невольно приходится изумляться. К одному из таких центров, поражающих своим чисто американским ростом, следует отнести поселок НовоНиколаевский…» Именно этому, даже по тем временам небольшому поселку на реке Оби, названному так в 1895 году в честь благополучно царствующего императора, спустя 30 лет суждено было стать городом Новосибирском. Понадобилось всего 100 с небольшим лет – срок по историческим меркам очень небольшой, – чтобы превратить его в Главный сибирский город, Центр Сибирского федерального округа, объединивший 16 субъектов Российской Федерации. Почти столько же времени прошло и с тех пор, как на месте небольшой железнодорожной станции, расположившейся от поселка Ново-Николаевск в 3 верстах, вырос самый большой на востоке страны вокзал Новосибирск—Главный. Строительство его нового здания было начато в 1932-м и завершено в 1939-м. Но лишь спустя 60 лет – в 1999 году, здание Главного новосибирского вокзала было реконструировано и сейчас является одним из самых красивых в городе.
…В Новосибирске, вернее недалеко от города, на даче, нам предстояла встреча с Петром Филипповичем Мысиком – бывшим начальником станции Новосибирск, а ныне – пенсионером. Петр Филиппович и его жена Евдокия Васильевна встретили нас очень радушно.
– Вообще-то железнодорожником я никогда быть не мечтал. Я родом из глухой деревни на Алтае и всегда хотел быть лесником. Не получилось… Сначала написал в военно-морское училище, но получил отказ. Потом поступил в железнодорожный. Да я в другом месте и не смог бы, наверно, учиться. Нас в семье шестеро детей было – нищета страшная. А в институте поили, кормили, одевали. Красота! Да и потом, заведение это тоже было военное. Ведь раньше как говорили: «железная дорога – родной брат Красной армии». Года до 56-го погоны носили, политотделы были – все как в армии. Правда, в 1953-м наш институт развоенизировали. Вот с тех пор, как закончил, так и работал на железной дороге. Был начальником разных станций, пока не дослужился до начальника станции Новосибирск. Потом работал главным инженером Западносибирского отделения, а после этого – заместителем начальника дороги. В 1993 году вышел на пенсию. Время мое было бурное – строительство дорог, вся электрификация при мне прошла. Наша промышленность была очень развита, да и дорога была самая-самая. Это я сейчас жизнь доживаю…
Тут в разговор вступила Евдокия Васильевна.
– Знаете, как тяжело быть женой
железнодорожника? У него ведь ни минуты покоя. Никак не могла привыкнуть – нет его дома и нет. Даже сейчас спит в отдельной комнате, потому что привык, всегда раньше у телефона спал. Там несколько лампочек было, если черная горит – все, вставай, и… только я его и видела. Поначалу-то я думала: начальник станции – самое плохое. А как управлять стал, вообще видеться перестали.
Петр Филиппович согласился.
– Это – конечно. Ответственность потому что огромная. Ведь один человек из 10 тысяч ошибется, и все! Пиши пропало! Все время над тобой висит страшным грузом: безопасность, техника, колеса всякие. Гроза как даст, и все остановится. А Транссиб – как остановишь? Такое движение нельзя останавливать…
Петр Филиппович задумался. Евдокия Васильевна покачала головой и ушла в дом.
– Спрашиваете, как раньше было? Уважения было больше… Соответствовать своей должности даже внешним видом надо было. Все было важно: как говоришь, как смотришь, прячешь глаза или нет. Всякое было, и ругали, и награждали. Так ведь работа какая! До сих пор перед глазами все аварии стоят. Тяжелее всего крушения вспоминать. Ну а если ругали – то за дело… Помню, мы однажды на станции Новосибирск водопровод меняли, скорей-скорей, дешевле, словом, поторопились… В общем, упало там все, пришлось движение останавливать. Да, наказали, и правильно сделали. Потом, кстати, орден дали – исправился. На транспорте случайных людей быть не может, выдержку надо иметь, терпение страшное… Как сейчас? Да как-то движется все. Кто его знает, может, по инерции. Непонятно пока, подождем. Нельзя, чтобы вчера было хорошо, а завтра – сразу плохо. Да и новые начальники советуются со мной, на заседания приглашают… Вы пейте, чай-то.
И тут Петр Филиппович сказал очень простую вещь, открыв нам «формулу власти».
– Ты можешь брать ответственность на себя. Более того, ты обязан это делать, если ты настоящий начальник. Даже нарушить иногда что-то. А если боишься – не ходи в начальники.
…Поезд № 8, «Новосибирск – Владивосток» оказался самым задумчивым. Сначала забыли включить свет. Потом тут же выключили. Утром проводник долго стучал в дверь: «Открывайте, вам через 10 минут сходить!» Мы в ужасе вскочили, начали цеплять на себя одежду, хватать вещи. Собрались. И тут вернулся проводник. Зрение у него, судя по всему, не меньше –8, но очков не носит. «Извините, я время перепутал. Сейчас только 5 утра, еще 3 часа ехать, а я думал… В общем, извините». Мы опять легли. А через полчаса опять пришел проводник и начал невозмутимо пылесосить пол.
«На железной дороге главное – терпение…» – вспомнились слова Петра Филипповича.
По преданию, Красным (по цвету обрывистого берега и красоте места) русский острог, основанный у северных рубежей киргизских кочевий для безопасности Енисейского, Томского и Кузнецкого острогов, был назван отправившимся туда помощником енисейского воеводы Андреем Дубенским в начале 1628 года. Чертеж этой местности с планом постройки военного укрепления, сделанный Дубенским, был представлен на суд первому из Романовых – московскому царю Михаилу Федоровичу – и вызвал полное одобрение. А уже в 1635 году острог Красный, позже названый Красным Яром, получил городскую печать. Таким образом, в 2003 году город Красноярск отметил свое 375-летие.
Выйдя на вокзале следующего пункта нашего следования, мы отправились на Красноярский электровагоноремонтный завод. Первый отдел завода был явно встревожен нашим появлением… Мы сидели в кабинете директора. А начальник первого отдела пытался разглядеть наши внутренности невооруженным взглядом. Это было не так уж и просто – нас «прикрывало» много разных бумаг. Впрочем, длилось все это недолго, и вскоре нам стали показывать завод.
Сегодня здесь работают 3 500 человек. Зарплата стабильная, в среднем 12 000 рублей в месяц. В 1990-х это предприятие в числе немногих смогло не просто удержаться на плаву, но и набрать обороты. Здесь ремонтируют вагоны и электропоезда. Плановый ремонт – каждые 4 года. Не так давно стали проводить полную переделку вагонов, выработавших свой ресурс. Это гораздо дешевле, чем покупать новые, а служат они после этого почти столько же. Самые качественные вагоны – из бывшей ГДР, у них такой металл, что ему ничего не делается еще с тех времен. Венгерские, польские – похуже. Наши, отечественные, самые плохие.
Директор завода Сухих Владимир Дмитриевич проработал в этой должности 21 год.
– Мы одни из немногих, кто сумел выбраться из пропасти кризиса и даже выйти на прибыльный уровень. Нас спасло то, что заводов по ремонту электропоездов в нашей стране очень мало, так что мы практически монополисты. Трудно было? Не то слово! Вы только представьте: 1 000 поставщиков, 30 000 деталей. Поди, найди это все сейчас. Все разрушилось, надо было полностью восстанавливать прежние связи, создавать новые. Добавьте к этому новые принципы взаимоотношений, реформы всех звеньев….
Владимир Дмитриевич, несмотря на то что говорил тихо и сидел за своим рабочим столом на некотором отдалении, производил впечатление какого-то былинного персонажа. Его без денег и за тридевять земель можно отправить – он все равно найдет способ построить там завод по ремонту поездов.
– Вот ведь какая вещь… Экономика не должна диктовать свои законы технологии производства. Локомотивы очень сложны по конструкции, поэтому контроль должен быть жесточайшим. Захочешь большой прибыли или, наоборот, экономии – беды не миновать. Поэтому наш завод, например, приватизировать сегодня нельзя. Со временем люди должны привыкнуть к новым отношениям, к новой ответственности. И это вовсе не значит, что нельзя сочетать частное и государственное. Наоборот. Но – за сложным производством обязательно должен быть строжайший контроль…
18 декабря 1895 года жители Красноярска увидели первый железнодорожный состав, прибывший к ним по Великому Сибирскому пути из Челябинска – и с того дня их охватила настоящая «железнодорожная лихорадка». Спустя год в городе появились вокзал, паровозное депо и техническое училище, а еще через 2 года были открыты Главные железнодорожные мастерские. Тогда же, в 1898-м, в восьми цехах этого предприятия, очень скоро ставшего крупнейшим не только в Красноярске, но и во всей Енисейской губернии, работало около 1 200 человек. И, видимо, совсем не случайно спустя еще 7 лет мастерские, насчитывающие к тому времени не менее 2 000 рабочих, стали одним из эпицентров Первой русской революции 1905 года… Прошло еще около 30 лет, и Главные железнодорожные мастерские города Красноярска обрели статус предприятия союзного значения и были переименованы в Паровозовагоноремонтный завод. Уже к концу 1930-х годов на заводе производили ежегодный плановый ремонт 340 паровозов и 440 вагонов. Во время Великой Отечественной Красноярскому паровозоремонтному заводу, как и многим другим, вполне, казалось бы, мирным предприятиям страны пришлось сменить «профиль» – порядка 4 000 работавших на нем в военные годы человек (треть которых составляли женщины и подростки) выпускали минометы, артиллерийские снаряды, санитарные и технические составы по ремонту танков. «Паровозная эра» закончилась для завода в апреле 1970-го, когда на ПВРЗ был отремонтирован первый электропоезд. С этого момента предприятие получило название Красноярский электровагоноремонтный завод. В октябре 2003 года это федеральное государственное унитарное предприятие, ежегодно увеличивающее объем работ более чем на 10% , стало филиалом Акционерного общества «Российские железные дороги». Сегодня на заводе ежемесячно ремонтируется 14—15 вагонов и 22—23 секции (сцепка из двух вагонов). На ремонт одного вагона затрачивается около 1 млн. рублей, что составляет 1/6 часть от стоимости нового.
Мы знали, что недалеко от Красноярска через великую сибирскую реку Енисей перекинут уникальный мост. Хотя, если точнее, то мостов здесь – три. Один – старый, еще «царский», служивший верой и правдой почти 100 лет, второй – «сталинский», построенный в 1930-х годах, третий – «ельцинский», возведенный относительно недавно, хотя и спроектированный еще в советскую эпоху. Поднимаясь на насыпь моста, мы шли на встречу с его многолетним «хранителем» Хамзеем Тагировичем Абубековым. Пройдя мимо охранника, мы спустились к невзрачному домику с другой стороны насыпи. Из домика, улыбаясь беззубой улыбкой, к нам вышел невысокий человек в ярко-рыжей рабочей жилетке. «Вот ведь, здра-а-асьте! – тянул он гласные. – Пойдемте на мост, чего тут-то стоять?» Мы вновь поднялись на мост, где Тагирыч начал свой рассказ. – Так, дайте-ка вспомнить, чтоб мысли не разбежались… Мы знакомы с ним с 1967 года (мы не сразу поняли, что с мостом). Я видел его еще в чертежах. Аккуратнейшие чертежи, четкие (это были копии 1897 года), их чертежницы тушью рисовали. Сам мост начали строить в 1892-м, закончили в 1897 году, а в 1899-м началась его полная эксплуатация. Сейчас, как видите, от былого чуда техники осталось лишь несколько пролетов…
Строили его в основном местные жители, а руководил строительством инженер Кнорре. В 1999 году сюда приезжал его внук. Его повели на мост – показывать. Поначалу, он был очень против его сноса – все-таки исторический памятник, но, когда ему показали сотни трещин, передумал. Мост ведь надо после дождя осматривать – так лучше трещины видны. Думаю, процентов 20 прочности у него осталось. И это еще хороший результат – ведь он стоял 100 лет, а за год теряется один процент прочности. А знаете почему? Он мя-яягкий, понимаете? Живо-ой. Когда поезд движется, мост весь деформируется, дрожит, вибрирует. Вот, например, рядом «ельцинский», жесткий мост. Он рассчитан на 75 лет, а уже трещины пошли. Чем жестче мост, тем меньше он будет служить.
А на «царском» мосту первую трещину заметили в 1937 году – почитай через 40 лет, как построили. Тогда вот и второй, «сталинский», мост начали строить, а в 1939-м закончили… Но я вам так скажу: прежде мосты необходимо было и строить лучше. Скорость течения Енисея – 10 километров в час. Толщина льда раньше достигала 1,5—2 метров. Лед сцеплялся с опорой и при потеплении начинал вместе с ней подниматься. Это ж какая силища! Что было делать? Ставили ледорезы, чтобы льдины длиной 200—300 метров не сбили опоры. Рубили лед – вручную. Камни с моста сбрасывали, а глубина реки доходила до 10 метров! Это сейчас ее уровень 6—7 метров и еще продолжает уменьшаться. Да и не замерзает река теперь – с плотины теплую воду сбрасывают. Зимой вода +6, а летом +10. Я как-то посчитал, что если темпы понижения уровня воды в реке останутся прежними, лет через 300 Енисея не будет совсем…
Мы пошли на «сталинский» мост. – Этот мост сейчас самый крепкий… На 75 лет его рассчитывали, но простоит он раза в полтора дольше, чем «царский». Тем более что движение сейчас сильно сократилось – в 1980 году в сутки проходило 100 пар поездов, а сейчас всего 37. Так что мост этот и еще 75 лет спокойно может простоять. Хоть Тагирыч и любил явно больше «царский» мост, но к такому запасу прочности испытывал явное уважение. – Я тут однажды мужика встретил…
Ему лет 80 было, с Украины приехал. Стоит чего-то, мнется. Я спросил, чего, мол, мнетесь? А он мне и говорит: «Я когда мальцом был, отцу-кузнецу этот мост помогал строить. Раскаленные заклепки наверх поднимал клещами». 13 лет тому мужику было в 1897 году… Тогда хорошо платили – золотыми пятаками, и кузнецов собрали 2 000 человек. Я ведь все заклепки здесь пересчитал, 3 года считал, оказалось: 17 миллионов штук за 5 лет наделали. Вот он и простоял столько, потому что на заклепках. А сейчас жесткие крепления стали делать, да еще и сваривают. Правда, сварка теперь вакуумная, в царские времена такой, конечно, не знали. Тут нам пришлось спрятаться в специальный загончик – к мосту приближался новый поезд. Вниз смотреть было страшно – Енисей несся как безумный. Когда все стихло, Тагирыч продолжил: – Когда «царский» мост делали, очень много людей погибло. Кессонная болезнь косила. Рыли-то опоры вручную, в воде. Колокол небольшой ставили, к нему – маленький шлюз.
Глубина реки 17 метров – давление 2 атмосферы, а рабочая смена длилась по 6 часов, из них 2 часа надо было просидеть в шлюзовой камере. Чуть неправильно вылез, и – все разрывает изнутри, сделать уже ничего нельзя. 2 тысячи рабочих ежедневно трудились над «царским» мостом. А вот, к примеру, над «ельцинским» – всего 120, и никто, по-моему, не погиб. Вся разница – в технологии. Хотя кое-что мы утеряли. Вот смотрите: на опоры «царского» моста клали войлок и свинец, чтоб он мягче был. Свинец-то еще и в «сталинском» есть, хотя про войлок здесь уже забыли, а в «ельцинском» – ни войлока, ни свинца. Тут уж все забыли… – А были на мосту аварии? – В 1966-м в Абакане плотину смыло. Здесь все на 5 километров залило, народу погибло много. Но мосты устояли. С запасом сделаны были. А в 1980-м поезд с рельсов сошел прямо на мосту, случилось этого 1 января в 12 часов. Температура была –42 градуса. На 4 дня тогда движение остановилось…
Мы дошли до того места, где велись работы по разборке «царского» моста. Тагирыч молчал. Я все-таки решился спросить: «А что чувствует человек, пересчитавший все заклепки на этом мосту, который любит его как живое существо, при виде того, как его разбирают?» – Жалко мне его… 20 лет я проработал здесь мостовым мастером. И хотя в 2000-м отвечать за него я перестал, все равно остался здесь. Не могу я без мостов. Кем угодно – обходчиком, уборщиком, – но я должен быть здесь. Вам, наверно, трудно это понять… Здесь ведь морозы до –50 градусов бывают, здесь холоднее, чем в городе, – металл воздух охлаждает. В 2000 году померил, у меня тут градусник спрятан, 62 градуса ниже нуля… Отморозил челюсть – вот зубы у меня и выпали. А еще к такой погоде добавьте ветер скоростью 30 метров, в секунду сдувающий вот такие будки, в которой мы стоим, и весь настил моста в Енисей… Видите, как мост стоит – между двумя новыми. Я как представлю, что он не выдержит и упадет от порыва ветра, а тут пассажирский поезд, а в нем 1 500 человек – и не один не спасется! А выбора нет… Да и куда ж я пойду? Когда я пришел сюда работать, здесь было 53 человека. Когда ушел – было 15 обходчиков, сейчас и вовсе – 3 всего осталось. Я душой – мостовик. А мостовой мастер это как доктор, который должен следить за дыханием, за дыханием моста…. Нам пора было ехать дальше. Впереди нас ждали другие города, мосты и люди – Великий Сибирский путь огромен…
Мосты Транссибирской магистрали, возведенные через 28 сибирских рек, стали эпохальными достижениями инженерностроительного искусства. Почти 950-метровый мост через Енисей занимает в их ряду, возможно, самое почетное место. Не случайно в 1900 году на Всемирной выставке в Париже модель завершенного к тому времени Енисейского моста, спроектированного профессором Московского инженерного училища Лавром Проскуряковым, наряду с Эйфелевой башней получила Золотую медаль. Этот грандиозный проект был осуществлен всего за 3 года, с 1896 по 1899-й. За год до его строительства поезд Транссиба уже подошел к Красноярску, а к августу 1898-го рельсы дошли до Иркутска. По свидетельству очевидцев, закладка моста 17 сентября 1896 года прошла весьма торжественно: «В фундамент нижней части берегового устоя был вделан камень с углубленным изображением креста, на этот камень был положен манускрипт, на котором обозначены время закладки и фамилии строителя моста, и почетных гостей, присутствующих при этом событии. На камень во время служения сыпались, словно из рога изобилия, золотые и серебряные монеты, и затем первый камень был закрыт другим на цементном растворе». Место для возведения моста специалисты выбирали с учетом природного ландшафта – у подножия прилежащих енисейских гор. Его длина должна была составить 400 сажень. Что же касается опор, то их было запланировано 7, из них – 5 речных и 2 береговые. Мостовые фермы изготовлялись из нового для того времени материала – литой стали, выплавляемой на нижнетагильских заводах князей Демидовых. Цемент привозили с заводов европейской части России, а гранит доставляли из бирюсинских карьеров на берегах Енисея, где, кстати, трудились и итальянские специалисты-каменотесы. По окончании строительных работ экспертная комиссия «пришла к полному убеждению в безусловной рациональности проекта металлического строения в Енисейском мосте, и… не могла не отметить выдающейся тщательности работ по сборке и склепке железных частей». А сам Е. Кнорре написал, что «строил мост так, дабы Бог и потомки никогда не сказали худого слова обо мне»
Текст Андрея Фатющенко | Фото Андрея Семашко
Досье: С видом на Кремль
Решение о строительстве Дома правительства было принято Советом Народных Комиссаров в 1927 году, когда стало очевидно, что все жилплощади, занятые служащими госаппарата, перенаселены. С весны 1918 года такими жилищными площадями в столице являлись: Кремль, в котором проживали 1 257 человек, а также гостиницы «Националь», «Метрополь» и другие, где обитал 5 191 человек из числа ответственных работников и заслуженных революционеров. Кроме того, аппараты и наркоматы нуждались дополнительно в полутора тысячах ответственных работников, в то время как свободных комнат на правительственном балансе числилось лишь 29.
Москва всегда страдала от перенаселения. И выход из создавшейся ситуации виделся один – строительство Дома правительства, причем такого, чтобы признаки новой жизни проступали в нем во всем коммунистическом величии. Когда решение было принято, потребовалось отыскать место под застройку с совершенно определенным условием – оно должно быть недалеко от Кремля. Искомое место нашлось на так называемом Болоте – территории за Большим Каменным мостом, на противоположном от Кремля берегу Москвы-реки.
В старину из-за царского сада, разбитого здесь, место это называлось «Садовники». Сад защищал Кремль от возможного пожара, и любое строительство здесь было запрещено. Теперь это был остров, отделенный от Замоскворечья водоотводным каналом, прорытым во времена императрицы Екатерины II. А тогда на месте канала была заросшая москворецкая старица: низина, бочаги, наполнявшиеся в половодье. Москвичи так и звали это место – «болото», и слыло оно дурным и «кровососным». От такой славы и царские сады не спасали. На Болотной площади казнили. Молва говорит, что Разина казнили на Красной площади, а вот Пугачева – точно тут. В начале XVI века на Болоте сожгли публичной казнью, наподобие тех, что устраивала средневековая инквизиция, то ли четырех, то ли пятерых человек, обвиняемых в каком-то заговоре против Церкви. После содеянного радетели веры, правда, опомнились и больше «костров» не устраивали. Против Болота на льду Москвы-реки проходили и кулачные бои. Именно здесь во времена лермонтовского купца Калашникова «трещали груди молодецкие». В красный, кровавый цвет был окрашен и мясной рынок, разворачивавшийся в зимнее время на льду реки напротив сегодняшнего Театра эстрады. Показательно и то, что именно «на болоте» московское предание располагает палаты и домовую церковь Малюты Скуратова – жестокого приспешника Ивана Грозного. И несмотря на то что этому факту нет доказательств, за церковью Николы на Берсеневке – построенной на месте старой через сто с лишним лет после смерти Малюты – закрепилось название «церкови Малюты». Сегодня кажется невероятным, что одна из самых красивых и благодатных церквей Москвы имеет отношение к такому человеку. Но у ее стен давняя история, они не раз перестраивались, и, возможно, страшная находка прошлого века – сотни черепов под старыми церковными плитами – изначально была скрыта как раз под трапезной Малюты. Современные эксперты думали, что черепа эти «расстрельные», то есть относящиеся к постреволюционному периоду, но исследование эту версию опровергло – они покоятся под плитами с XVII века. А сами «Малютины палаты», которые правильнее было бы назвать палатами Аверкия Кириллова, были заложены боярином Берсенем Беклемишевым в царствование Василия III (отчего и набережная была названа Берсеневской). Но и с ним приключилась страшная история: боярин был казнен царем за «переченье» и несогласие. Достроил палаты думный дьяк Аверкий Кириллов уже в царствование старшего брата Петра I Федора Алексеевича (1676—1682 годы). Считается, что Аверкий ведал царскими садами. Но несмотря на вполне мирную должность, думный дьяк тоже долго не прожил – был убит во время стрелецкого бунта в Хованщину.
В этой связи можно напомнить и тот факт, что, пока волжская вода канала Москва—Волга не пополнила Москву-реку, мальчишки из Дома на набережной обнаружили в подвалах церкви и «Малютиных палат» несколько подземных ходов, ведущих на другой берег Москвы-реки. В тех ходах черепов было не сосчитать, и иногда какой-нибудь «головой» малолетние сорванцы запросто играли в футбол. Там же, в этих ходах, в замурованной нише нашли женский скелет в цепях, но когда нишу вскрыли – от соприкосновения с воздухом он рассыпался. Теперь уровень грунтовых вод поднялся на несколько метров, и все ходы затоплены. А легенды продолжают жить… Помимо рассказов о «девушке-призраке в цепях» говорят еще и про Ваньку Каина, страшного разбойника, который прямо под стенами Кремля, у Каменного моста, купцов убивал…
Но к тому времени, когда на означенном месте решили возводить Дом правительства, все, разумеется, изменилось. К началу строительства пейзаж этого столичного уголка был следующим: на стрелке острова изящным символом Москвы располагался домик в стиле «модерн» со ступенями, сбегающими к воде. За ним – красными кирпичными корпусами вставали цеха фабрики товарищества «Эйнем», учрежденного в 1867 году (нынешний «Красный Октябрь»). Потом – первая московская ТЭЦ, управление трамваев (сохранившееся) и трамвайный круг (уже не существующий), а за ними – остатки винно-соляных складов, пролет Якиманки и Каменного моста и, наконец, «каменный рынок», расположенный как раз на месте бывших царских садов. В общем, место должно было быть торгово-заводским, но по стечению обстоятельств здесь вырос грандиозный памятник социалистической эпохи.
Официально новый дом именовался Домом Советов ЦИК и СНК, в обиходе – Домом правительства. Но каких только прозвищ не давали ему затем москвичи: и «Расстрельный дом», и «этап ГУЛАГа», и «кремлевский крематорий», и «Допр» (это означало одновременно и «Дом Правительства», и «Дом предварительного заключения»)… После публикации в 1976 году знаменитой повести Юрия Трифонова его навсегда окрестили Домом на набережной.
На месте бывшего Винно-соляного двора, на Всехсвятской улице и Берсеневской набережной грандиозная стройка обосновалась в феврале 1928 года. Для возведения дома-махины по просьбе Иофана прислали технику с Волховстроя, механические подъемники, транспортеры песка и прочие машины, выписанные из-за рубежа. Ушел в историю целый квартал, протянувшийся от Москвы-реки до Водоотводного канала, старые приземистые постройки были сровнены с землей. Едва ли не самым трудным и ответственным этапом строительства было устройство фундаментов – советский Колосс должен был неколебимо стоять на слабых болотистых грунтах. Для этого возвели грандиозное свайное основание: на 3 с лишним тысячах мощных железобетонных сваях уложили бетонную подушку толщиной 1 метр – под фундамент.
Строительство не укладывалось в намеченные сроки, и в апреле 1930 года Комитет по постройке Дома предложил перейти на работу в 2—3 смены и перебросить на объект 200—300 рабочих с других строек. В сентябре Комитет настаивал на необходимости подключить к строительству Дома дополнительно до 850 квалифицированных мастеров, и прежде всего– направлять на строительство рабочих с Биржи труда. В связи с этим Комитет счел необходимым приурочить окончание постройки Дома «как по политическим, так и экономическим соображениям» к 1 ноября 1930 года. Закончить строительство к ноябрю 1930 года не удалось. И если одна часть Дома была полностью готова и принимала первых жильцов, то в другой – еще вовсю шли работы. Первая очередь была готова в феврале 1931 года, корпуса у Москвыреки сдавали в эксплуатацию позднее, клуб и универмаг были сданы только в феврале следующего года. Общая площадь здания составила 400 тысяч м2.
К 1 ноября 1932 года в Доме проживали уже 2 745 человек: 838 мужчин, 1 311 женщин и 596 детей. Строительство уникального здания обошлось в копеечку. Вместо запланированных 4 млн. рублей в ноябре 1930 года общая стоимость была определена в 24 млн. рублей, а к январю 1932 года понадобилось еще около 4 млн. рублей. Вместе со старым московским районом осталась в прошлом и улица Всехсвятская. Облик выросшей здесь громады никак не вязался с этим «допотопным» названием. В 1933 году она была переименована в улицу Серафимовича – в честь 70-летия советского писателя Александра Серафимовича Попова, работавшего под псевдонимом Серафимович.
Вначале у жильцов Дома все было, как у счастливых новоселов: выезжали из номеров надоевших гостиниц в роскошные квартиры площадью 100– 170 квадратных метров. Мебель предоставлялась (стиль – аскетический, разработки иофановских мастерских, но материал отменный – кожа, мореный дуб). Только кухни, видимо, как явный пережиток феодализма, были иногда малы. Они «нарезались» из остатков жилплощади – ну, не готовить же тут в самом деле! Дети поедят в детском саду, мать – в столовой, отец – на работе, да еще принесет чего-нибудь вкусного из кремлевского буфета. В общем, на кухне разве что чаю попить по русскому обычаю.
Дом с огромными квартирами жил как остров, как город солнца среди первобытной тьмы: вокруг стояли бараки, вились какие-то кривые переулки с разной шпаной, никогда не знавшей человеческой жизни.
Как тут не позавидовать обитателям Дома? Ничего подобного во всей России не было. Лифты, ванны, туалеты, горячая и холодная вода – круглый год. Ставишь вечером на кухне в мусоропровод ведро с мусором – ночью на грузовом лифте приедут, заберут и поставят чистое. Пока Дом строили, рабочие девчонок на лифтах катали: вот было удовольствие!
Где это видано, чтобы в стенах одного дома целая индустрия работала: Клуб имени Рыкова (нынешний Театр эстрады), магазин, столовая, детский сад, амбулатория, почта, телеграф, прачечная, телефоны и, конечно, кинотеатр «Ударник». После рабочего дня кто был помоложе бежали туда потанцевать. Перед каждым сеансом здесь играл джаз-оркестр и даже гавайская гитара, а напитки подавали – «Марсалин», «Какао-шуа», печенье «Пти-фур». В общем, Дом выстроили на совесть: даже оконные рамы были дубовыми, а двери – настоящими филенчатыми.
Вынести что-либо из Дома (например, книгу) можно было только с письменного разрешения хозяина квартиры (блокноты с бланками пропусков выдавала комендатура).
Может быть, сейчас такое общежитие покажется странным, но тогда, особенно снизу, со дна утлой жизни, черной от перебранок, толчеи и примусного чада, все это казалось чудом. Дом действительно был огромен, как город. И ребят в нем было полно: умных, хороших, спортивных. Они и постоять за себя могли при случае. За ними была сила, было будущее. Так им, по крайней мере, казалось.
В этом Доме вообще многое лишь казалось, хотя видимость эта была очень убедительной. Судороги раздираемой коллективизацией и индустриализацией страны тут не ощущались. И если и были враги, то вне стен Дома. Кто же тогда мог предположить, что врагами окажутся сами его обитатели, лучшие из лучших – революционная элита, первопроходцы коммунизма – работники наркоматов, высшее военное руководство, руководство НКВД, герои-летчики, полярники, поэты, писатели, журналисты. И несмотря на то что система уже запустила механизм тотальных репрессий, отсюда это было незаметно. Ведь и сами идеологи репрессий жили в этом Доме.
Первая кровь здесь пролилась еще во время строительства Дома. В 1930 году на стройке вспыхнул пожар. Вызвали начальника Треста пожарной охраны Москвы Н. Тужилкина и, после того, как пожар был потушен, арестовали и расстреляли. Но счастливые обитатели Дома, во дворе которого били фонтаны и «эмки» из Манежа ежедневно отвозили незаменимых работников то в наркоматы, то в Кремль, – этого не заметили. Никто тогда еще не знал, что незаменимых нет. Правда, были предзнаменования…
Одним из первых репрессированных в Доме правительства стал Михаил Николаевич Полоз, недавний министр финансов Украины. Случилось это в 1934 году. Чудом избежал расстрела Яков Бранденбургский, ответственный работник, юрист. Он побывал на коллективизации в Саратовской и Тамбовской губерниях и «все» понял. Однажды не пришел с работы домой. Искали два дня. Отыскался – на Канатчиковой даче. В общем, он просто решил спастись, в чем ему помогли врачи.
Жена маршала Тухачевского приходила в тир Дома в кожанке. Она отлично стреляла из револьвера. У нее были даже подражательницы. И ребята ее очень любили, стреляли вместе и получали значок «Юный Ворошиловский стрелок». Ну кто бы мог подумать, что Тухачевские окажутся врагами? Красный маршал Тухачевский, разработчик стратегии наступательной танковой войны, – враг? Вскоре колесо завертелось невзирая на чины и лица: Тухачевский, Блюхер, Косарев, сам «крестный отец» Дома А.И. Рыков.
Жуть нашла на Дом. Если ночью загорались окна, было ясно – забирают. Отец Юрия Трифонова, Валентин Андреевич, был соратником-оппонентом Сталина по Гражданской войне и тем не менее был схвачен 22 июня 1937 года и позже расстрелян. Это вообще была «ночь длинных ножей» – тогда похватали очень многих. Для жителей Дома именно 1937-й был невыносим: машины приезжали по два раза за ночь. Бабушка Трифонова, Татьяна Александровна Словатинская, во времена большевистского подполья посылала Сталину деньги, теплые вещи в Туруханскую ссылку. Возможно, был между ними и роман. Но Сталин своеобразно «отблагодарил» старую знакомую. Ее дочь, зять и сын были арестованы. Саму же Словатинскую оставил в живых. Она вместе с внуками отправилась в эвакуацию в Ташкент, не потеряв веры в умного-доброго-справедливого товарища Сталина.
Список репрессированных жильцов Дома насчитывает более 800 человек. Официально не реабилитированы и не внесены в этот список – палачи. И у них тоже были семьи… Исчезал глава семьи – исчезали и семьи. А дети бродили вокруг окруженного охраной дома и, если их никто не подбирал, сбивались, как бродячие собаки, в стаи. Таких сирот ждала жестокая участь – их отправляли в детский приемник, малышам меняли фамилии и имена.
Жители Дома, сопротивляясь вопиющему злу, пригревали таких детей. Дочь старого революционера Иванова Галя на Каменном мосту увидела девочку – Олю Базовскую. Она хотела броситься в воду, потому что родителей арестовали и она не знала, что делать. Она привела ее домой. Все знали, что это девочка из Дома, знали и чья это дочь, но никто не настучал. Хотя доносы в то время процветали. Академик Н.В. Цицин услышал ночью плач ребенка, доносившийся из опустевшей квартиры наркома водного транспорта. Тайно поднявшись в квартиру, он обнаружил там внука арестованного наркома, забрал его и переправил родственникам в Одессу. Был случай, когда кричащего младенца обнаружили в ящике из-под белья: в последний момент перед арестом родители спрятали его там спящего и тем спасли. В общем, это страшное время продолжалось до самой войны. Никто не знал, кто «исчезнет» следующим.
Кира Павловна Политковская вспоминает, что были времена, когда чуть ли не половина окон в Доме была темная, а на дверях висели красные сургучные печати. Обычной практикой стали тогда переселения из квартиры в квартиру. Если кто-то вдруг оказывался «в немилости», его могли «понизить рангом» и из большой квартиры перевести в меньшую или вовсе в коммуналку. У некоторых нервы не выдерживали, и, чтобы спасти семью, человек, «попавший под подозрение», пускал себе пулю в лоб. Но семью это обычно не спасало, ее – в лучшем случае – изгоняли из Дома.
Говоря о переселениях 1930-х годов, стоит вспомнить историю квартиры № 221, которая сначала числилась за Михаилом Тухачевским. Сюда, приезжая в отпуск из-за границы, к нему приходил Федор Раскольников – бывший командующий красным флотом, а затем дипломат. Когда Тухачевский был расстрелян (а Раскольников вскоре убит в Ницце агентами НКВД), квартира перешла Всеволоду Меркулову, заместителю Лаврентия Берии, одному из самых безжалостных сталинских палачей. К Меркулову в гости стал, естественно, захаживать сам Лаврентий Павлович. Впоследствии оба были расстреляны по одному и тому же делу. Так, грандиозный Дом на набережной, планируемый, по замыслу архитектора, как образец коммунистического градостроительства, превращался со временем в черный монумент своим избранным обитателям.
Новый дом – самый большой жилой дом в Европе – представлял собой не просто громадный комплекс разновеликих построек, он вмещал в себя несколько предприятий замкнутого, в прямом и переносном смысле этого слова, цикла. Здесь находились не только клуб, «Новый» театр (ныне на его месте Театр эстрады) и кинотеатр «Ударник», но и поликлиника, прачечная, библиотека, столовая для занятых важными государственными делами жильцов, продовольственный магазин («закрытый распределитель»), детский сад, ясли – словом, все то, что было необходимо для «своих». В верхней части Дома располагались просторные обзорные площадки, террасы, детский сад и даже солярий. А под подъездами, в подвальных этажах находилось бомбоубежище, огромное, в 2—3 этажа, с высокими потолками и многоярусными нарами.
Внизу, в одном из дворов, под специальными крышками «пряталось» нагревательное устройство – снеготаялка, куда дворники сбрасывали убранный с территории снег (этим таинственным устройством взрослые жильцы Дома пугали носившихся по дворам сорванцов). «Вырабатываемые» Домом отходы собирал целый штат мусорщиков, «экипированных» железными баками (они надевались на плечи наподобие рюкзаков). Сжигали мусор в специально оборудованных подвальных печах.
Исходный проект предусматривал строительство 10-этажного 440квартирного дома. В действительности квартир получилось больше – 505. Оснащены они были по последнему слову техники: телефон, невиданное по тем временам круглосуточное горячее водоснабжение, на кухне – газовая плита и холодный шкаф для хранения продуктов. В стремлении предусмотреть все возможное проектировщики не забыли и о милых привычках будущих обитателей Дома: в стене кухни было проделано отверстие специально для самоварной трубы. Мебель в квартирах была типовая (то есть единая для всех), казенная, а потому достаточно однообразная– кровати, стулья, тумбочки были снабжены инвентарными табличками с надписью: «1-й Дом Советов ЦИК СССР». Впрочем, большинство новоселов были людьми привычными к казенным удобствам… Въезжавшие в Дом получали из хозяйственного управления «Акт на приемку квартиры в доме ЦИК—СНК» с детальной описью: стены, полы, потолки, застекленные и глухие двери, шпингалеты, дверные замки, предохранительные цепочки, электрический звонок с кнопкой, ключи от лифтов, душник-дымоход с крышкой – для самовара, смывной бачок и «держка» к нему, с цепочкой и фарфоровой ручкой, унитаз с дубовым сиденьем и прочая квартирная «начинка». Новоселам выдавали также инструкцию по пользованию современнейшими приборами и оборудованием: например, запрещалось бросать в унитаз кости, тряпки, коробки и прочие посторонние предметы, засорять раковины окурками и спичками, ударять по трубам тяжелыми предметами и вставать на них ногами, а ручки выключателей и переключателей требовалось вращать только по направлению часовой стрелки.
Среди жильцов этого Дома, несмотря на то что все они в общем-то считались элитой, всегда существовала некая иерархия, которая, конечно, измерялась рамками своего времени. Например, за служащими в Дом на набережной приезжали «эмки», а за старыми, заслуженными большевиками – «роллсройсы». Среди старых мирных большевиков, исключая Розалию Землячку, в Доме жили и добрые люди. Например, соратники Ленина, Лепешинские. В годину поволжского мора они, имея собственную дочь, усыновили еще и ребенка из сирот-голодающих. Сирот в Доме усыновляли многие. Мать семейства Лепешинских, Ольга Борисовна, на долгие годы посвятила себя «науке» о законах перехода из «неживого в живое». Работы свои она продвигала через самого Сталина, чем очень помогла Трофиму Денисовичу Лысенко в разработке его псевдонаучных теорий. Не многие в этом Доме были столь приближенными, как Ольга Борисовна. Что же касается ее убежденности в том, что из неживого может рождаться жизнь, то она поистине поразительна, особенно в контексте того времени.
В этом Доме жили и герои Испании – Яков Смушкевич и Михаил Кольцов. Помимо геройских качеств они прославились еще и тем, что привезли из Испании первые радиолы, и все ребята бегали танцевать к Розе Смушкевич (сейчас она живет в Германии, но жизнь в Доме вспоминает с энтузиазмом). Во дворах играли в баскетбол и, конечно, дрались с «дерюгинскими». Лева Федотов (про которого потом писали Трифонов и Ольга Кучкина) был «гением этого места». В драках он вызывал у противников жуткий страх – «впадал в ярость». А еще он писал рассказы, фантастические романы, научные трактаты в духе энциклопедистов XVIII столетия, украшая их многочисленными рисунками. Один из рассказов – про «зеленую пещеру» и сохранившийся глубоко под землей мир динозавров. Устраивал он и литературные конкурсы, соревнуясь в словесности с юным Трифоновым. Более того, он учредил Тайное общество испытания воли (ТОИВ), вступить в которое можно было, только пройдя по перилам балкона 10-го этажа. Свою же волю, помимо ходьбы по перилам, он закалял еще и тем, что ходил зимой в коротких бриджах. Один из немногих, Лева корпел над энциклопедиями и вел дневники, которые его и прославили. Считается, что он – мальчик-пророк, предугадал войну. Вот цитата из Тетради XIV: «Хотя сейчас Германия находится с нами в дружественных отношениях, но я убежден (и это известно всем), что это только видимость. Я думаю, этим самым она думает усыпить нашу бдительность, чтобы в подходящий момент вонзить нам отравленный нож в спину…» Это написано за 17 дней до начала войны. Так мальчик Лева оказался в чем-то прозорливее и Сталина, и Гитлера с его «блицкригом». Сам он просился на фронт неустанно. Сначала его не брали: эпилепсия, близорукость. Потом взяли. Но до фронта он так и не дошел – в учебной части под Тулой он попал под бомбежку в военном грузовике. Много лет спустя его мать, обитающая в однокомнатной квартире Дома одна, ходила в солдатских зашнурованных ботинках и, как многие люди, потерявшие в жизни все, казалась не в себе. Потом гениальность ее сына оценила пресса и разнесла по всей стране. В этот период мать немного ожила. А потом умерла…
И гениальные, и менее гениальные дети обитателей дома учились в школе № 19 имени В.Г. Белинского на Софийской набережной (в прошлом – Мариинское женское училище, находившееся под патронатом вдовствующей императрицы Марии Федоровны). Здесь по стенам были развешаны мутноватые, в благородных рамах зеркала, а у стены стоял аквариум с пучеглазыми вуалехвостами. Здесь очень любили учителей: учителя физики Василия Тихоновича Усачева, и особенно – учителя литературы Давида Яковлевича Райхина. Музыку здесь когда-то преподавал Рахманинов, и, как хранитель добрых традиций, в школе оставался его рояль. Ведь настали времена, когда традиции жизни школы пришли в явный конфликт с опричными нравами государства. Школа вопреки системе не требовала, чтобы дети и жены отрекались от осужденных отцов и мужей.
Она была неким монолитом, хотя и состояла из самых разных компаний детей, проживавших в Доме. У Трифонова и Левы Федотова была своя компания. У Сергея Макарова, внучатого племянника Б. Иофана, – другая. У Тамары Шуняковой – третья. Ближайшей подругой Тамары была Этери Орджоникидзе. Вот она, похоже, знала всех: и трифоновскую компанию, и аллилуевскую, и компанию Васи Сталина, и детей одного из первых советских ракетчиков, И. Клейменова, расстрелянного в 1937-м.
Сегодня, перебирая в коробке фотографии, Этери, пересиливая возраст, пытается участливо вглядеться в лица бывших мальчишек, которые вылетели из Дома, как из гнезда, а потом уже жизнь и война развеяли их по свету, и только она еще знает – кто нашелся потом, кто пропал. «Здесь, в этом Доме, в его 505 квартирах сосуществовало столько разных людей, столько миров», – говорит Этери. Если бы можно было вообразить себе некую общую биографию всех, кто когда-либо в этом Доме жил, получилась бы история страны. Тут собраны все: и герои, и палачи, и большие романтики, и безнадежные циники.
Работы Бориса Иофана
1925 – здание на Русаковской улице, 7
1927 – Московская сельскохозяйственная академия им. К.А. Тимирязева, Административный корпус, Колхозный корпус
1928—1931 – работа над 1-м Домом Советов ЦИК и СНК СССР
1931 – проектирование здания Дворца Советов
1935 – корпуса санатория «Барвиха» под Москвой
1937 – павильон международной выставки в Париже и идея скульптуры В. Мухиной «Рабочий и колхозница»
1939 – советский павильон выставки в Нью-Йорке
1938—1944 – станция метро «Бауманская»
1944—1947 – лаборатория академика П.Л. Капицы. Реконструкция и восстановление Театра им. Евгения Вахтангова
1947—1948 – проекты высотных зданий, здания Университета
1972 – Институт физкультуры (последняя постройка Б. Иофана )
21 июня 1941-го Лева Федотов записал в своем дневнике: «Война должна возникнуть именно в эти числа этого месяца…» И она «возникла». Вся жизнь в Доме изменилась: девушки постарше пошли учиться на медсестер, помладше – эвакуировались вместе с родителями. В основном – в Ташкент, Куйбышев, Киров. Дом стоял мрачный, пустой. Тысячи окон были заклеены крестнакрест полосками бумаги. Жилых осталось два подъезда. Когда Тамара Васильевна Игнатошвили (тогда еще Шунякова) в апреле 1942-го вернулась в Дом, ей повезло попасть в свою прежнюю квартиру, где, правда, прибавилось жильцов и обстановка сложилась отнюдь не довоенная. Квартира была ограблена. Тамару Васильевну вызвали в комендатуру и спросили: это ваше? Она узнала свое ситцевое платье. Расплакалась. Там же был ее патефон, надписанный, именной, – она взяла и его. Предлагали мыло, но она еще не знала, что это – дефицит, и отказалась. Оказалось, Дом грабил сам комендант вместе с охраной в октябре 1941-го, когда в течение 2—3 дней по всей Москве грабили магазины. Из квартир эвакуированных жильцов комендант вывозил ценное имущество: мебель, рояли, картины. Разумеется, потом он был взят и расстрелян.
Во время войны Тамаре Васильевне писали ребята со всех фронтов, искренне, по-дружески. Она была красавицей, и ей очень нравился испанский коммунист Рубен Руис Ибаррури. О нем с фронта писал ей приемный сын Сталина – Томик. Писал, что последний раз, мол, видел его на хуторе таком-то, недалеко от Сталинграда. Судьба Тамары Васильевны в определенном смысле тоже трагична: ей писали ребята, отцы которых оказались «врагами народа» и которые мечтали рассчитаться за отцов – доказать делом, на войне, что они не враги, а герои. А в 1942 году ей встретился человек, обаятельный, интересный. Потом оказалось, что он – из 9-го управления НКВД (из охраны). Цветы дарил. Сирень выбирал самую красивую. Обаял. Что же ей было делать? Как решиться на выбор между друзьями, отцы которых были репрессированы, и человеком, который работал в НКВД? И она выбрала его – товарища Игнатошвили. В результате получилась большая дружная семья с внуками и правнуками.
Прошла война. Люди возвращались в Дом с надеждой, что кошмар отступит. Слишком много страна претерпела. Убитых на фронтах не перечесть – не до крови, надеялись…
Поделиться книгой: