Помоги проекту - поделись книгой:
Росянки – одни из наиболее распространенных среди насекомоядных растений. Растут они по всему миру и насчитывают около 100 видов, большая часть которых обитает в Австралии и Новой Зеландии. Типичный их представитель – росянка крупнолистная (Drosera rotundifolia), нередко растущая на болотах умеренной зоны Северного полушария. Англичане дали этой росянке поэтическое название sun-dew, то есть “солнечная роса”. Действительно, ловчие листья этого растения необычны – они напоминают небольшую тарелочку, верхняя часть которой покрыта многочисленными волосками, а на кончике каждого из них – искрящаяся на солнце капелька клейкой жидкости, привлекающая внимание потенциальной жертвы. Манящая капля “росы” оказывается на поверку липкой слизью, которая и лишает насекомое возможности спастись. Лист росянки необычайно чувствителен – достаточно легчайшего прикосновения, и все его волоски приходят в движение, изгибаясь к центру в стремлении как можно “щедрее” облепить жертву клейким веществом и переместить ее в самую середину листа – туда, где находятся пищеварительные ворсинки. Постепенно лист росянки смыкается над насекомым, превращаясь в некое подобие крошечного желудка.
Как известно, большинство растений получают необходимые питательные вещества из почвы. Некоторые же из них избрали другой путь и в ходе своей эволюции обзавелись удивительными приспособлениями для ловли и последующего переваривания насекомых. Сразу оговоримся, столь экзотический способ пропитания был выбран не из прихоти, а по необходимости, ведь болотистые почвы, на которых обитает большинство растительных хищников, весьма скудны и могут обеспечить им лишь “прожиточный минимум”.
Эксперименты показывают, что растения, живущие только за счет корневого питания, в отличие от своих собратьев, получающих животную пищу, заметно отстают в росте и находятся в крайне угнетенном состоянии. Растения, обитающие на заболоченных почвах, страдают от недостатка различных веществ: фосфора, калия и особенно азота. В естественном стремлении хоть как-то пополнить этот “голодный паек” растения и развили у себя различные ловчие органы, представляющие собой не что иное, как видоизмененные листья, снабженные железами, выделяющими пищеварительные ферменты и органические кислоты, позволяющие растению усваивать пойманную добычу. Легко предположить, что насекомоядные растения – как некий ботанический курьез – довольно редки в природе. Однако это не так. Данная группа растений включает в себя почти 500 видов из 6 семейств, различные представители которых встречаются во всех частях света. Хотя наибольшее видовое разнообразие подобных хищников, конечно, присуще тропикам.
Одна из самых красивых росянок – капская росянка (Drosera capensis). Ее стебель, обычно достигающий нескольких сантиметров в высоту, несет на себе тонкие удлиненные листья. На растении постепенно раскрываются многочисленные, очень привлекательные цветы. Однако капская росянка – пусть и очаровательный, но убежденный хищник, терпеливо ожидающий добычу. Процесс пищеварения обычно занимает несколько дней. Железы росянки выделяют жидкость, содержащую органические кислоты (в основном бензойную и муравьиную) и пищеварительные ферменты типа пепсина, расщепляющие белки насекомого до более простых соединений, которые растение способно усвоить. Чарльз Дарвин, проводивший многочисленные наблюдения и эксперименты с росянкой крупнолистной, обнаружил удивительную способность этого растения переваривать даже кусочки кости и хряща. От насекомых же, пойманных росянкой, остаются лишь нерастворимые ферментами хитиновые покровы, которые вскоре смываются с поверхности ловчего листа дождем или уносятся ветром.
Весьма эффективно ловчее приспособление венериной мухоловки (Dionea muscipula), обитателя Северной Америки. Это растение хоть и родственно росянке, но использует совершенно иной способ охоты. Его видоизмененные листья являются миниатюрной копией стального капкана. У двудольных листовых пластинок посередине есть своеобразный шарнир, позволяющий им складываться. Каждая половинка листа снабжена тремя чувствительными волосками, реагирующими на прикосновение. Листья венериной мухоловки действуют молниеносно – стоит насекомому едва коснуться чувствительных волосков, как половинки листа мгновенно захлопываются, их зазубренные края заходят друг за друга и жертва оказывается в надежной ловушке. Остается лишь добавить, что размер этого устрашающего приспособления обычно не превышает нынешнюю 50-копеечную монету. Венерина мухоловка привлекает насекомых нектаром, который выделяют железы, расположенные по краям ловушки. Раскрыть захлопнувшийся лист растения ой как непросто – он скорее разорвется, чем уступит.
В отличие от росянки мухоловка способна различать живые и неодушевленные предметы – мелкие соринки, попавшие в капкан, не привлекают ни малейшего ее внимания. Механизм ловушки срабатывает лишь в том случае, если притронуться поочередно к двум волоскам или к одному и тому же – дважды. Это “умение” позволяет растению не тратить силы попусту. По той же причине между двумя половинками захлопнувшегося листа остается небольшой зазор – чересчур мелкая добыча, на которую не стоит тратить время, может покинуть ловушку. Но если жертва достаточно упитанная, то после ее поимки капкан сжимается все сильнее и сильнее, стремясь раздавить насекомое и прижать его к переваривающим железам. Дольки ловчего листа столь плотно прилегают друг к другу, что на их поверхности отчетливо проступают очертания жертвы.
Еще более сложными приспособлениями для ловли насекомых обзавелись непентесы, или кувшиночники . Это обычно лианы, обитающие на заболоченных почвах по опушкам вечнозеленых тропических лесов. Их лазящие или стелющиеся стебли достигают порой 20-метровой длины. Вьющиеся листья заканчиваются длинными усиками, на которых висят испещренные красноватыми пятнами и источающие сильный запах довольно крупные кувшинчики. Привлеченные нектаром и яркой окраской, насекомые взбираются по краю этой ловушки, что обычно заканчивается их падением на дно кувшинчика, в жидкость, содержащую пищеварительные ферменты. Кувшинчик этого растения может достигать длины 30 см, поэтому для того, чтобы выбраться из ловушки, насекомому надо сначала преодолеть зону переваривающих желез, а потом – хорошо отполированную скользкую поверхность. Для пущей же надежности кувшинчик снабжен нависающими сверху зубчатыми краями.
В приатлантических штатах США, от Северной Каролины до Флориды, встречается необычное растение – саррацения. Его яркие, смахивающие на урну, листья являются ловушкой для разнообразных мелких насекомых, привлеченных запахом нектара. Выбраться назад несчастной жертве мешают жесткие, направленные книзу волоски и скользкие, покрытые восковым налетом стенки. На дне урночки саррацении всегда есть немного водянистой жидкости, содержащей бактерии, которые разлагают добычу, перевариваемую после этого особыми ферментами. В близком родстве с саррацениями состоит дарлингтония калифорнийская (Darlingtonia californica) – обитатель североамериканских болот. Ее кувшинчатые листья достигают метровой длины и являются искусным орудием лова насекомых, которых манит нектар, выделяемый на внутренней их поверхности. Насекомые, упавшие внутрь кувшина, тонут в скопившейся на его дне жидкости, а затем разлагаются под действием бактерий.
Зоосфера: Семейные правила
У хорошо известной всем хозяйственной и проворной белки, одетой летом в рыжую шубку, а зимой – в серебристо-серую, очень много совершенно не похожих на нее родственников. А членами одной семьи они стали благодаря единству происхождения и анатомическому сходству. Млекопитающие грызуны из семейства беличьих (Sciuridae), включающего 47 родов, насчитывают более 230 видов зверьков. Белки и летяги ведут древесный образ жизни, спускаясь вниз крайне редко, а сурки, суслики и бурундуки – наземные жители, хотя последние в минуты опасности могут ловко взобраться по стволу к верхушке дерева и затаиться там среди веток и листвы.
Лисья белка (Sciurus niger)
Типичный житель лесов и городских парков США. Длина туловища вместе с хвостом составляет 63—70 см. У каждой белки вопреки устоявшемуся мнению не один, а несколько домов, где она может ненадолго перевести дух, устав от дневной суеты, переждать непогоду или спрятаться от преследователя. Но кроме этих запасных “квартир” белки очень основательно обустраивают зимний дом в виде гнезда, выстланного сухими листьями и мхом, что позволяет даже в сильные морозы поддерживать там комфортную плюсовую температуру. Два раза в год у лисьей белки появляются детеныши, которые рождаются слепыми и голыми и потому в течение последующих 6 недель неотлучно находятся в гнезде. Когда бельчиха ненадолго отлучается, то заботливо укрывает своих малышей мхом, чтобы те не замерзли.
Луговая собачка (Citellus fulvus)
Эти грызуны, внешне очень сходные с желтым сусликом, издают своеобразные лающие звуки, что и стало причиной их названия. Собачки довольно крупные – длина их тела достигает 40 см, хвоста – 7 см. Населяют они степные и пустынно-степные ландшафты равнин и гор Центральных и Южных районов Северной Америки. Селятся большими колониями, располагая норы близко друг от друга. Нора состоит из двух отрезков: наклонного и вертикального, общая длина которых может достигать 100 метров. Перед зимней спячкой собачки линяют и одеваются густым пушистым мехом.
Североамериканская белка (Sciurus aberti)
Этих белок зовут также ушанами из-за наличия на кончиках ушек своеобразных кисточек. Эти хлопотуньи от рассвета до заката заняты работой, обегая в поисках пищи множество деревьев и легко преодолевая по воздуху 2,5 метра. Длина тела этой разновидности белок достигает 58 см, а вот хвост у них относительно небольшой – всего 20—25 см. Белки два раза в год линяют, хвост же при этом – только один раз. Потомство из 3—4 бельчат появляется в апреле—мае. Они рождаются крошечными, всего 12 г, но уже через 7 недель от роду начинают выходить из гнезда и учиться лазать по деревьям.
Обыкновенная белка (Sciurus vulgaris)
Распространена в лесах Европы, Азии и Америки. Наиболее многочисленна – в темнохвойной и лиственной тайге. В России ее часто называют старинным словом векша. Питается она семенами хвойных пород, желудями, орехами, но при случае не прочь полакомиться насекомыми или яйцами птиц. Это очень домовитый зверек, целый день занятый собиранием припасов на зиму, ведь этот вид белок не впадает в спячку, как многие другие грызуны, и потому питание им нужно круглогодично.
Белка-летяга (Glaucomys volans)
Типичное место обитания летяг, насчитывающих 36 видов, – хвойные и смешанные леса. Они распространены в лесах умеренного климата Северного полушария и в тропиках Азии. Самый крупный вид, живущий в горных лесах Индии, Бирмы и Цейлона, – тагуан достигает длины 120 см вместе с хвостом и весит до 1,5 кг. Все летяги отличаются от белок обыкновенных наличием кожистой перепонки, покрытой шерстью, между передними и задними конечностями, которая служит для планирования в воздухе во время полета. Хвост же выполняет роль тормозящего органа при “посадке” на дерево. Максимальная дальность полета у разных летяг может достигать от 30 до 60 м. Глаза у летяг намного больше, чем у других видов белок, и связано это с сумеречным и ночным образом жизни.
Арктический или беренгийский суслик (Spermophilus parryi)
Эти земляные белки, обитающие в Северной Канаде и на Аляске, проводят в спячке 9 месяцев в году. Средний размер сусликов 22—25 см, а длина хвоста – в 2 раза меньше. Живут они колониальными поселениями, в пределах которых располагаются выводковые, защитные норы и зимние кладовые. В качестве убежищ используют каменистые россыпи, среди которых становятся практически невидимыми, но, несмотря на крайнюю осторожность, они зачастую все-таки становятся добычей различных хищников.
Индийская пальмовая белка (Funambulus pennati)
Пальмовые белки – невелики по размерам, длина их туловища составляет не более 20 см. Они населяют почти весь полуостров Индостан, обитая как в густых влажных тропических лесах, так и в открытых пальмовых рощах, в непосредственной близости от людей, а потому зачастую заходят в дома и бесстрашно разгуливают по улицам селений или городов. В ряде районов отмечен немалый вред, наносимый плантациям кофе этими белками – большими охотницами до почек и бутонов кофейных деревьев.
Африканские сусликобелки (Xerus Inauris)
Обитают эти зверьки в Южной Африке, к югу до реки Оранжевой, и в каменистых местах пустыни Карру. Длина их тела, как и хвоста, – 20—22 см. Внешне они напоминают обыкновенных белок, но живут они в земляных, правда, очень неглубоких (до 1—2 м) норах, имеющих несколько выходов и переходов к соседям. Сусликобелки очень любопытны по природе. Увидев человека, они обязательно перебегут ему дорогу, и именно по этому на многих африканских языках название земляных белок переводится на как “перебегающий путь”.
Круглохвостые земляные белки (Spermo-philus tereticaudus)
Эти изящные мелкие суслики, длина тела которых вместе с хвостом достигает 20—25 см, местом своего жительства выбрали пустынные районы юго-запада США – от Колорадо, через штаты Юта, Аризона, Невада, юг Калифорнии до запада Техаса и северных районов Мексики. Они активны круглый год. В спячку не впадают, но при изменениях погоды могут по нескольку дней не высовывать и носа из норы, благо там всегда имеется добрый запас еды. Настороженный или чем-то заинтересованный суслик становится “столбиком”, а при малейшей опасности издает резкий свист, оповещая таким образом своих сородичей, а затем стремглав, грациозно перепрыгивая через препятствия, мчится в укрытие.
Масличная белка (Protoxerus strangeri)
Такое название эта белка получила из-за того, что ее главным гастрономическим пристрастием являются плоды масличной пальмы. Ареал этой белки распространяется в Африке, от Ганы до Кении, к югу – до Анголы и острова Фернандо-По. Масличная белка обитает на верхних ярусах леса, но в поисках пищи спускается на землю. Часто брюшко этого зверька бывает окрашено оранжевым соком плодов пальмы.
Американская серая белка (Sciurus carolinensis)
Раньше эти белки обитали исключительно в восточной части Северной Америки, но в последнее время стали активно заселять Англию, Шотландию и Ирландию, вытесняя из лесного “хозяйства” обыкновенных белок. Демографический взрыв беличьего населения или же неурожайный год заставляет их, сбивающихся в огромные стаи, преодолевать немыслимые расстояния, и даже водные преграды – ничто не может остановить их в стремлении перебраться на новые территории. Подняв хвосты, чтобы они не намокли и не стали тяжелым грузом, тянущим ко дну, эти белки в состоянии переплывать даже довольно широкие реки.
Петербургу-300: Осень классицизма
Очередное историческое путешествие приведет читателей в Петербург 1830—1840-х годов. Время, когда город становился все более многоликим. Это и литературная столица «золотого века» русской поэзии, и чиновничий и военный город, и стремительно растущий индустриальный центр державы. В те годы в Петербурге на смену классицизму приходит новый стиль – эклектика, «архитектура умного выбора». И увидеть все эти изменения можно будет глазами великого художника Карла Брюллова. Наш журнал осуществляет этот юбилейный цикл совместно с Международным благотворительным фондом имени Д. С. Лихачева.
После многих лет разлуки с Санкт-Петербургом художник Карл Брюллов шел по Невскому проспекту и впитывал знакомые с детства звуки и запахи, отдавшись на волю людского потока, который нес его по тротуару… Весна 1836 года в Петербурге выдалась на диво ранней и теплой. Во все времена раннее весеннее тепло приносило несравненное наслаждение петербуржцам, измученным долгой, темной, слякотной зимой. В тот год солнце быстро справилось со снежными сугробами на центральных улицах. Гоголь писал тогда: «Тротуары сухи, джентльмены в одних сюртуках с разными палками, вместо громоздкой кареты несутся по паркетной мостовой полуколяски и фаэтоны… в окна магазинов вместо шерстяных чулков глядят кое-где летние фуражки и хлыстики»…
…Он не был в Петербурге почти 15 лет. В 1822 году, еще при Александре I, Брюллов, как один из блестящих выпускников Академии художеств, был послан на стажировку в Италию, да и задержался там. Уехал он талантливым, подающим надежды молодым художником, а вернулся прославленным мэтром, создателем картины «Последний день Помпеи», которая потрясла Милан, устроивший Брюллову овацию в театре Ла Скала, а затем и Париж с победоносным для живописца Салоном.
В 1834 году картину привезли в Петербург и выставили в Академии художеств. И тонкие знатоки живописи, и профаны, видавшие в своей жизни только лубочные картинки в трактире, толпами валили в Академию, чтобы увидеть знаменитое полотно.
Огромная картина обладала какой-то влекущей к себе волшебной силой, близкой к магии катастрофы, когда человек не может оторвать глаз от страшного зрелища грандиозного разрушения… Итак, слава прибежала на родину раньше, чем вернулся сам Брюллов, а потому он, вступив на невский берег, был уже самым популярным художником в России, хотя тогда его на улице еще никто не узнавал. Впрочем, в то майское утро Брюллов, обычно капризный и мелочный в отношении этой самой славы, был даже рад своему временному инкогнито – никто не мешал ему рассматривать родной город, который за эти годы разлуки стал другим, даже порой незнакомым. Острый глаз художника подмечал перемены памятного ему городского пейзажа, искажение знакомых с детства перспектив. За каждым поворотом как по мановению волшебной палочки возникали неведомые прекрасные здания, казалось, стоило закрыть глаза и они, как миражи в пустыне, исчезнут…
Николаевский Петербург был не чета Александровскому, который больше походил на грандиозную стройку, на некое царство заборов, толпящихся вокруг новых сооружений. Теперь, при императоре Николае I, эти здания были закончены и уже блистали своей вечной красотой. Архитектор Карл Росси к моменту возвращения Брюллова уже несколько лет ничего не строил. Еще в 1832 году рано постаревший и больной, он отпросился в отставку и до самой смерти в 1849-м не прикасался к карандашу. Это удивительно! Казалось, что он до срока исчерпал себя до дна, разом выплеснув всю свою гениальную энергию на улицы и площади Петербурга, и, опустошенный, замер в ожидании смерти. К 1832 году он закончил не только триумфальный ансамбль Главного штаба, но и многое другое из задуманного. Вернувшегося же в Петербург Брюллова Росси потряс совершенно новым, неожиданно величественным и одновременно камерным ансамблем площади Александрийского театра. И с земли, и с высоты птичьего полета этот ансамбль и сейчас поражает гармонией самых разнообразных объемов. Это и особняком стоящий театр с квадригой лошадей в колеснице Аполлона, парящей над площадью, это и здания Публичной библиотеки со статуями античных мудрецов, свободно расположившиеся под щитом-эгидой богини Афины, а позади театра – удивительная улица из двух домов, прославленная гармонией соразмерности. Это и изящные павильоны Аничкова сада с его фонарями и решетками – все это слагается в единую, неповторимую архитектурную мелодию, в которой каждая нота на своем месте, даже памятник Екатерине, поставленный позже.
Подобный восторг перед творениями Росси Брюллову в тот день пришлось испытать еще дважды – когда он увидел грандиозный, как Парфенон, Михайловский дворец и перед его глазами предстали соединенные аркой здания Сената и Синода, напоминающие своими десятками колонн архитектурный «орган». Росси еще раз показал себя великолепным мастером нескучной симметрии и гармонии, которого превзойти невозможно. Он сумел выполнить сложнейшее задание Николая I – создать для этих двух высших государственных учреждений здание, сопоставимое по размеру и убранству с вытянувшимся напротив Сената и Синода Адмиралтейством. Гением Росси все эти три сооружения замкнулись в единый ансамбль Сенатской площади вместе с Конногвардейским манежем, бульваром и Медным всадником в центре.
Совсем неподалеку от этого шедевра развернул свою работу Огюст Монферран. Его «полем» стала Адмиралтейская площадь. Здесь он, порой отвлекаясь на другие заказы, строил почти полвека. Сначала величественное здание с тремя фасадами – дом Лобанова-Ростовского, практически одновременно взявшись за весьма рискованное дело – перестройку Исаакиевского собора.
Брюллов же, стоя перед ним в то майское утро, даже не догадывался, что довольно скоро его пригласят расписывать стены собора. За эту работу Брюллов возьмется с жаром – быть русским Леонардо Исаакия для художника значило войти в бессмертие… Ну а в мае 1836-го он мог увидеть, что дело у Монферрана заметно продвинулось: уже стояли на своих местах все темно-красные гранитные колонны портиков, а само здание «доросло» до высоты их капителей. Вообще же, француз Монферран был замечательным инженером. Когда на установку первой колонны Исаакия 20 марта 1828 года прибыла вся царская семья, то ждать ей пришлось недолго – подъем огромной колонны занял всего 45 минут. Что было на 5 минут дольше, чем подъем из ямы знаменитого Царь-колокола в Кремле, который отлить-то отлили, а из ямы вытащить до прибытия Монферрана не могли без малого 100 лет. И уже совсем непревзойденным его инженерным подвигом стало водружение на Дворцовой площади грандиозной Александровской колонны.
Эта колонна, посвященная Александру I, стала «последней точкой» в работе нескольких поколений архитекторов, украшавших парадный центр Петербурга. Важно, что общим результатом их работы стала не просто «застройка», а уникальный ансамбль ансамблей. Великолепные здания стоят вокруг площадей, которые в свою очередь сливаются с пространством Невы. Самой природой созданная между Петропавловской крепостью, Стрелкой Васильевского острова и Зимним дворцом, водяная (а зимой – ледовая) площадь плавно перетекает в вереницу рукотворных площадей. Дворцовая, Адмиралтейская (ныне Адмиралтейский проспект и Александровский сад), Сенатская (ныне Декабристов), а также Биржевая и Марсово поле – образуют величественный комплекс открытых городских пространств, демонстрирующих единство природных и рукотворных творений. Известно, что идея «анфилады» площадей вдоль Невы была заложена еще в планах архитектурной комиссии в 1762 году, но вот осуществлена была только в Николаевскую эпоху.
Эти площади, слитые воедино своей историей и архитектурным исполнением, совершенно непохожи друг на друга. Дворцовая, стянутая упругой дугой здания Главного штаба, как бы сворачивается воронкой вокруг Александровской колонны. Адмиралтейская, еще до того как распалась на проспект и городской сад, являла собой грандиозный плац, на котором выстраивалась в торжественные дни вся русская гвардия. Прохладой Невы и горькой памятью братоубийства декабря 1825-го дышит соседняя с ней Сенатская с «кумиром на бронзовом коне», а за ней раскинулась Исаакиевская – место, где в Мариинском дворце расположатся Госсовет и Министерство государственных имуществ и встанет памятник самому Николаю I.
В 1839 году французу Кюстину, привыкшему к тесному уюту Парижа, анфилада петербургских площадей показалась пустырем, окруженным редкими строениями. Для русского же человека эта цепь – архитектурный символ целой эпохи великой империи…
В неразрывной слитности архитектуры и природы, в удивительном сочетании тонких северных красок и оттенков есть своя глубина, ясность и акварельное изящество.
…На Сенатской площади Брюллов взял извозчики и по самому старому на Неве наплавному Исаакиевскому мосту отправился на Васильевский остров, мимо Академии художеств, к дому родных, живших на Среднем проспекте. Как только экипаж оказался на набережной Васильевского острова, Брюллова окружили иная атмосфера, иные звуки.
Где-то внизу, под настилом пристани, хлюпала вода, а корабли скрипели канатами и терлись бортами друг о друга. Васильевский остров уже давно простился с мечтами Петровской поры о том, чтобы стать центром столицы. Зато он лежал ближе всего к морю. Здесь, как нигде в другом месте, ощущалось присутствие Балтики. Остров жил своим портом, охватившим набережные Большой и Малой Невы. Новостью для Брюллова в порту могла оказаться новостройка – изящное, благородное классическое здание, сооруженное в 1832 году архитектором И.Ф. Лукини для вполне прозаической таможни. Брюллов вряд ли мог не оценить ставшего характерным для Стрелки разительного сочетания внешней помпезности и утилитарного, коммерческого назначения зданий – ведь расположившийся рядом на высоком подиуме роскошный античный храм был таким же «перевертышем» – шумной, грязноватой Биржей.
Встреча с родными была радостной – все они гордились славой сына выходца из Франции резчика Поля Брюлло. Триумфом стало и его появление в Академии художеств, и встреча с ее профессорами и учениками, куда Брюллов шестилетним карапузом пришел за руку с братом Александром (ставшим потом крупным архитектором), чтобы учиться живописи.
Впрочем, вернувшись в Петербург, Брюллов не долго наслаждался отдыхом. Он стал преподавать в Академии, и в его мастерской можно было увидеть людей знаменитых. Сюда наведывались даже царь с царицей, чтобы посмотреть, как работает Карл Великий (так звали Брюллова окружающие).
В 1837-м вместе с поэтом В.А. Жуковским и обер-гофмейстером двора меломаном М.Ю. Виельгорским он решил затеять необыкновенное дело. Брюллов написал портрет Жуковского, потом «заговорщиками» была устроена лотерея, в ходе которой картину купила императрица, а вырученные за нее 2,5 тысячи рублей пошли на выкуп крепостного художника Тараса Шевченко.
Почти всех их, как поодиночке, так и группами, можно было увидеть на том Невском проспекте, ставшем хорошо знакомым нам по гравюрам знаменитой панорамы B.C. Садовникова. Вообще, Невский служил прекрасной архитектурной декорацией, на фоне которой проходила интеллектуальная жизнь столицы. Если приглядеться к той части панорамы Садовникова, где изображена Голландская церковь, можно заметить Пушкина, гуляющего по Невскому в высоком цилиндре. Это – почти фотография. Как писал современник, «в числе гулявшей по Невскому публики почасту можно было приметить и А.С. Пушкина». Совсем рядом, на Мойке, в доме № 12, он нанимал квартиру, и именно здесь развернулась последняя трагедия поэта.
Как и у каждого петербуржца, у Пушкина была своя «тропа» по Невскому. Здесь или поблизости жили или служили его приятели и знакомые – идет ли речь о салоне в доме А.Ф. Воейкова (там же жил и Жуковский), о Публичной библиотеке, которой управлял его друг А.Н. Оленин и где работали И.А. Крылов и Н.И. Гнедич. Тут, на «книжной версте» Невского проспекта (от его начала до Аничкова моста), для Пушкина и других литераторов было подлинное средоточие бесчисленных книжных и нотных лавочек и магазинов, редакций, издательств, типографий. С радостью встречали Брюллова как в книжном магазине и библиотеке А.Ф. Смирдина, так и во множестве кофеен и кондитерских, где всегда можно было почитать свежие газеты, посидеть с друзьями. Одну из этих кондитерских – заведение Вольфа и Беранже на углу Невского и набережной Мойки – знают все. Отсюда Пушкин отправился на Черную речку. Здесь и в послепушкинскую эпоху вовсю кипела литературная жизнь. В ту же кондитерскую Вольфа и Беранже в 1846 году зашли два литератора – поэт А.Н. Плещеев и писатель Ф.М. Достоевский. И именно здесь они случайно познакомились с Буташевичем-Петрашевским, что, как известно, резко переломило жизнь Достоевского и привело его на каторгу.
Столичная жизнь почти тотчас закрутила, увлекла Брюллова, и он частенько отправлялся со своего острова на материк – на Адмиралтейскую сторону да на Невский. Что и немудрено – тогда в этой части города жили рядом, собирались, сидели в одних салонах и кондитерских, спорили, дружили, ссорились необыкновенно талантливые люди: Пушкин, Гоголь, Глинка, Жуковский, Крылов, Тропинин, Вяземский, Одоевский и многие другие.
Впрочем, с началом 1840-х годов центр писательской жизни сместился к «литературному» дому у Аничкова моста, где жили В.Г. Белинский, И.С. Тургенев, И.И. Панаев и Д.И. Писарев. Сюда к Белинскому приходили Н.А. Некрасов, И.А. Гончаров, Ф.М. Достоевский, Л.Н. Толстой – в общем, вся русская классическая литература…
Разнообразная и интересная музыкальная жизнь Петербурга в 30—50-х годах XIX столетия также происходила на Невском и рядом с ним. Брюллов, с юности очарованный Италией, не пропускал концерты многочисленных итальянских гастролеров, особенно певцов. Кроме Зимнего и Мраморного дворцов, концерты, оперные спектакли, маскарады и балы проходили в Аничковом и Строгановском, а также в их садах, на летних эстрадах. Летом концерты часто устраивались за городом, особенно славился Павловский «воксал» возле Павловского парка. Своей утонченностью был известен музыкальный салон братьев Михаила и Матвея Виельгорских в доме на Михайловской площади, построенном для них Росси. Здесь концертировали самые великие музыканты того времени: Ф. Лист, Г. Берлиоз, Р. Шуман. На Невском были открыты многочисленные «музыкальные клобы» и концертные залы. Самым известным из них стал зал в доме приятеля Пушкина В.В. Энгельгардта, называемый в объявлениях «Старой филармонической залой супротив Казанского собора» (ныне Малый зал филармонии).
С 1830 года тут проводились грандиозные маскарады, на которых бывали и Николай I, и императрица Александра Федоровна, и двор. Позже здесь начались филармонические концерты, сюда стали приезжать знаменитости. На долгие годы Брюллов и его современники запомнили феерические выступления Ф. Листа. Как писал бывший на концерте 8 апреля 1842-го В.В. Стасов, Лист быстро протиснулся сквозь толпу, подошел к возвышавшейся в центре зала эстраде, на которой стояли два фортепьяно, вспрыгнул, минуя ступеньки, на эстраду, резко сорвал с рук белые перчатки, бросил их на пол, под рояль, «раскланялся на все четыре стороны при таком громе рукоплесканий, какого в Петербурге с самого 1703 года еще, наверное, не бывало, и сел. Мгновенно наступило в зале такое молчание, как будто все разом умерли, и Лист начал виолончельную фразу увертюры „Вильгельм Телль“ без единой ноты прелюдирования. Кончил свою увертюру, и пока зала тряслась от громовых рукоплесканий, он быстро перешел к другому фортепьяно и так менял рояль для каждой новой пьесы, являясь лицом то к одной, то к другой половине зала»…
Город при Николае I пережил два потрясения. Одно из них было страшным, другое – удивительным. Страшным событием стал пожар Зимнего дворца в ночь на 17 декабря 1837 года, вспыхнувший в неисправном дымоходе одной из дворцовых печей. Зрелище грандиозного, видимого со всех концов города пожара было похоже на ожившую картину Брюллова.
В непроглядной зимней тьме ярко полыхал царский дворец, и огромная молчаливая толпа зевак стояла на морозе все 30 часов, пока длился пожар.
Дворцовая площадь, оцепленная плотным кольцом солдат, вся была заставлена мебелью, зеркалами, редкими картинами, скульптурами, светильниками и прочими баснословными богатствами, вынесенными наспех из дворца. Благодаря мужеству солдат и толковому руководству самого императора Николая удалось спасти многие воинские реликвии: знамена гвардейских полков, картины Военной галереи 1812 года, утварь дворцовых церквей,убранство царских покоев. А с помощью возведенной кирпичной перегородки удалось отбить у огня сокровищницу мирового искусства – Эрмитаж. Когда пожар стих, перед людьми предстало страшное зрелище – обгорелые стены, обрушившиеся потолки и перекрытия, чад и вонь тлеющих обломков. Восстановление дворца началось почти сразу же после катастрофы. Основная тяжесть реставрационных работ легла на архитекторов
В.П. Стасова, брата Карла Брюллова, Александра, а также на А.Е. Штауберта и К.А. Тона. Круглосуточно на пожарище работали около 10 тысяч человек. Уже к 1840 году упорный труд дал свои плоды – дворец был восстановлен. Недаром на памятной медали были выбиты слова: «Усердие все превозмогает». Удивительным же событием в жизни николаевского города стало открытие в 1837 году первой в России железной дороги Петербург – Царское Село. Наверняка Брюллов был в числе петербуржцев, тысячами сходившихся посмотреть, как зашипит, тронется и поедет странное, привезенное из Англии, сооружение с длинной трубой.
А сколько ведь до этого было разговоров о невозможности появления железных дорог в России – как же выдержат рельсы лютые русские морозы? Но все пошло благополучно, железнодорожное строительство развернулось вовсю, и 18 августа 1851 года из Петербурга в Москву ушел первый царский поезд – сам государь решил опробовать новую дорогу, ставшую важнейшей магистралью России на столетия.
Впрочем, эта блестящая, праздничная, нарядная, обычно полуночная жизнь центра города совсем не походила на жизнь других частей выросшего с Александровских времен почти вдвое Петербурга. Казалось, что кроме дворцов и Невского проспекта здесь, на берегах Невы, существует сразу несколько городов, живущих в разных исторических эпохах и даже… в разных временах года. Некрасов так писал об этом: «…в Петербурге, кроме многих известных чудес, которыми он славится, есть еще чудо, которое заключается в том, что в одно и то же время в разных частях его можно встретить времена года совершенно различные. Когда в центре Петербурга нетуже и признаков снегу, когда по Невскому беспрестанно носятся летние экипажи, а по тротуарам его, сухим и гладким, толпами прогуливаются обрадованные жители и жительницы столицы в легких изящных нарядах,– тогда в другом конце Петербурга, на Выборгской стороне, царствует совершенная зима. Снег довольно толстым слоем лежит еще на мостовых, природа смотрит пасмурно и подозрительно, жители выходят на улицу не иначе как закутавшись в меховую одежду… На заборах, из-за которых выглядывают угрюмые деревья, до половины покрытые снегом, стелется иней, из десяти извозчиков только один и то с отчаянием в сердце осмелится выехать на дрожках. О, как далеко Выборгской стороне до Невского проспекта!»
Такими же далекими от Невского казались не только Выборгская сторона, Охта, но и Петербургская сторона. Ее сонное существование ничто не тревожило, и она оживала только в те часы, когда по Каменноостровской дороге на Острова – место модных гуляний богатых петербуржцев – мчались нарядные коляски. Казалось, что это вовсе не Петербург, а дальний, провинциальный городок…
Но гром полуденной пушки, залпы и отсветы салютов и фейерверков напоминали, что это хотя и окраины, но все-таки окраины столицы Российской империи, города воинской славы.
Впрочем, петербуржцы этого не забывали ни на минуту.
Ни гений, ни шумная слава не спасали от неудач и самого Брюллова. Он изо всех сил пытался превзойти свой главный шедевр, «Гибель Помпеи», в картине, посвященной русской истории, точнее – осаде поляками Пскова в XVI веке. Государь сей замысел высочайше одобрил, вокруг незавершенного полотна стояла толпа восхищенных поклонников… Но картина все не удавалась и не удавалась, несказанно раздражая художника.
Город разрастался стремительно: к середине XIX века его населяло полмиллиона человек! В основном это были пришедшие на заработки крестьяне окрестных губерний, строительные рабочие, мастеровые. Вид их по утрам не украшал центральные улицы, и, как писал Гоголь, «в это время обыкновенно неприлично ходить дамам, потому что русский народ любит изъясняться такими резкими выражениями, каких они, верно, не услышат даже в театре». Рост числа работных, разнообразие их профессий, да и многое другое: железная дорога, дымы первых пароходов на Неве, растущие на окраинах как грибы заводы с высокими трубами – все это с ясностью говорило, что грядет новая, индустриальная эпоха. Она уже с нескрываемым нетерпением стоит на пороге Николаевского Петербурга, обещая ему нечто неизведанное, непривычное для старого уклада.
Приближение индустриальной эпохи уже чувствовали многие. Ампирный Петербург уходил в прошлое, постепенно менялись вкусы, у людей появлялись новые запросы, шум европейской промышленной революции долетал до Петербурга, появлялись новые машины, новые материалы, новые технические идеи.
Рамки строгого ампира становились тесны зодчим -наступала эпоха, когда архитектор хотел выбирать стиль по своему вкусу. Монферран упорно заканчивал классический Исаакиевский собор, но в своих проектах на будущее мысленно обращался к образцам Возрождения – даже для него время ампира уходило.
Впрочем, ему и некогда было заниматься новым шедевром – ведь он был модным художником, писавшим портреты на заказ. А потому он спешил, спешил. Может быть, глядя на него, Гоголь написал свой гениальный «Портрет». А может, «Оборона Пскова» не задалась потому, что время классицизма уже проходило и Брюллов чувствовал свое бессилие перед иными временами…
Тяготение к новым формам испытывал даже сам Николай I, увлеченный неоготикой. Он, как будто втайне от своей пышной ампирной столицы, строил для себя, для души особый, «готический», мир в любимом им Петергофе. Неоготика отвечала настроениям Николая. Он хотел жить не в раззолоченном, обозреваемом со всех сторон дворцовом пространстве, а в своем «поместье», в небольшом уютном доме, построенном, как у англичан: возле развалин родового замка, неподалеку от вросшей в землю старинной капеллы, чей каменный пол истерт башмаками десятков поколений прихожан. Таким стал его «Коттедж» – любимый царем и его семьей загородный дворец.
Впрочем, внешне все ценности ампира, как и ценности жизни Николаевского Петербурга, оставались на своих местах. Никто не смел усомниться в принятом порядке вещей или косо посмотреть на Исаакий. Как символ этого ампира и неоспоримого величия самодержавия, гордо и победоносно возвышался он над городом. Нет слов – собор был прекрасен, прекрасны были и блистательные портреты Брюллова, которыми, как некогда «Последним днем Помпеи», восхищались люди. Но и Исаакий, и брюлловские портреты прелестных женщин, и весь ампирный Петербург середины XIX века, хоть и дышали той совершенной, изящной красотой, присущей осеннему саду, прекрасному и одновременно печальному, к совершенству которого, кажется, уже и нечего добавить, но…
Мы-то знаем, что та красота была красотой увядания… •
Евгений Анисимов, доктор исторических наук, профессор
Досье: Кремниевая лихорадка
Своеобразная историческая экспедиция в Силиконовую долину начала XXI века показывает, что для возникновения Чуда требуется нечто большее, чем благоприятный климат, некоторое количество инженеров и программистов, венчурных капиталистов, охотников за мозгами и складов, заполненных электронными компонентами… Сразу следует оговориться, что английское словосочетание “silicon valley”, по всей вероятности, является плохо переведенной однажды игрой слов “на местном диалекте”, прочно укоренившейся в сознании большинства. Хотя правильно эту территорию – крупную промышленную городскую агломерацию, протянувшуюся на 40 километров от Сан-Хосе на юго-востоке до города Пало-Алто на северо-западе штата Калифорния, – называть Кремниевой долиной. Поскольку именно кремний (в переводе с латинского – Silicium, а уж никак не Silicon) лег в основу массового производства полупроводников, давшего толчок развитию Высоких Технологий.
Итак, Кремниевая долина. Выглядит это примерно так. Грани гор поднимаются вокруг нее наподобие стенок огромного медного сотейника, где на огне из колоссальных амбиций и невероятных денег все и вся кипит, шкварчит, лихорадочно брызгает и фонтанирует. Если сравнить это “блюдо” со знаменитой бостонской “Подковой” – высокотехнологичной промышленностью, сосредоточенной в основном вокруг 128-го шоссе, полукольцом опоясывающего город, то последний в этом смысле будет похож на мило сервированный, но вполне пуританский воскресный обед. Если же – с Сиэтлом, логовом Microsoft, – то на огромный ломоть барбекю от папаши Гейтса, приправленный горошком, скатывающимся с одноразовой бумажной тарелки.
Долина штата Калифорния – это ни то и ни другое, это именно громадный котел, заполненный самыми разнообразными компонентами и щедро политый невообразимыми приправами. Причем котел этот с огня не снимается никогда.
Запутанные суперскоростные автомагистрали пронизывают индустриальные мегапарки и оплетают одноэтажные домишки-ранчо с пасторальными садиками. Самые высокие ориентиры ландшафта – башни линий электропередачи и сотовые вышки мобильной связи. Реальная же работа делается в тишине офисных кабинок, где, уставившись в экраны мониторов, каждый участник этой “кухни” пытается создать нечто, никогда не существовавшее прежде. Суть ощущения жизни здесь – в непрекращающемся творческом, креаторском процессе в сочетании с постоянным страхом потерпеть неудачу. Суть приложения усилий – момент, когда можно перейти от секретности к публичному представлению своего детища, а заодно объявить миру, что тот в скором времени будет перевернут. Не стоит думать, что рецепт данного феномена состоит лишь в том, что когда-то здесь начали перемешиваться такие составляющие, как первоклассные инженеры, программисты, хедхантеры (от headhunting – “охота за мозгами”) и управленцы вместе с изрядной толикой инвесторских денег.
Долина – нечто весьма особенное. Да, здешние университеты – превосходны. Да, трудовое законодательство Калифорнии позволяет служащим переходить из компании в компанию, когда им только заблагорассудится, причем интересно, что именно эти “перемещения” в очень немалой степени способствовали созданию уникального прецедента взаимопроникновения различных компаний и целых проектов. Да, благоприятный климат привлекает сюда специалистов, представляющих самые различные климатические пояса земного шара. Хотя большинство из тех, кто прибывает сюда именно работать, крайне редко выбираются из контор с люминесцентными лампами на свет Божий, чтобы насладиться хваленой калифорнийской погодой.
Различные популярные ныне и постоянно дискутируемые теории о преимуществах Кремниевой долины вертятся, как правило, вокруг того, насколько это место действительно продвинуто, хотя бы просто потому, что оно на протяжении последних 50 лет остается в зоне повышенного внимания. Хотя, как бы то ни было, все происходящее здесь – крайне далеко от случайности.
Конкуренция и дух соревновательности привели к появлению в Долине колоссальных электронных гипермаркетов – некоторые из них достигают размеров восьми футбольных полей. Магазины электроники работают круглосуточно и без перерывов. В них даже предусмотрена возможность сдать вещи в срочную химчистку и прачечную на то время, пока суперзанятый посетитель присматривает себе необходимые полупроводниковые компоненты. Программисты представлены агентами на манер голливудских звезд, авторы технических описаний и руководств к программному обеспечению располагают персональными портфолио в несколько тысяч страниц – рынок Долины чудовищно конкурентен. Есть рекрутеры-хедхантеры, «обрабатывающие» только сингапурских программистов. Есть хедхантеры, специализирующиеся на соблазнении исполнительных директоров компаний по производству игрушек, есть даже хедхантер-фирма, помогающая другим хедхантер-фирмам охотиться на хедхантеров. Адреналин словно бы разлит в самом воздухе. «Адреналин» – квинтэссенция слоганов, которыми начинается любое объявление в газете о найме программистов на работу.
Графство Санта-Клара. Сливы, абрикосы и вишни, полупроводники и спутники – самые разнообразные плоды удивительно богатой земли, издавна именовавшейся Долиной Услады Сердца. Исторически сложилось так, что этот сельскохозяйственный Рог изобилия помимо зерновых культур славился своими садами. В начале прошлого века культивировалась в основном слива, затем настал черед абрикосов и вишни – в 1950-е урожаи приносили своим владельцам до 65 миллионов годового дохода. Каждую весну бело-розовая цветущая кипень обещала очередной сезон процветания и достатка, обеспечивая долине Санта-Клары 10-е место среди областей Соединенных Штатов по экономическим показателям. Несколько позже область шириной 24 и длиной 38 км, расположенная приблизительно в 72 км к юго-востоку от Сан-Франциско, прославилась благодаря плодам совершенно иного рода. Это были урожаи, взращенные интеллектом, предприимчивостью и технологиями. Основанные так или иначе на полупроводниках, интегральных кремниевых микросхемах, эти плоды породили новое название для своей земли: Кремниевая долина.
Имя прижилось и очень скоро начало ассоциироваться во всем мире с интеллектуальным блеском, волей, нацеленностью на результат и безграничной энергией первооткрывателей.
…золотой лихорадки, охватившей северную Калифорнию в 1848 году, когда плотник Джеймс Маршалл, строивший на берегу каменистой речушки лесопильню, неожиданно наткнулся на золотой самородок. Спустя год в Калифорнию прибыли десятки тысяч человек – начиная с мастеровых и торговцев и заканчивая ловцами удачи и миссионерами. И хотя золото довольно скоро иссякло, эффект, произведенный лихорадкой, оказался весьма ощутимым даже по сей день. Да и как же иначе, ведь население штата сложилось из тех, кто сделал Калифорнию землей, благоволящей риску.
Смешение национальностей, характеров и амбиций превратило вскоре главный город штата Сан-Франциско в интеллектуальный и культурный центр западного побережья страны, вовсе не похожий на сонные города восточного. Всему свету на зависть Сан-Франциско благодаря сплаву различных традиций и этносов получился городом во многих смыслах уникальным. Но золотая лихорадка обеспечила калифорнийцев не только материальными благами. Она научила их веротерпимости и уважительному отношению к иным культурам и нациям, обычаям и цвету кожи. Наибольшее достоинство здешних обитателей – равно уважительное отношение к любому человеку. Здесь негритянские танцы могут исполняться белыми, а обряды, церемонии и проповеди христиан, мусульман и буддистов транслируются одним и тем же телеканалом.
Только здесь могла вспыхнуть звезда под названием «Кремниевая долина». Буквально в течение десятилетия жизнь всей страны, да, что говорить, всего мира, стала немыслимой без компьютеров и Интернета. «Очаг» этой лихорадки возник опять же в Калифорнии, и снова у его истоков стояли молодые, предприимчивые и в чем-то отчаянные люди.
В 1909 году ректор Стэнфордского университета Дэвид Старр Йордан предпринял судьбоносную инвестицию в размере 500 долларов в разработку первых усилителей на основе вакуумного триода, изобретенного Ли де Форестом в 1906 году. И именно после этого момента научный и изобретательский гений, капитал и долина Санта-Клары переплелись уже навсегда.
Почитаемое первоосновой современной электроники, изобретение де Фореста стало краеугольным камнем прочих чудес, которые позже прославили Долину на весь мир. Ее «создателем» принято считать блестящего стэнфордского профессора электротехники Фредерика Термана. Преподавая радиотехнику, он поощрял своих студентов работать на местные компании и открывать собственный бизнес. Именно ему пришла в голову идея сдать в аренду часть университетского технопарка тем компаниям, которые активно занимались разработками в области высоких технологий. А так как произошло это событие в 1951-м, то этот год, собственно, и считается датой рождения Кремниевой долины. Замысел Термана основывался на элементарной логике – высокотехнологичные компании, коим исключительно и сдавались требуемые помещения, «живущие» бок о бок с университетской наукой, являли собой то дерево, которое совершенно неизбежно должно было бурно расти и буйно плодоносить.
Поделиться книгой: