Горец

Она попыталась было заглянуть в отверстие, проделанное её обломком в стене, но сразу же от этого отказалась. Прокопанная ею дыра была почти полметра глубиной и не намного шире руки. Хелен не могла настолько приблизить глаз к отверстию, чтобы что-либо увидеть. Не пробивалось с другой стороны и света. То, что она пробила стену, она просто почувствовала.

Прежде чем продолжать Хелен прождала еще пять минут. Затем, очень медленно и осторожно, чтобы производить как можно меньше шума, она принялась расширять дыру.

Леди Кэтрин Монтень, графиня Тор

— Антон Зилвицкий, капитан Её Величества Королевского Флота Мантикоры, — объявил дворецкий леди Кэтрин появившись перед ней в дверях. — И мистер Роберт Тай. — Исаак отошел в сторону и вежливо придержал дверь, пропуская посетителей, шедших за ним.

Затем Исаак завершил представление:

— Леди Кэтрин Монтень, графиня Тор.

Кэти поднялась со своего кресла. На мгновение, прежде чем сконцентрировать свое внимание на посетителях, она позволила себе кинуть на Исаака весёлый взгляд.

“Бог мой, он здорово справился!” Её дворецкий — Исаак настаивал на таком звании, хотя это и было абсурдно — казался до последнего волоска идеальным слугой. Он провозгласил аристократические титулы не допустив в голос и оттенка той ненависти, которую питал к любой из форм кастового общества. Он даже ухитрялся носить костюм лакея так, как будто родился в нем.

Что, конечно же, было не так. По обычаю беглых мезанских рабов, кроме тех, что вступали в Одюбон Баллрум, Исаак вскоре вслед за обретением свободы взял себе фамилию. Его официальным именем теперь было Исаак Дуглас. Он выбрал самую популярную среди бывших рабов фамилию в память о Фредерике Дугласе[6]. Но рожден он был как V-44е/684-3/5, и имя это всё ещё было начертано у него на языке.

Однако веселье Кэти было мимолетным. Практически сразу она заметила напряженность Исаака. Признаки этого были не очень явными, всего лишь незначительными нюансами позы и осанки, но ей они были заметны. Ноги Исаака были расставлены чуть шире обычного, колени слегка согнуты, а руки были сложены перед пахом. Сама Кэти не была адептом coup de vitesse , но ей не составило труда опознать “стоящую лошадь”.

Почему?

Её взгляд в поисках ответа переместился на посетителей. Шедший впереди флотский офицер, казалось, не представлял угрозы. Зилвицкий был ниже среднего роста, но чрезвычайно широк. Его плечи были настолько широки, что почти казались уродливыми. Нарядить его в соответствующий костюм, отрастить вместо аккуратных усов бороду, и получится вылитый воин-гном из фэнтезийных романов. Но поза его была расслабленной, и Кэти не могла ничего прочитать на его квадратном лице.

Затем, заметив напряжение пробивавшееся в его темно-карих глазах, она испытала удивление. Взгляд ее перепрыгнул на спутника Зилвицкого. Роберта Тая, верно?

Тай разрешил для нее загадку. Он, повернув голову, изучал Исаака. Внезапно, круглое лицо Тая расцвело радостной улыбкой. Из-за откровенно азиатского разреза глаз Тая, улыбка превратила их практически в щелки.

— С вашего позволения, леди Кэтрин, я приму позу лотоса. Полагаю ваш… э… дворецкий сочтет это успокаивающим.

Тай не стал дожидаться ответа Кэти. Через мгновение, сложившись с удивительными легкостью и грацией, Тай сидел на мохнатом ковре. Его ноги были туго переплетены, каждая из лодыжек лежала поверх бедра другой ноги. Тыльные стороны ладоней лежали на коленях, пальцы были расставлены.

Исаак, похоже, несколько расслабился. И руки его теперь были сцеплены за спиной.

— Ты знаешь этого человека, Исаак? — выпалила она.

Отрицательный жест Исаака был настолько незаметным, что, казалось, его голова только слегка вздрогнула.

— Нет, мэм. Но я знаю о нем. Он довольно знаменит среди знатоков боевых искусств.

Кэти уставилась на Тая.

— Coup de vitesse ?

Радостная улыбка Тая вернулась.

— Помилуйте, леди Кэтрин! Неужто я похож на варвара?

Тут вмешался Зилвицкий.

— Мастер Тай здесь по моей просьбе, леди Кэтрин. — Край его плотно сжатых губ вздрогнул. — Лучше, может быть, было бы сказать “по его настоянию”.

Кэти потряс голос этого человека. Отчасти его акцент — Зилвицкий все еще сохранял явный отпечаток происхождения из грифонских горцев. Но, в основном, то, что голос Зилвицкого был столь низок, что практически рокотал.

Ее природная импульсивность пробилась сквозь напряжение момента.

— Вы не думали о певческой карьере, капитан? Уверена, из вас получился бы восхитительный Борис Годунов.

И снова губы Зилвицкого слегка дрогнули. Но глаза, казалось, помрачнели ещё сильнее.

— Жена часто говорила мне то же самое, — пробормотал он. — Однако, полагаю, в основном из-за того, что уставала слушать церковный хор одетой в подобающе консервативный наряд. Она бы предпочла отправиться в оперу, надев одно из купленных мною для неё очаровательных вечерних платьев. Которым, как это ни печально признать, практически никогда не находилось случая быть надетыми.

При всем подчеркнутом юморе его замечания, Кэти не упустила пробивающуюся из глубины печаль. Кроме того, она наконец вспомнила его фамилию.

— Хелен Зилвицкая?

Капитан кивнул.

— Мои соболезнования, капитан.

— Прошло уже много лет, леди Кэтрин, — прозвучал ответ Зилвицкого. Его глубоко посаженные глаза сейчас выглядели практически черными. Возможно так казалось из-за падающей тени, поскольку кабинет был освещен относительно тускло. Шапка черных волос Зилвицкого — коротко остриженных, в военном стиле, но очень густых — конечно же внесла свой вклад в такое впечатление. Но Кэти ни на мгновение не сомневалась, что, несмотря на его слова, стоящий перед ней человек не переставая скорбел об утрате.

— Я удивлен, что вы так быстро нашли связь, — добавил он. — Зилвицкие распространенная фамилия на Грифоне. — Капитан сделал паузу; затем продолжил: — И я не ожидал, что кто-то с вашего конца политического спектра запомнит подобное.

Кэти потрясла головой. Это был жест не столько раздражения, сколько простого нетерпения.

— Помилуйте! Капитан, предупреждаю вас прямо сейчас, что ненавижу , когда на меня навешивают ярлыки.

— Так я и подумал, изучая ваше досье. Но все-таки удивлен. — Зилвицкий скупым жестом развел руки. — Примите мои извинения.

Она уставилась на него.

— Вы изучали мое досье? Зачем бы? — Ее скулы напряглись. — И позвольте заметить, капитан, что я ненавижу и когда за мной шпионят!

Зилвицкий глубоко вздохнул.

— У меня не было выбора, леди Кэтрин. Ситуация вынуждает меня действовать совершенно вне официальных рамок, а мне нужна ваша помощь.

— Моя помощь? В какой ситуации?

— Прежде чем объяснить, леди Кэтрин, должен признаться, что я не преувеличивал, сказав, что действую совершенно вне официальных рамок. На самом деле…

Он еще раз глубоко вздохнул.

— Когда все будет позади, как бы оно ни закончилось, меня ожидает трибунал. Не удивлюсь, если обвинения будут в себя включать не только нарушение субординации и пренебрежение долгом, но и измену.

Глаза его казались выточенными из черного дерева. Но голос наполняла ярость, а не сожаление.

— Посол Хендрикс и адмирал Юнг дали мне более чем недвусмысленные инструкции. А я предложил им засунуть эти инструкции так глубоко в задницу — простите за выражение — как только возможно. Со смазкой, или без, мне безразлично.

Кэти ненавидела звук своего смеха. Она слышала его в записи, и он звучал настолько похоже на лошадиное ржание, как она всегда и предполагала. Но противостоять порыву не смогла. Она не очень хорошо умела контролировать свои порывы, и рассмешить ее было легко.

— Восхитительно! — воскликнула она. И, захлебываясь: — Никакой смазки, капитан, не для этих двоих! На самом деле… — Всхлип. — Давайте посмотрим, нельзя ли сперва как следует зазубрить эти ваши инструкции. Пусть ублюдки истекут кровью.

Губы капитана Зилвицкого снова начали кривится. Но это переросло в подлинную улыбку и, впервые, юмор, наполнявший его голос, отразился в глазах.

Кэти пришла к выводу, что за своей неприступной внешностью он был довольно привлекательным человеком.

— И как же я могу посодействовать вам в столь великолепном проекте, капитан? Что бы там ни было.

Хелен

Хелен настолько погрузилась в работу, что совсем забыла о времени. Впервые побег перешел из разряда абстрактных возможностей в осязаемую реальность. Только когда из-под обломка, которым она рыла, посыпался песок — точнее пыль, до того скопившаяся в кармане между обвалившихся камней — она опомнилась.

Хелен немедленно обуяла паника. Она принялась торопливо выбираться из туннеля обратно в камеру. Выбравшись, она тут же ринулась — по-прежнему на четвереньках — к своим импровизированным “песочным часам”.

Пусто.

Теперь паника захлестнула её почти целиком. Хелен сделала таймер из старой ёмкости, найденной в углу камеры. По-видимому, это была банка из-под краски, хотя та была столь древней, что наверняка сказать было сложно. К счастью, сделана она была из какого-то пластика. Металл давно бы уже сожрала ржавчина.

Хелен пробила острым камнем её дно, и, как только похитители в очередной раз принесли ей еду, принялась экспериментировать, наполняя ёмкость сухой пылью, покрывавшей “пол” камеры. После третьего раза она осталась удовлетворена результатом: банка пустела задолго до того, как похитители появлялись с очередной порцией пищи. Но Хелен всегда предусмотрительно возвращалась из туннеля и начинала прятать следы, когда в ёмкости ещё оставалась пыль.

Пусто. Но как давно? Похитители вполне могли вот-вот войти в камеру.

На мгновение Хелен едва не прижалась ухом к двери в попытке услышать их. Но смысла в этом не было. Порыв был вызван чистой паникой, более ничем. Хелен заставила себя вспомнить, чему её учили.

Сперва дыхание. Мастер Тай всегда так говорил. Сперва дыхание.

Она сделала медленный, глубокий вдох, позволив воздуху наполнить ее сознание спокойствием, а легкие кислородом. Ещё раз. И ещё.

Взять себя в руки. Теперь, двигаясь быстро, но уверенно, Хелен принялась прятать следы своей работы. Сперва она прикрыла вход в тоннель панелью. Затем, как обычно, она придвинула к ней разнообразный мусор, обращая внимание на то, чтобы он был расположен также, как и раньше.

После этого она начала перемешивать свежевыбранную засыпку со старыми грязью и пылью, покрывавшими пол. Это было медленным делом, поскольку Хелен старалась быть аккуратной и по возможности не пачкаться. Похитители давали ей достаточно воды, чтобы умыть лицо и руки, но не более. Конечно, после нескольких дней, проведенных в камере — которая, по сути, была всего-то пещерой в руинах — она была грязнее, чем когда-либо в своей жизни. Но она не могла позволить, чтобы стало слишком заметно, что покрывающая её грязь гуще, чем можно было бы ожидать с учетом окружения.

В последнюю очередь она оделась. Прежде чем забираться в туннель, Хелен раздевалась до белья. Возможности постирать верхнюю одежду у нее не было. Если бы она не снимала её, принимаясь за рытьё, то одежда быстро стала бы совершенно грязной. Даже похитители Хелен, которые уделяли ей не больше внимания, чем лабораторной крысе, вскоре заметили бы это.

Закончила она как раз вовремя. За дверь раздались голоса. К тому моменту, как похитители принялись за процедуру отпирания двери, Хелен приняла положение, которого ни от нее требовали, принося пищу и воду. Сев на корточки в углу и смотря в стену. Покорная и послушная.

Она слышала, как открылась дверь и в камеру вошли похитители. Их было двое — женщина и мужчина, судя по звуку шагов.

Женщина что-то сказала на их языке. Хелен не понимала слов, но уловила эмоциональную окраску. Презрительная насмешка, сдобренная, на ее взгляд, изрядной похотью. Правда насчет последнего Хелен уверена не была. Она едва достигла того возраста, когда её тело начало меняться, а нравы Лиги в отношении вызывающего сексуального поведения были очень похожи на мантикорские. Но она полагала, что может распознать вожделение на слух.

Мужчина ответил со смехом, и насчет него у Хелен сомнений вовсе не возникло. Видеть его лицо она не могла, но, казалось, сами слова истекали слюной.

Она слышала, как еду и воду поставили на пол возле тюфяка, который служил ей постелью. Мужчина снова что-то сказал и засмеялся. Женщина присоединилась к нему. Слушая это, Хелен подумала, что в жизни не слышала таких грубых и грязных звуков.

Но на этом все закончилось. Они не подошли к ней и не произвели одного из редких и очень беглых осмотров камеры.

Свиньи. Хелен скорчилась в позе полного подчинения. Мышка, сжавшаяся в присутствии кошек. Она сосредоточилась на дыхании.

Они вышли. Хелен, прежде чем пошевелиться, дождалась пока цепь не встала на место. Затем, шустро как мышка, она принялась по новой наполнять свои песочные часы.

Вода течет.

Кэти

Когда Зилвицкий закончил, Кэти ощущала себя сбитой с толку как никогда в жизни. Ничто из сказанного им не имело смысла.

— Но, конечно же, полиция…

Зилвицкий твердо покачал головой.

— Нет, леди Кэтрин. В этом посол Хендрикс и адмирал Юнг совершенно правы. Мою дочь похитили не обычные преступники. Это было своего рода политическим маневром. Полиция Лиги просто не готова к такому, а разведку Лиги подпускать к этому я не хочу. — Его квадратное лицо напряглось. — Этим людям я доверяю не больше хевов.

Кэти встала с кресла и подошла к окну. Не из-за желания насладится видом, просто она всегда ощущала необходимость встать на ноги, размышляя над сложными проблемами. Это было одной и характерных ее привычек, за которые её поддразнивали друзья. Иногда называли ее “Леди-Скакун”. Кэти считала эту кличку несколько гротескной, но признавала её логичность. Порывистая манера постоянно находится в движении, в сочетании со смехом, напоминавшим ржание, и высокой, нескладной фигурой, ей самой зачастую напоминали резвую кобылку.

Однако, оказавшись у окна, она сочла невозможным не отдать должное виду. Во всяком случае она за этот вид платила достаточно. Её апартаменты находились почти на самом верху одного из самых дорогих жилых комплексов столицы Лиги. Кэти смотрела на город с высоты почти двух километров над уровнем улиц. Насколько, во всяком случае, термин “уровень улиц” был применим к Чикаго. Какие бы другие изменения ни произошли с городом за тысячелетия его существования, Чикаго сохранил любовь к подземным проходам и крытым дорожкам. Что было логично, ибо климат — и ветер — не изменились.

Кэти взглянула вниз на переполненный мегаполис. Это было как заглянуть в гигантский каньон. По улицам, лежащим далеко внизу, и по множеству переходов, соединявших здания на каждом из уровней, текла копошащаяся подобно муравьям толпа. Казалось, что большинство людей пребывают в жуткой спешке. Что, на самом деле, так и было. Для миллионов работающих в центре Чикаго был обеденный час. И это, тоже, не изменилось за прошедшие века. Обеденного времени вечно не хватало.

Она внезапно встряхнула головой и повернулась к своим гостям. Хотя она никак не могла это знать, но быстрые, резкие движения напомнили капитану нескладную юную кобылку. В который уже раз человек про себя награждал её тем же старым прозвищем.

— Хорошо, я могу это понять. Наверное. Но почему вы столь уверены, что подход к делу посла и адмирала ошибочен? — Она подняла ладонь, расставив длинные, тонкие пальцы. — Да-да, капитан! Я знаю, что оба они полные задницы, но это не значит, что они не компетентны.

Она нервно улыбнулась своему гостю.

— Простите за выражение. Я знаю, что слишком много ругаюсь. Не могу с собой совладать. Это идет со времен, когда я была ребенком и была вынуждена посещать чопорные частные школы. Может быть поэтому я настолько бунтарка. — Она прогарцевала обратно к креслу и плюхнулась в него. — Во всяком случае так сказал психолог моих родителей. Лично я же считаю всё это полным дерьмом.

Антон

Разглядывая и слушая леди Кэтрин, Антон был потрясен тем, насколько её речь по стилю соответствовала движениям. Быстрая, взрывная, с минимумом уважения к грамматике. Эффект усиливали широкий рот и выразительные голубые глаза, а также грива вьющихся светлых волос. Единственной не вызывающей чертой лица женщины выглядел курносый нос, смотрящийся как глухонемой в оживленной деревне. А, невзирая на титул и деньги, лицо леди Кэтрин принадлежало поселянке, не графине. Вплоть до облупившегося на солнце носа. Разумеется, при её чрезвычайно бледной коже в этом вряд ли было что-то удивительное. Однако большинство мантикорских аристократок в первую очередь сочли бы перспективу риска обгореть на солнце унизительной. Антон подозревал, что с леди Кэтрин это мелкое унижение случалось часто и оставлялось безо всякого внимания.

Достаточно странно, но флотский офицер счел общее впечатление весьма очаровательным. Он пришел сюда неохотно, ведомый исключительно нуждой, и ожидая, что графиня ему придется ему не по душе. Как и все грифонские горцы, Антон Зилвицкий не переносил аристократию вообще, и представителей её левого крыла в особенности. И никто из мантикорской аристократии не был левее леди Кэтрин Монтень. Даже упертые прогрессисты, вроде леди Декруа, считали ее “безответственной утописткой”. Графиня Нового Киева, ультра-доктринарный лидер Либеральной партии, однажды в Палате Лордов отреклась от её слов, как от “опасной демагогии”.