Эрос на Олимпе

Но на этом не кончились ее унижения. Случилось ужасное, неприличное, неслыханное: Зевс сам уродил дитя – Афину – и справился с этим так умело, словно хотел показать Гере, что даже как мать его детей она ему более не нужна.

И тогда исчерпалось терпение небесной царицы. Она покинула ненавистный Олимп с решимостью никогда больше туда не возвращаться. (Если Зевс на это рассчитывал, то как же глубоко он заблуждался!) Она шествовала в обычном, повседневном убранстве: ни золотого жезла, ни диадемы, лишь в ореоле своей царственной красоты. Ей сопутствовала верная Ирида, укрывавшая свои радужные крылья под темной накидкой.

Гера направлялась к океану, чтобы омыть свои сердечные раны, – туда, где каждый вечер Гелиос поит своих утомленных коней и где на склоне ночи звезды освежаются в прохладной купели. Они примут ее, утешат, успокоят.

По пути она собиралась навестить Хлориду, богиню цветов. Надо было идти лесом. Ирида, будучи девицей, боялась и надоедала Гере излишними вопросами.

Оказалось, ее опасения не были напрасными, ибо когда они вышли на лесную поляну, то заметили бегущую к ним толпу сатиров. Ирида никогда еще не видела их столь близко. Все были пьяны и неслись с ужасным шумом. Их нагота позволяла заметить, что намерения у них весьма недвусмысленные. Сатиры окружили обеих богинь и разразились сумасшедшим хохотом. Тряслись гадкие бороденки, причмокивали от предвкушения удовольствия мясистые красные губы. Взявшись за руки, они начали танцевать вокруг перепуганных женщин. Вдруг один из них выкрикнул какое-то имя. В тот же миг стая разбежалась, и топот их ног заглушили лесные мхи.

Ни Гера, ни Ирида не поняли, что случилось. Когда, однако, обернулись, то узнали Геракла. Он шел медленно, опираясь на палицу. В колчане за плечами позвякивали безотказные стрелы. Гера прикусила губы. Приходилось пережить еще одно унижение: сын земной женщины Алкмены и Зевса, тот, которого она преследовала с колыбели, стал ее избавителем. Он спокойно выслушал слова благодарности и ушел. С тех пор богини держались ближе к морскому берегу и улыбались веселым нереидам, гарцующим на морских конях. Наутро дошли до страны, где владычествовала Хлорида.

В первый раз Гера отдохнула истерзанной душой в этом дивном мире ароматов, который, вероятно, походил на тот «залитый солнцем кусочек земли» от Канн до Ниццы, где Метерлинк познавал «язык цветов».

Хлорида приветствовала Геру с почтением, приличествующим высшей богине, и одновременно с той милой сердечностью, секрет которой ведом только божествам природы. Улыбка ее была как розовый луч рассвета, а каждое слово – как дуновение ветра в летний день. Спросила о причинах и цели скитаний, и слезы ее смешались со слезами Геры.

Гордая богиня ощутила в себе женскую потребность выговориться. Рассказывала об Олимпе, с которым Хлорида не была знакома. Ласковую богиню дрожь пронимала при рассказах о веселой жизни олимпийцев, а многих вещей она просто не понимала.

Гера вспоминала времена, когда познакомилась с Зевсом. Мир был тогда молод, а земля – еще красна от крови титанов, которых победили олимпийцы. Гера сама принимала участие в битве, и после победы Зевс хвалил ее, гладя деликатно девичьи щеки. Однажды зимним днем прилетела к ней озябшая, дрожащая кукушка. Девушка со смехом спрятала ее под рубашку между грудями. И тут случилось что-то удивительное. Кукушка разорвала ее одежды, а вместо черных крылышек выросли мощные руки, обнявшие ее. Это был Зевс, но она оказала сопротивление, и он удалился, пристыженный. Вечером на сборище богов он огласил, что хочет жениться на Гере.

Так она стала царицей Олимпа. Родила Зевсу Гебу, богиню молодости, а позже, когда остыли их объятия, появился на свет Гефест Зевс все больше от нее отдалялся. Каждый раз, когда он приходил к ней от другой, она плакала, кричала, угрожала. Дело дошло до того, что однажды, охваченный гневом, он схватил ее и повесил за руки у вершины Олимпа. Тогда она разозлилась и стала преследовать всех женщин, на которых Зевс обращал свой взор. По ее вине любовницы Зевса переносили ужаснейшие муки, а его побочные дети имели горькую судьбу.

«Ах, если бы ты знала, Хлорида, если б знала!.. Нельзя шагу ступить, чтобы не встретить какую-то из этих мерзких тварей. Весь мир был словно сплошной гарем Зевса». От глаз Геры ничто не укрылось. Всех знала, всех пересчитала, всех помнила. Память – это ужасное свойство, продлевающее мучения до бесконечности. «А какой он подлый! Совсем недавно, желая соблазнить малютку Каллисто, которая поклялась Артемиде сохранить чистоту, принял на себя облик самой Артемиды и в таком виде вкрался в ложе нимфы. Он принимает любые личины, и любой уголок земли подвластен его вожделению. Такой он сейчас и таким был с первого дня…»

Случалось, что Зевс возвращался к Гере. Памятуя первые улыбки любви, она была снисходительна к нему. Его объятия всегда были для нее желанны, и, когда она вспоминает об этом, стыд заливает ее горячей волной.

Раз она уже покидала Олимп. Сошла на землю и поселилась на острове Эвбея, наполненном конским ржанием бесчисленных табунов, которые там пасутся. Остров этот был особенно ей дорог, ибо там провела она счастливейшие дни своего супружества. Зевс безрезультатно повсюду разыскивал ее. И в нем ожили прежние воспоминания. Он желал ее все сильнее. Наконец узнал, где она, но не сразу пришел к ней. Хотел еще больше разжечь ее ревность. Огласил, что вступает в новый супружеский союз и что свадьба состоится на Эвбее. Прибыл наконец в блеске молний с большой свитой богов. Гости расположились на просторной зеленой равнине вокруг хорошенькой нимфы в одеянии невесты. Гера наблюдала все это из укрытия. Однако когда Зевс приблизился к другой, чтобы взять ее за руку, богиня выбежала и, как ураган, набросилась на соперницу. Ну и смеялись потом, убедившись, что «невеста» – просто манекен. И какие чудесные дни провела Гера с Зевсом на божественной земле Эвбеи.

Но… все это в прошлом. И никогда не вернется. Почему же так бывает? Она ведь не хуже других, и на нее со страстью бросают взгляды другие мужчины. Иксион, привязанный к колесу, мучается вечной мукой в Тартаре за то, что осмелился возжелать ее. Эндимион, прекраснейший из смертных, предпочел вечный сон, чем жизнь без объятий ее белых рук…

Голос Геры становился все тише. Хлорида еле могла расслышать ее слова, мокрые от слез. Но царица неба недолго давала волю слезам: прежняя гордость вернулась на ее чело, и сверкающее тело выпрямилось в олимпийском величии.

Она думала о мести. Не о такой, какую избрала бы другая. Никогда она не откроет своих объятий ни богу, ни герою. Щепетильная в делах небесной иерархии, не может она запятнать свое положение покровительницы супружества. Это произвело бы самое плохое впечатление на жителей земли, где и без того дела идут не лучшим образом. Почти как на небе!..

Здесь Гера вздохнула и открыла свою мысль: Зевс без нее родил Афину, и она тоже хочет иметь ребенка без Зевса. Если земля ей в этом не поспособствует, то спустится она в Тартар за таинственным зельем либо неотвратимыми словами.

Хлорида молчала. В ее благоуханной душе шла борьба. Ибо именно она могла утолить жажду Геры, именно она, такая хрупкая, незаметная, такая незначительная богиня цветов. Только вот очень уж боится Зевса. Один раз она его видела, и этого ей хватит на все ее бессмертие. Сердце Хлориды трепетало при одной мысли о страшном гневе повелителя молний.

Гера поняла ее колебания и поклялась Стиксом, что будет свято хранить тайну.[29] Услышав слова про Стикс,[30] Ирида расправила крылья, готовая лететь с золотым кубком за водой адской реки. Хлорида удержала ее. Хватит заклятия без торжественного испитая черной воды. Богиня цветов действительно знает такую траву, она даже растет в ее садах, занесенная из дальних стран, чудесная, таинственная, могучая. Никто о ней не знает, ибо того, кто ее дал, уже нет в живых. Никому бы не дала, но Гере отказать не может.

Пошли. Хлорида издали показала цветок шафрановой окраски, вырастающий из сдвоенного стебля.

– Видишь, это он. А корень у него, как кусок свежего мяса, из которого истекает черный сок. – После чего шагнула и дрожащей рукой сорвала зелье. Тут земля затряслась под ней и застонала. Хлорида, белее своего белого вышитого звездами платья, вручила Гере цветок, боязливо держа его двумя пальцами.

– Достаточно им только дотронуться, знаешь где…

И отвела глаза в тот момент, когда Гера развязывала пояс, стягивающий ее пеплос. Та поблагодарила и удалилась. Но вернулась.

– Точно ли это поможет?

Хлорида указала ей на цветок, лежащий на земле, увядший и мертвый.

– Нет сомнений. В конце концов я сама его испытала, не на себе, конечно, а на молодой яловой овце. Последствие наступило без промедления.

Хлорида была права. Уже на обратном пути Гера почувствовала себя матерью. А когда пришло время, к всеобщему изумлению, разнеслась по Олимпу невероятная новость: в горах дикой Фракии Гера родила нового бога, Арея. Все богини воскликнули: «Наконец– то!» – а Зевс перестал удивляться, что в оазисе. Аммона его статуи сооружают с рогами на голове.

В СЕТЯХ

В тот расчудесный из всех праздничных дней, когда из морской пены, оплодотворенной кровавыми останками Урана,[31] вышла «услада богов и людей» золотая Афродита и воссела в кругу очарованных ее присутствием олимпийцев, – в тот день одинокое сердце Гефеста потеряло покой. Тем же вечером он попросил у Зевса ее руки. Ему отказали, но сколько ни объясняли, ни растолковывали, все впустую. Гефест пошел на самые хитроумные уловки, чтобы завладеть ею.

Знал, конечно, что за жену берет. И Афродита знала, какого мужа вручила ей непоколебимая воля Зевса. Работа была смыслом его жизни. Весь мир закрывал перед ним дым, поднимающийся от мехов его кузницы. Редко бывал он на олимпийских приемах, и концертам муж предпочитал ритмичный стук молотов своих трудолюбивых циклопов. Он не думал, что супружество может чем-то изменить эту прекрасную жизнь. В то же время не мог и требовать от Афродиты, чтобы она отреклась от мира и позволила своим юным прелестям увядать в чреве огненной горы.

Вечером, окончив работу, Гефест являлся в свой дворец на Олимпе. Снимал кожаный фартук, купался и надевал свободные одежды, а усевшись за стол, с удивлением взирал на ту богиню, которая была ему женой и вместе с тем существом далеким, пробуждающим вожделение и страх. Гефест боялся Афродиты и страшился себя самого. Он имел душу пылкую, как огонь, повелителем которого был. Зная, что он урод и калека, а хромал он на обе ноги, избегал любви и одновременно жаждал ее как никто из богов. Он помнил тот день, когда, вдруг узрев прекрасную деву Афину,[32] так воспылал страстью, что начал ее преследовать. Ноги, обычно непослушные, несли его, как крылья Гермеса. Наконец схватил ее и не остановился бы перед насилием, если бы она не вырвалась из его рук. Поражение было столь позорным, что с тех пор Гефест старался не заглядываться на богинь, нимф и земных женщин. Но внутренний огонь жег его. Однажды какая-то нимфа посетила его кузницу. Он не глядел на нее, но чувствовал возбуждение от ее присутствия, ковал свой кусок железа с неистовством. Тут одна искра вылетела из-под его молота и, коснувшись лона нимфы, пробудила в нем негу, а вместе с ней заронила новую жизнь.

Об этом думал хромой Дух Огня, молча созерцая сидящую напротив жену. Все в ней казалось ему удивительным и необыкновенным. Золотые волосы, присыпанные голубой пудрой, фиолетовые глаза, шея белая и трепетная, груди, скрывающиеся под прозрачной тканью, все это благоухание и горячее тело, закутанное в ткани цветные, мягкие, неощутимые, как сон. Даже все искусные украшения, которые сам изготовил, имели для него обаяние какой-то непостижимой тайны. Афродита говорила, смеялась, пила нектар, а он никак не мог уяснить истинного смысла ее слов и улыбок. Она жила в каком-то своем, совершенно отдельном мире, дорога в который была ему неведома.

Гефест любил ее безрассудно, и в любви этой словно казнил себя. Избегал ее, проводя целые месяцы в кузнице или на излюбленном острове Лемнос, и возвращался опять, чтобы с суеверным трепетом коснуться хоть ленточки, которой она стягивала прическу. Он знал, что она изменяет ему… На ее всегда влажных губах чувствовал горечь чужих поцелуев. Следя за взглядом ее глаз, устремленных на разнузданную роспись потолка, хотел перехватить очертания каких-то дорогих ей видений, которых, как ему казалось, были полны ее задумчивые воспоминания.

Афродита чувствовала на себе тяжелый взгляд повелителя огненных гор, и ее ласковая душа затягивалась сумраком сомнений. Она никак не могла сообразить, как ей себя вести, ведь он никогда не говорил ей об этом. По-своему ей было понятно, что он мог бы сказать: несомненно желает, чтобы она все делала скрытно; он самолюбив, и сознание, что другие видят его позор, для него непереносимо. Но как же можно что-нибудь скрыть, когда повсюду столько любопытных глаз? Из-под древесной коры глядят темные очи Гамадриады, наяда с зелеными волосами шпионит из-за речного тростника, за каждым уступом горы сидит нимфа или сатир, а среди луговых цветов и трав притаились маленькие леймониады, любовницы полевых кузнечиков.

Не знала богиня, что делать, и пришла ей в голову мысль, что безопаснее всего ей будет с любовником в собственном доме. Стоит он несколько в стороне от больших олимпийских дворцов, и в него можно проникнуть незаметно. Прислугу отпустит под каким-нибудь предлогом, а хариты преданны ей. К тому же выберет такой день, когда муж будет далеко. Все это она сказала своему любовнику.

А любовником ее тогда был Арей – бог войны. Как он был прекрасен, великолепен, силен! Правда, как-то раз разбойники засадили его в бочку[33] и если бы не Гермес, он бы не выбрался… Афина его всегда побеждает, хотя и дева она… И запах его не очень приятен, поскольку он все время проводит во фракийских горах, где люди ходят в тулупах… Шумлив и хвастлив, говорить умеет только о войне… Так-то так, зато он очень хорош во многих-многих других отношениях. О нем вспоминается со сладостным томлением.

Началось это у них как бы случайно. Знались очень давно, но не обращали друг на друга внимания, пока как-то под стенами Трои… Диомед, грубый, греческий герой, ранил Киприйскую деву в руку, и Арей увез ее без сознания на Олимп. И второй раз – на той же самой троянской равнине… Под жилистой рукой Афины оба легли в пыли, пропитанной кровью воинов. Когда очнулись, взглянули друг на друга с симпатией. На следующий день Арей навестил больную кузину и принес ей подарки, с благодарностью принятые. Он покорил ее своей простотой, а она не смогла бы ответить, если бы он спросил, почему сопротивляется. Поэтому не сопротивлялась.

Афродите казалось: на сей раз она так хитро все устроила, что никто даже не догадается. Встретились тайно в покинутом алькове Гефеста, никто их не видел. Один только бог, тот, что все видит, бог-солнце Гелиос. Проезжая на своей огненной колеснице над дворцом Гефеста, усмотрел через верхние окна Афродиту и Арея, сомкнувших объятия. Как-то странно его это задело. Никогда не любил сплетен, хотя обо многом мог бы порассказать, но сейчас вдруг его охватило такое отвращение к этим двум развлекающимся тайной любовью, что вечером, едва распряг коней, он устремился к хромому кузнецу и все ему раскрыл.

Гефест ни словом не отозвался. Смотрел, как медленно закрываются двери за пламенеющим богом, который удалился слегка обиженным. Отпустил всех циклопов и остался в кузнице один. Взял кусок железа и начал ковать. Сметал молотом красные завихрения пылающего металла и вытягивал его во все более тонкую проволоку. Очень долго так трудился. Кончил только на следующий день около полудня и тогда направился в свой дворец. Осмотрел альков, тот был пуст: Афродита после утреннего купания отбыла куда– то на своей колеснице, запряженной голубями. Гефест вернулся в кузницу и принес оттуда то, что изготовил ночью. Были это металлические сети,[34] очень тонкие, совсем незаметные. Он натянул их вокруг столбов, поддерживающих ложе, и на балках потолка, затем присмотрелся и кивнул головой: был доволен, никто не заметит этой «паутины». Уходя, сказал слугам, что выезжает на Лемнос, а когда вернется – неизвестно. Может, через месяц, может быть, раньше.

Афродита обрадовалась отъезду мужа. Послала одну из харит, чтобы предупредила Арея. Под вечер услышала в прихожей знакомый звон доспехов. Поздоровались, но очень беседу не затягивали. Собственно, говорить им, как всегда, было особенно не о чем, поцелуи и ласки заменяли слова. В конце концов они впали в страстное забытье, а когда очнулись, заметили, что не могут пошевелиться: что-то их связывает и сковывает вместе. Это были именно те сети. В момент, когда мир перестал для них существовать, предательские нити оплели кругом их ложе и теперь не давали вырваться.

Возлюбленные не понимали, что случилось, и эта неизвестность еще больше увеличивала их тревогу. Затем отворились окованные бронзой двери, и на пороге появился Гефест. Он, казалось, почернел от гнева и ненависти. Вместе с тем в уголках его горящих глаз таилась почти игривая ухмылка. Муж глядел на них, и взгляд его жег, как огонь. Видно было, какое наслаждение доставлял ему их испуг. Афродита плохо знала своего мужа. Никогда не могла бы сказать, как будет вести себя и что предпримет этот кобольд (подземный дух. – Примеч. пер.). Только в голове у нее промелькнуло, что может получиться, как с тем креслом Геры: Гефест подарил матери разукрашенное кресло, а когда та в него уселась, что-то сковало ее, и сидела она так целыми днями, пока хитроумный кузнец не соизволил избавить ее от издевательского узилища.

В этот раз он, однако, поступил по-другому. Поднял крик и созвал всех богов Олимпа. Богини остались дома. Дворец Гефеста заполнила толпа бессмертных. Некоторое время все взирали с изумлением. Затем жестокий смех сотряс небесный свод. Такого зрелища еще никто им не устраивал. Ибо мощный, страшный, неудержимый, неустрашимый, уничтожающий, как пожар, человекоубийца Арей лежал бессильный, как дитя в пеленках, а рядом – его золотистая любовница вся розовая от стыда, который делал ее наготу еще более нагой. Боги в толпе обменивались шепотом и смехом. В ногах ложа стояли Аполлон и Гермес. Оба смотрели как бы с некоторым сочувствием. Неожиданно Аполлон обратился к быстроногому сыну Майи.

– Признайся, – сказал он довольно громко, – хотел бы ты добровольно вот так, связанный, лежать бок о бок с Кипрейской девой?

– Хоть сейчас! И пусть узы будут троекратно сильнее, и пусть смотрят на это все боги и все богини!

В словах его был такой сердечный запал, что богов опять охватил сладостный смех. Только Посейдон не смеялся. Когда они успокоились, он подошел к Гефесту и попросил его закончить эту нелепую забаву. Молчавший до сих пор Гефест заговорил. Слова вылетели из него подобно языкам огня. Он жаловался, а казалось, что угрожает.

И хромой он, и некрасивый, и отвратительный. А жена у него – чудо из чудес. Никто не знает, как она прекрасна, знает он один. Все это не то, эти обнаженные прелести, тело упругое и нежное. Есть еще другие вещи. Он их знает. Но где она все время? Там, где юность, где стройные, гибкие тела, где весь этот шумный мир, залитый солнцем. Ее жизнь там, а не здесь. А что он? Посмешище. Прокоптившийся кузнец. Никто его не принимает всерьез. Его нельзя любить, уважения он тоже недостоин. Видите! Даже его дом не уважают. А ведь любой дом, даже самого ничтожного человека, охраняет чистое благословение Гестии. Но хватит об этом. Так далее не может продолжаться. Он отошлет ее туда, откуда взял. Пусть только вначале Зевс отдаст тот выкуп, который муж отдал за нее. Только и всего. Да и Арей должен ему возмещение за чужеложество. И он, Гефест, не выпустит этого смазливого ловеласа, пока тот не выплатит ему всего.

Хромой бог дергался, тряс кулаками, кричал. Наконец замолчал, но слова его, прежде чем стихли, долго еще отзывались глухим рокотом стен. Посейдон, среди общего молчания, повторил свою просьбу. Гефест словно пришел в себя, сгорбился, сник и поковылял на своих некрепких ногах в сторону ложа. Дрожащими руками распутал сети.

Арей, как был голый, бежал в свои фракийские горы, Афродита же шмыгнула на Кипр, в Пафос, где хариты ее вымыли, умастили, убрали в изящные одеяния, так что выглядела она прекрасно, как в тот день, когда море с пенной усмешкой передало ее благоухающей цветами кипрской земле.

РОМАН С БЫКОМ[35]

В кругу служанок сидит добрая царица Пасифая,[36] имя которой означает освежающая. Шумно и весело говорят о приближающемся бое быков, который вскоре устраивает царь Минос. Как раз один из его военачальников вернулся победителем из дальних стран и привез с собой множество невольников. Какой-то странный, варварский люд, говорящий на непонятном языке. Юноши и девушки с чудными чертами, светловолосые, с голубыми глазами. Из них выбрали самых красивых, сейчас, под надзором царского распорядителя игр, обучают их искусству борьбы с разъяренным зверем. Требует это большой силы, гибкости и ловкости движений. Надо на бегу вскочить на хребет быка и воткнуть ему в холку острый дротик. Говорят, особо отличается в этих игрищах одна девушка, и так она изворотлива и прекрасна, что придворный скульптор сделает с нее чудесную статуэтку. Такую желает иметь царица Пасифая – маленькую, из слоновой кости, отображающую тот момент, когда девушка несется по арене на быке, держась за его рога.

Как-то странно поглядывают служанки, рассказывая о красоте этой варварской девушки. Царица Пасифая видит это, понимает и незаметно улыбается. Она слишком уверена в своем Миносе. О, не всегда так было! Еще не так давно «сладкая девица» Бритомартида, любимица быстроногой Артемиды, убегая от непристойной страсти царя, бросилась в море. И тогда в первый, а может, и в последний раз Пасифая пустила в ход свою чудодейственную силу, присущую всему роду Гелиоса, – силу, которая так помогла ее племяннице Медее из неизвестной далекой Колхиды.

Царица Пасифая заколдовала царя Миноса.[37] Что-то сделала, произнесла какие-то заклинания, спалила такие и сякие зелья – и вот чары подействовали: царь Минос не в состоянии иметь любовную связь ни с какой посторонней женщиной. Сколько раз ни пытался, выходили из него гады мерзкие, змеи, скорпионы, которые, попав в лоно девы, приводили к смерти. Такое учинила ревнивая супруга. С тех пор одна она будет ему любовницей и женой, она будет рожать ему детей, и чтобы они все были так же прекрасны, как ее дочь, прелестная Ариадна.

Пасифая гордится своим благородным происхождением от лучистого бога солнца. Как раз в этот момент, глядя на угасающие блики, которые проникают даже в ее покои от отцовской колесницы, горделиво думает, что немногие девы этой земли могут похвалиться таким родственником. И не знает того, что именно сейчас менее всего вызывает она зависть. Ибо над Гелиосом тяготеет гнев Афродиты. Конечно, никто, кроме Зевса, невластен над огненным богом. Но на земле есть его дети, на которых она может излить свою месть.

Царица Пасифая подпала под гнев великой богини. По вине отца, который слишком старательно охранял супружескую честь Гефеста, кара постигнет его дочь. Это справедливо и мудро. А кара будет суровая и весьма изобретательная. Рано утром, когда Пасифая выйдет из своей разукрашенной ванны и, облаченная во все приличествующие ее положению одежды, направится в святую рощу, по дороге ее охватит чувство страсти, такое чудовищное, что будет вызывать изумление у позднейших поколений и обесславит весь ее род.

В тенистых долинах заросшей лесами критской Иды паслись многочисленные царские стада. Среди них был один белый бык, особенно красивый, дар Посейдона. Между рогами имел он черную метку, а сам был весь белый, как молоко. Коровушки-яловки со всей округи мечтали о том, чтобы хоть несколько минут подержать его на спине. Минос говорил, что другого такого быка нет на всей земле. Пожалуй, именно он был подобен быку, превратившись в которого Зевс похитил Европу.

Пасифая знала этого быка и часто гладила его лоснящуюся шею. В этот же день, покинув утром расписную баню, словно увидела его первый раз в жизни. Он показался ей несравнимо прекрасным, красивым не как бык, животное, а как бывает прекрасен человек, красивый мужчина. И охватило ее необъяснимое чувство, пожелала она стать любовницей быка. Забыла о том, что она в утреннем одеянии, забыла о святой роще, о своих служанках, бежала, чтобы признаться в любви. Бык повернул к ней свои большие ясные глаза, после чего продолжал пастись. Царица повелела, чтобы отныне пасли прекрасного быка отдельно: ревновала его к каждой телке.

Целые дни проводила Пасифая рядом с быком. Придворные девушки не видели ее и дивились, откуда вдруг у королевы такие буколические настроения. Это даже стало модным, и знатные критские дамы начали гулять по полям с вязанками свежей травы, подражали в этом царице Пасифае, которая своими белыми, холеными руками сама жала для любимого быка молодые веточки и отборные травы.

Но были дела и похуже. Царица, всегда такая набожная, неожиданно стала равнодушна к святым обрядам. Не видели ее на религиозных торжествах, а ее собственное капище, в котором она ежедневно приносила жертвы Великой Матери – повелительнице гор и лесных чащ, доброй царице львов, опустело и не красовалось свежими цветами.

И еще хуже. Она запустила не только царские обязанности, но и супружеские. Минос с удивлением и огорчением застал закрытым проход из его комнат в апартаменты царицы. Бык победил в сердце Пасифаи Миноса!

Каждый день рано-рано вставала царица Пасифая. Купалась в теплой воде, настоянной на благовониях, заплетала волосы косичками, надевала свои самые красивые платья с разноцветными оборками, стан стягивала корсажем и с открытой грудью, по придворной моде (а грудь у нее была великолепная), в изящной шляпке на голове шла к своему возлюбленному. В пути вынимала зеркальце, поправляла прическу, меняла местами драгоценные украшения так, чтобы возлюбленный все это оценил. В изящных туфельках бродила по горам и вечером возвращалась усталая, с разбитыми ногами, в платье, изодранном так, что впору было его отдать кому-нибудь из кухонных девушек.

Закрывалась, никого не хотела видеть, а если и вызывала прислугу, то разве только для того, чтобы отдать приказ зарезать такую и такую яловку – и немедленно! Терзаемая ревностью и неудовлетворенной страстью, царица засыпала тяжелым сном, полным знойных видений и миражей. Никто не смог ей посоветовать поехать в Ахею: там течет чудодейственная река Селемн,[38] и стоит только омыться в ее водах, как забудешь все любовные терзания и тоску.

Не видя ниоткуда спасения, Пасифая решила довериться единственному человеку, который был в состоянии ей помочь. Пошла к Дедалу,[39] афинянину. Известно было, что он все умеет: и по камню резать, и водопровод исправить, и канал построить. Как позднее оказалось, умел даже летать по воздуху. Пасифая призналась ему в своих затруднениях. Сначала он не понял, зачем она ему это рассказывает. Царица обещала ему золото и угрожала карой, но не сказала прямо, чего желает. В конце дала ему понять, что на возлюбленного надо произвести впечатление, будто она корова. Может быть, подойдет что-нибудь искусственное, какая-нибудь машина… Дедал понял, кивнул головой и взялся за работу.

Через несколько дней все было готово. Мастер выстрогал из дерева весьма подходящую корову и так искусно накрыл ее шкурой, что даже самый хитроумный бык не обнаружил бы подвоха. Внутри была выдолблена полость. Пасифая поднялась по сходням и там укрылась. Корову принесли на луг и привели быка. Самая ужасная страсть, когда-либо сжигавшая женщину изнутри, была удовлетворена. Через деревянную морду мнимой коровы вырывались дикие крики бешеного наслаждения.

Что сталось с быком, неизвестно. Пасифая же в положенный час родила чудовище, голову оно имело бычью, остальное тело – человеческое. Назвали его Минотавром. Он был неукротим и жаждал крови человеческой. Его убил Тесей, молодой афинский герой. Пасифаю Минос велел заточить. В печали и скорби скончалась дочь бога солнца.

АМФИТРИОН

Царица Алкмена была прекрасна. Ее голубые глаза были как васильки, темные и одновременно искрящиеся особым блеском, подобно двум озерам, в которых утопают мерцающие отображения звезд. Поэты воспевали ее стройные ноги и безупречную добродетель:

А сердце имела честное и столь верна[40] мужу —как бассейн, окруженный цветами.

Ею мог гордиться супруг Амфитрион, с кем она пребывала в беотийских Фивах в изгнании. Он часто покидал ее, отправляясь на войну. И тогда только и думал об отмщении врагам своим, из-за которых покинул родной край.

Алкмена оставалась одна. Сидела с прялкой в кругу своих служанок, пела вместе с ними, слушала старые сказки, а когда рассказывала сама, то те слушали, отложив свою работу. В другой раз, присев на пол, бросала кости, находя в игре не только развлечение, но и ворожбу о скором возвращении супруга. Вечером направлялась очень печальная в свой альков и перед сном твердила имя Амфитриона.

Такой увидел ее Зевс и полюбил. Если верить мифам, это была последняя смертная дева, которую любил Зевс. А увидев ее чистоту и добродетель, понял, что ни дождь золотой не наполнит ее верного лона, ни обманчивый лебедь не проникнет за ее пояс, который имел право снимать только Амфитрион. И тогда Зевс решился принять облик обожествляемого ею супруга.

Никогда, ни в каком воплощении не чувствовал он себя столь плохо и непривычно. Не знал, хорошо ли сыграет свою роль и не выдаст ли себя каким-нибудь жестом, не свойственным Амфитриону. Долго с высоты Олимпа присматривался к увлеченному войной герою и перед зеркалом подражал его хватке. Наконец отважился спуститься на землю. Уже под вечер он очутился в темных сенях двора. Сопутствовал ему Гермес, переодетый оруженосцем Амфитриона.

При виде супруга радостными слезами заплакала истосковавшаяся Алкмена. Целовала его глаза, прижималась к нему, расспрашивала. Зевс-Амфитрион вынул заранее приготовленный золотой кубок, чудный резной гребень из слоновой кости и жемчужное ожерелье – как будто из военных трофеев, а видя, что женщина принимает его за истинного супруга, начал рассказывать, как громил врагов, что свершил и как отважно держался. На испуганные вопросы Алкмены, не ранен ли, вынужден был сбросить одеяния и показать части тела, каждую особо.

Уже звезды начали бледнеть, когда Зевс-Амфитрион вышел к Гермесу, спавшему в сенях, и дал ему какие-то таинственные приказания. Гермес, сбросив свое человеческое обличье, распростер крылышки у ног и полетел. Отец же богов и людей вернулся к ложу Алкмены.

И когда прекрасная дева одаривала своими сияющими прелестями мнимого супруга, на краю земли, на рубеже дня и ночи, такая шла беседа между посланником богов Гермесом и Гелиосом, дающим свет.[41]

Гермес. Гелиос! Зевс повелел, чтобы сегодня, завтра и послезавтра ты оставался дома и не выезжал. Все это время должна длиться ночь. Пусть Оры распрягут твоих коней, тебе же следует погасить свои факелы и наконец после стольких трудов отдохнуть.

Гелиос. Это совсем новое и неслыханное повеление, Гермес. Никаких ошибок на своей дороге я не совершал, ни коней по бездорожью не гонял, чтобы он мог так на меня разгневаться и ночь в три раза длиннее дня учредить.

Гермес. Ничего подобного. Это не навсегда: просто на этот раз ему нужна ночь подлиннее.

Гелиос. А где же он теперь? Откуда тебя ко мне послал?

Гермес. Из Беотии, он там с женой Амфитриона, которую любит.

Гелиос. И для этого ему мало одной ночи?!

Гермес. Нет. Но потом должен возникнуть весьма воинственный бог, а такого за одну ночь не сделаешь.

Гелиос. Хвала богу за такую работу! Однако, между нами говоря, Гермес, во время Крона таких дел не случалось. Тот никогда не ускользал с ложа Реи и не покидал неба, чтобы провести ночь в Фивах. День был днем, а ночь всегда была такой длины, которая подобала поре года. Ничего не делалось вопреки обычаям и законам. Крон никогда не забавлялся со смертными девами. И теперь из-за какой-то треклятой куклы все порядки идут вверх ногами, кони после такого продолжительного безделья будут уже никуда не годны, да и дорога, три дня не катанная, испортится. Вот к чему ведут Зевсовы интрижки. Бедные люди должны сидеть в темноте и ждать, пока этот великий атлет, которого ты предсказываешь, не будет готов.

Гермес. Гелиос, тише! Такие речи добром не кончатся. После тебя навещу Селену и Гипноса с повелением Зевса: богиня луны отправится в путь, а Гипнос примется за работу, чтобы никто из людей не заметил, что ночь продолжается так долго. И все-таки эта ночь кончилась, Зевс вернулся на Олимп. Тем временем муж Алкмены – Амфитрион, настоящий Амфитрион, вернулся домой. Удивился, что жена не встречает его с той радостью, на которую он рассчитывал. Но недолго над этим задумывался, взошел на ее ложе и до утра там пребывал, такова была его любовная утеха.

Утром оба были в изумлении. Алкмену удивил неугасимый любовный пыл Амфитриона, необъяснимый даже столь долгой разлукой. Амфитрион был озадачен утомлением супруги и ее холодностью и уж совсем не понимал, почему та прерывала его рассказы в самом начале.

– Знаю, слыхала, – говорила она, – и зачем повторяешься? Уже вчера рассказал мне обо всем.

И тогда он понял, что это дело богов. Поняла это и Алкмена, которая в своем лоне уже понесла Геракла.

ТРИНАДЦАТЫЙ ПОДВИГ ГЕРАКЛА

Как-то во время Олимпийских игр случилось так, что, когда никто не хотел вступать в противоборство с Гераклом, явился неизвестный муж, подобно дубу, и заявил, что готов состязаться с могучим атлетом. Борьба продолжалась долго, аж до солнечного заката, и Геракл не мог победить таинственного соперника. Было, однако, видно: тот тоже удивлен, что не уступил ему сын Алкмены. В конце выпустили они друг друга из объятий, которыми были связаны, как канатом, и, став напротив, пожали друг другу руки, как равный равному.

– Ты кто? – спросил Геракл.

– Я Зевс, царь богов и людей, а ты мой возлюбленный сын.

Геракл оказался достойным своего небесного отца. Но насколько же более должен был гордиться Зевс, когда вскоре дошла до него весть о небывалом подвиге Геракла, деянии, которым он сам, достойный любовник всех нимф и прекрасных смертных женщин, похвалиться не мог.

А случилось это в доме Феспия. Феспий, родом из священных Афин, был человеком зажиточным и отцом пятидесяти дочерей. Никто не будет на меня обижен, если я опущу имена этих девушек, перечисление которых доставляло хлопоты самым добросовестным мифографам древности. Вероятно, и сам отец ошибался в этом случае.

Старый Феспий имел только одно желание: дождаться от многочисленного женского племени крепких внуков. Каждый раз, когда задумывался об этом, в мечтах представала перед ним великолепная фигура богатыря богатырей – сына голубоглазой Алкмены, того, кто Эриманфского вепря поднял на плечах и разорвал пасть льва, того, кто, шествуя по пыльным дорогам среди городов и селений, побеждал чудовищ и оплодотворял женщин божественным семенем.

Так поджидал Феспий случая, когда богатырь с палицей вступит на его поля. И наконец дождался. Геракл явился, опережаемый бегущей перед ним шумной славой, уже тогда осенявшей золотистым венцом его молодую голову.

Это был радостный день в доме Феспия. Колонны дворца убрали гирляндами зелени и разнообразных цветов, дочиста вымыли мраморные плиты пола, тоже усыпанного цветами, в зале для бесед в бронзовых сосудах зажгли светильники с маслами, а к дому, на место, где стоял алтарь Зевса, пригнали для принесения жертвы самых тучных волов.

Вокруг отца, старца с белой, как снег, бородой, встали распахнутым веером его дочки-девицы. Их трепещущие от волнения тела были укрыты хитонами снежной белизны, а поверх – как кто изволил – накинули пеплос или гиматий – все цветное, расшитое, узорчатое, так что Гераклу, когда он подходил, казалось, что перед ним пестрые цветы, богато разросшиеся на клумбе, или многоцветная радуга на волнах водопада.

Сердце богатыря взыграло от радости и счастья. Гость и хозяева приветствовали друг друга именем бога и приступили к жертвоприношению. Раз за разом от недрогнувшей руки служителя падали волы, наполняя воздух рыком, который приносит радость вечно живущим богам. После этого туши разделали, лучшие части отобрали для пира и отнесли на кухню, остальное сожгли на алтаре. Черный, едкий дым поднимался к небу прямым высоким столбом, свидетельствуя, что жертва эта богам особо приятна.

После омовения Геракл, умащенный мягкими ладонями дочерей Феспия,[42] угождающих ему в радостном послушании, возлег на ложе для бесед и принял от хозяина большой двуручный кубок, увитый побегами плюща. Он не мешал, как другие, темного сока виноградных гроздей с водой из холодного родника – пил чистое вино, какое обычно только богам в жертву приносят. Не забывал и о еде.[43] Ежеминутно сменяли перед ним тарелки, подкладывали отборные куски, поливали отменным соусом. О, да, желудок убийцы Гидры не насытился бы привычным ужином смертных. Мясо, рыба, дичь, фрукты, сыры, печенья – все разом исчезало за крепостью его белых зубов, девушками даже овладело пугливое изумление. А когда охота к еде у всех ослабела, Геракл придержал при себе жбан старого вина, известного как «молоко Афродиты», ибо было золотое, как мед, сладкое и душистое, и пил, закусывая дичью, ибо любил хорошо поесть.

Тут в зал вошли флейтисты, встали у стены, а все девушки затянули песню. Вначале вознесли хвалу Аполлону с его золотистыми кудрями и Артемиде, влюбленной в свои стрелы, что летят быстрее мысли. Затем вспомнили древних воителей и дев из далекого прошлого и, когда пели этот гимн, воспевали величие и хвалу роду людскому, ярчайшим украшением которого был Геракл. Девы умели подражать голосам всех племен, а слушателю казалось, что он слышит один голос: так согласно было их пение.