Через несколько дней Жак оправился настолько, что смог, наконец, покинуть палатку. В сопровождении Робера и Рембо он вышел наружу и остановился, пораженный картиной, которая предстала у него перед глазами.

— Теперь я наконец-то понимаю, почему мастер Григ вспоминал про Многоколонный Ирам, — еле выдохнул он, глядя на расстилающуюся перед ним равнину.

Джераш находился в предгорье, и его нынешний вид не мог не поразить того, кому довелось увидеть подобное зрелище впервые в жизни. Прямо перед ними стоял настоящий каменный лес — словно бесчисленные пальмовые рощи Междуречья вдруг окаменели, потеряли свои пышные зеленые кроны, да так и остались здесь на столетия, поражая воображение редких в этих местах путников.

Из палатки вылетела большая яркая бабочка. Она покружила над головами друзей и полетела в сторону мертвого города. Жак долго провожал ее глазами, пока ее трепещущие крылышки не скрылись среди колонн. Оттуда, словно дождавшись ее появления, выехала небольшая кавалькада. Жак с удивлением узнал Сен-Жермена в полном рыцарском облачении, которого сопровождали сержанты и оруженосцы в ярко-белых плащах с желтыми крестами братства Святого Гроба, которых Жак не видел с тех самых пор, когда они давно, еще в прошлой жизни, покинули Акру.

Приор подскакал к друзьям:

— Сегодня Сретение Господне, добрый день для задуманного. Сможешь ли ты удержаться на коне, брат-сержант?

— Смогу, мессир, — уверенно ответил Жак.

Из-за палатки появился слуга, ведущий на поводу оседланного Бургиньона. Тот, узнав хозяина, тихо заржал и потерся мордой ему о плечо. Жак с помощью Рембо забрался в седло. Вслед за ним взлетел на Ветра Робер, и они двинулись вперед.

«Странно, — подумал Жак и тревожно огляделся по сторонам, — почему всегда осторожный мессир вдруг решил раскрыться? Любой кочующий в пустыне бедуин, издалека завидев наши ярко-желтые кресты, немедленно помчится к своему шейху».

— Не беспокойся, — словно читая его мысли, ответил тот, — я попросил Толуя, чтобы его воины оцепили город, дабы никто не смог нас увидеть.

Теперь Жак заметил, что на расстоянии нескольких полетов стрелы, куда ни кинь взгляд, гарцуют всадники на невысоких лошадях.

— В последней схватке погиб брат Арман, а число рыцарей Святого Гроба должно оставаться неизменным. В особенности если речь идет о столь важной и значительной миссии. Мы приняли решение, что новым рыцарем ордена Святого Гроба станешь именно ты, Жак из Монтелье.

— Но я же не благородного происхождения! — воскликнул Жак. Он никак не ожидал подобного и был поражен до глубины души.

— Сорок лет назад Балиан Ибелин, дед нынешнего бейрутского барона, посвятил в рыцари всех простолюдинов, что согласились защищать Святой Град от Саладина, — ответил приор. — Тридцать лет назад германский император Фридрих Барбаросса за храбрость на поле битвы посвящал в рыцари простых воинов и даже крестьян. Ты будешь вначале «рыцарем из милости» — les chevaliers d'Accolis ou de Grace, — а впоследствии ничто не может воспрепятствовать тебе принести вассальную присягу одному из владетелей и получить наследственный рыцарский фьеф. Мы ведь не монахи, а светские рыцари. Ты достаточно провел на больничной постели, поэтому для посвящения тебе нет необходимости проводить ночь в покаянной молитве, выдерживать пост и причащаться.

Они подъехали к колоннаде, где их ожидали слуги с предназначенной Жаку одеждой. Жаку помогли спешиться, приняли у него старое платье и омыли холодной колодезной водой. Вскоре он снова сидел в седле в полном орденском облачении, только без плаща.

Следующим местом остановки на пути к месту проведения церемонии оказалась приютившаяся между колонн небольшая византийская базилика. Сен-Жермен со свитой, Жак и Робер оставили коней оруженосцам и вошли внутрь. Заброшенная часовня была чисто убрана и приготовлена к богослужению — на стене висели иконы, перед которыми подрагивали огоньки лампад. Приор, а за ним и все братья опустились на колени.

— Повторяйте вслед за мной, — тихо произнес Сен-Жермен и начал читать молитву, которая предваряла церемонию посвящения в рыцари.

— Господи, Боже мой! Спаси раба Твоего, ибо от Тебя исходит сила, без Твоей опоры исполин падает под пращей пастуха, а бессильный, воодушевляемый Тобой, делается непоколебимым, как чугунная твердыня против немощной ярости смертных.

Всемогущий Боже! В руце Твоей победные стрелы и громы гнева Небесного; воззри с высоты Твоей славы на того, кого долг призывает в храм Твой, благослови и освяти меч его не на служение неправде и тиранству, не на опустошение и разорение, а на защиту престола и законов, на освобождение страждущих и угнетенных; подаждь ему, Господи, во имя этого священного дела, мудрость Соломона и крепость Маккавеев.

Помолившись, братья продолжили свой путь, двигаясь среди леса колонн, пока не оказались на краю большого греческого амфитеатра. Внизу, на центральной площадке их ожидали братья-рыцари.

— Любое слово, произнесенное там, внизу, даже шепотом, слышно так, будто говорящий находится около самого уха, — тихо рассказывал Робер, пока они шли по проходу мимо высеченных в камне скамей. — Мастер Григ долго изучал это строение и, в конце концов, сказал, что он, как каменщик, готов душу дьяволу продать, лишь бы узнать древний секрет.

— А почему его с нами нет?

— Видишь ли, согласно традиции ордена, никто, кроме братьев и собратьев, не может присутствовать на посвящении. Сен-Жермен предложил мастеру стать собратом, но тот отказался, ссылаясь на то, что это запрещают правила его гильдии.

К тому времени, как они спустились вниз, ожидающие рыцари образовали круг. Жак, подчиняясь приору, зашел внутрь круга и опустился на одно колено. Сен-Жермен встал напротив и вытащил из ножен меч. Вслед за ним обнажили клинки и остальные братья. Теперь они стояли, вытянув руки вперед и вниз и касаясь наконечниками мечей выщербленных от времени каменных плит. Приор начал посвящение:

— Рыцари обязаны бояться, почитать, служить, любить Бога искренно, сражаться всеми силами за веру, умирать, но не отрекаться от христианства. Они обязаны служить своему законному государю и защищать его и свое отечество. Щит их да будет прибежищем слабого и угнетенного, мужество их да поддерживает везде и во всем правое дело того, кто к ним обратится. Да не обидят они никогда никого и да убоятся более всего оскорблять злословием дружбу, непорочность, отсутствующих, скорбящих и бедных.

Жажда прибыли или благодарности, любовь к почестям, гордость и мщение да не руководят их поступками; но да будут они везде и во всем вдохновляемы честью и правдой. Да повинуются они начальникам и полководцам, над ними поставленным, да живут они братски с равными, и гордость и сила их да не возобладают ими в ущерб прав ближнего. Да не вступают они в неравный бой: несколько против одного, и да избегают они всякого обмана и лжи. На турнирах и на других увеселительных боях да не употребят никогда острия меча в дело. Честные блюстители данного слова, да не посрамят они никогда своего девственного и чистого доверия малейшею ложью, да сохранят они непоколебимо это доверие ко всем и особенно к своим сотоварищам, оберегая их честь и имущество в их отсутствие. Да не положат оружия, пока не кончат предпринятого по обету дела, каково бы оно ни было; да следуют они ему и денно и нощно в течение года и одного дня. Если во время следования начатого подвига кто-нибудь предупредит их, что они едут по пути, занятому разбойниками, или что необычайный зверь распространяет там ужас, или что дорога ведет в какое-нибудь губительное место, откуда путнику нет возврата, да не обращаются они вспять, но да продолжают путь свой даже и в таком случае, когда убедятся в неотвратимой опасности и неминуемой смерти, лишь бы была видна польза такого предприятия для их сограждан. Да не принимают они титулов и наград от чужеземных государей, ибо это оскорбление отечеству. Да сохраняют они под своим знаменем порядок и дисциплину между войсками, начальству их вверенными; да не допускают они разорения жатв и виноградников, да наказуется ими строго воин, который убьет курицу вдовы или собаку пастуха, который нанесет малейший вред кому бы то ни было на земле союзников. Да блюдут они честно свое слово и обещание, данное победителю; взятые в плен в честном бою, да выплачивают они верно условленный выкуп или да возвращаются по обещанию, в означенные день и час, в тюрьму, иначе они будут объявлены бесчестными и вероломными. По возвращении ко двору государей, да отдадут они верный отчет о своих похождениях, даже и тогда, когда этот отчет не послужит им в пользу, королю и начальникам под опасением исключения из рыцарства.

— Клянешься ли ты, приняв рыцарское звание, соблюдать этот устав?

— Клянусь, именем Господа нашего Иисуса Христа! — ответил Жак, низко склонив голову.

— Во славу и во имя Бога Всемогущего, Отца, Сына и Духа Святого, жалую тебя рыцарем. Будь верен Богу, государю и подруге; будь медлителен в мести и наказании и быстр в пощаде и помощи вдовам и сирым, посещай обедню и подавай милостыню, чти женщин и не терпи злословия на них, потому что мужская честь, после Бога, нисходит от женщин.

С этими словами Сен-Жермен ударил мечом Жака по плечу, поднял его с колен и наградил братским поцелуем. Затем по его команде в круг вошел Робер и, топорща от радости еще более порыжевшие под аравийским солнцем усы, вручил Жаку золотые шпоры. «Держи покрепче, пейзанин. Ты их достоин больше, чем многие высокородные петухи!» — произнес он на ухо приятелю, после чего громко провозгласил церемониальные слова:

— Шпоры эти означают, что, поощряемый честью, ты обязан быть неутомимым в предприятиях!

Следующий рыцарь вручил Жаку щит.

— Сир рыцарь, даю тебе этот щит, чтобы защищаться тебе от ударов вражеских, чтобы нападать тебе на них отважно, чтоб ты понял, что большая услуга сюзерену в сохранении дорогой для них твоей особы, чем в побиении многих врагов, — произнес он, навешивая его на шею Жака. — На этом щите наш орденский герб, награда доблестей наших предшественников. Сделайся его достойным, умножь славу крестоносного братства!

Подошел еще один рыцарь и надел ему на голову шлем, говоря при этом:

— Сир рыцарь, как голова есть главнейшая часть человеческого тела, так шлем — ее изображение — есть главнейшая часть рыцарских доспехов. Не употребляй этого доблестного украшения головы на низкие, ничтожные деяния, а старайся увенчать его не только рыцарским венцом, но и короной славы, которая да дастся тебе в награду за доблести.

Братья-рыцари подносили ему по очереди оружие и доспехи:

— Это длинное и прямое копье есть символ правды. Железо на нем означает преимущество правды над ложью, а развевающийся на конце его вымпел показывает, что правда должна не скрываться, а всем показываться.

— Кольчуга означает силу и мужество, ибо, как она выдерживает всякие удары, так сила воли защищает рыцаря от всех пороков.

— Перчатки, защищающие твои руки, указывают ту заботливость, с какой рыцарь должен беречься всякого нечестивого прикосновения и отвращаться от кражи, клятвопреступления и всякой скверны.

В завершение церемонии Сен-Жермен преподнес Жаку великолепный норманнский меч:

— Твой меч имеет вид креста и дается тебе в поучение: как Иисус Христос побеждал грех и смерть на древе Креста, так ты должен побеждать врагов твоих этим мечом. Помни также, что меч есть оружие правосудия, а потому, получая его, ты обязуешься быть всегда правосудным.

Рыцари разомкнули круг и встали в две шеренги, образуя проход, в конце которого стоял Бургиньон, на котором теперь сиял белизной снежно-белый чепрак с иерусалимскими крестами. В завершение посвящения Сен-Жермен вложил Жаку в руки повод боевого коня — это была упряжь дестриера брата Армана.

— Эта узда, укрощающая пылкость скакуна, эти поводья, посредством которых ты можешь править конем по своему произволу, означают, что благородное сердце обуздывает уста и избегает злословия и лжи; что оно обуздывает все свои страсти и руководствуется рассудком и справедливостью.

Братья поскакали обратно в лагерь. Робер все время находился рядом. Ветер, скачущий стремя в стремя с Бургиньоном, как обычно недовольно храпел и косился в сторону боевого товарища. Однако, после того как на ногах у седока засверкали золотые шпоры, в его храпении стали явственно слышаться и уважительные нотки.

После поздравлений и праздничного обеда, состоящего из каши и опостылевшей франкам баранины, Жак, немного отдохнув, вместе с Робером и мастером Григом отправился бродить по развалинам Джераша. Достославный рыцарь Робер де Мерлан, осатаневший от скудости и однообразия походного рациона, продолжал возмущенную речь, которую начал еще за обедом:

— Хуже арабских земель разве что берег Северного моря, где мне пришлось просидеть два месяца после сражения. Ели там одну селедку, и даже тамошние женщины, в остальном, впрочем, весьма недурные и легко поддающиеся на уговоры, насквозь пропахли этой жуткой рыбой. Так же и здесь: от китайской границы до самой Трансиордании нельзя найти ни одной свиньи. Да что там свиньи! У мусульман во всех их владениях не отыскать и шелудивого поросенка! И чем им это животное, которому за его божественно вкусное мясо впору молитвы возносить, не угодило?

— Есть множество объяснений, почему мусульмане считают свинью нечистым животным, — улыбаясь, отвечал мастер Григ. — Но ни одно из них не является истиной. Однако этот религиозный запрет столь силен…

— Силен, — усмехнулся в ответ Робер, — это ты верно подметил, уважаемый. Все акрские лавочники и хозяева постоялых дворов, которые днем чинно сотворяют намаз, стоит лишь солнцу скрыться в море, дуют вино и трескают отбивные так, что при виде этого самого багдадского халифа хватил бы удар. Они при этом говорят, что если Аллах не видит, мол, то можно. Евреи, те, конечно, как ни крути, более стойкие в своем веровании, однако есть у меня подозрение, что они соблюдают свой закон не столько из внутренней убежденности, сколько из боязни, что сосед или родственник непременно обо всем донесет раввину…

— Смотрите, — Жак прервал истосковавшегося по доброму жаркому арденнца и показал друзьям на колонну, в которой зияла глубокая и широкая — в два пальца — трещина. — Она качается на ветру!

Верхушка колонны и вправду под порывами пустынного ветра то и дело отклонялась в сторону, при этом трещина становилась то шире, то уже. И было в этом медленном и неуклонном движении что-то зловещее.

— В сторону! — крикнул Робер. — Еще немного, и она обрушится вниз.

— Боюсь, что она собирается упасть уже сотен пять лет, — улыбнулся киликиец, — и вряд ли с ней что-нибудь случится в последующие века. Не зря говорят, что каменщики Древней Эллады разговаривали с богами. Прочнее и долговечнее их построек разве что развалины языческих храмов Египта…

Они еще долго бродили по улицам и площадям, укрытым толстым слоем высохшего горного селя, который от времени зацементировался и стал прочнее, чем песчаник, из которого были вытесаны колонны и блоки домов Джераша. Если бы не следы оползня, залившего город подобно тому, как залит был раскаленной лавой римский город Помпея у подножия Везувия, то могло бы показаться, что жители покинули большую овальную площадь с форумом и расходящиеся от нее широкие прямые проспекты всего лишь несколько часов назад.

Жак прислонился к одной из колонн, прикрыл глаза и долго стоял, вслушиваясь в шепот пустыни и тихий шелест песка, который ветер нес по развалинам. Перед его глазами словно живые вставали яркие картины заполненных толпой улиц, крики торговцев водой, скрипение повозок и металлический стук ударяющихся о круглые греческие щиты коротких бронзовых мечей…

Из забытья вновь посвященного рыцаря вывела незнакомая рука, осторожно опустившаяся ему на плечо. Жак открыл глаза и обернулся. Мастер Григ и Робер куда-то исчезли, и перед ним стоял Чормаган-нойон.

— Пойдем, — тихо сказал он, словно боясь нарушить покой запретного города, — скоро солнце скроется за горной грядой, и великий хан желает видеть тебя в своей юрте.

* * *

Монгольский лагерь был раскинут в нескольких полетах стрелы от лагеря франков. Среди войлочных юрт, укрытых от посторонних взглядов остатками городских укреплений, царило оживление — монголы готовились выходить в ночной дозор. В центре лагеря, отделенные от остальных круглой стеной, составленной из кибиток, стояли три юрты белого цвета, соединенные между собой. Там, в окружении четырех воинов, их ждал Толуй.

«Как я с ним буду говорить, если нет никого, кто знал бы язык?» — подумал Жак.

Однако монгольский хан был к этому готов. Толуй медленно заговорил, подбирая латинские слова:

— Теперь ты всадник. Нойон, не простой солдат. Я хочу, чтобы ты стал мой брат.

Жак не понял, о чем идет речь. Вначале он решил, что хан таким образом, на свой манер, благодарит его за спасение. Однако, когда, после его неуверенного кивка, все охранники, повинуясь резкому окрику своего господина, покинули юрту, он понял, что речь идет о каком-то древнем ритуале.

Толуй махнул рукой, предлагая Жаку занять место рядом с собой, а Чормаган стал на пороге и, откинув прикрывающую вход занавесь, долго наблюдал за огненно-красным закатом. Едва последний луч солнца скрылся за горной вершиной, нойон плотно закрыл вход, прошел к середине юрты, где находился очаг, и бросил в костер приготовленные заранее дрова. Толуй медленно поднялся с места и подошел к разгорающемуся костру. Жак встал вслед за ханом и по его знаку занял место напротив него.

— Мы в походе, — сказал царевич, — и по нашим законам Чормаган, как военачальник, может заменить шамана.

В руках у Толуя сверкнул короткий изогнутый нож. Он кивнул Жаку головой, предлагая в точности повторять все его действия. Жак, завороженно глядя на монгола, вытащил из ножен свой кинжал, прокалил его на огне и сделал надрез на левой руке. Стоящий сбоку Чормаган наклонился, взял с пола золотую чашу, поднял ее над костром и, держа обеими руками, протянул сначала Толую, затем Жаку, собирая кровь, бегущую из порезов.

«Это языческий обряд братания», — содрогнулся Жак. Первым его желанием было сломя голову выскочить из юрты. Однако с первыми каплями крови, расплывающимися по белой поверхности жидкости, налитой в драгоценную посуду, на него словно снизошло удивительное озарение. Он понял, что все то, что происходит с ним, никакой не грех, а наоборот, нечто богоугодное, важное и значительное. И еще он вдруг осознал, что понимает монгольскую речь…

Толуй протянул руку над костром, и они прижали раны друг к другу. Чормаган начал произносить нараспев слова:

— Перед богами нашего рода, под небом, на земле, говорю и делаю, как водится по старинному закону! Воссияй, солнце, ярче, и, громы, прогремите для других неслышно, и, огни, полыхните сотней кострищ, для других невидимых. Явись, сила, а от той силы назовитесь вы оба с восходом кровными братьями. И боги смотрят, и предки ваши благословение свое шлют на это! И запомните, что если будет одному в другом нужда, то поможет один другому во всем. И в горе, и в радости быть вместе клянитесь. Испейте же напиток кровавый, и, как крови ваши не разделить ныне, так и вас больше не разделить!

Чормаган передал чашу Толую, тот отпил из нее половину и передал Жаку. Жак сделал несколько глотков. Там оказалось сброженное кобылье молоко, в котором едва ощущался солоноватый привкус крови. Чормаган принял чашу у Жака и вылил остатки в огонь, а затем перевязал им раны. Толуй и Жак крепко обнялись.

— Теперь, — сказал Толуй, — ты мой брат по крови. А это значит, что, пока я жив, ни один монгол в нашем царстве не смеет поднять на тебя оружие. Это моя благодарность за спасенную жизнь. А чтобы ты мог пользоваться этим даром всегда и везде, то носи это всегда с собой.

Чормаган положил ему на левое предплечье согнутую, словно желоб, широкую и толстую, весом не меньше полуфунта золотую пластину, покрытую неизвестными письменами, и сжал ее за концы. Сила в пальцах нойона оказалась такая, что пластина замкнулась на руке у Жака, словно наручный доспех.

— Это знак побратима нашего рода, — сказал нойон. — Он приравнивает тебя во всем, кроме прав наследования, к прямым потомкам Чингисхана. Любой монгольский нукер, увидев его, даже на поле битвы, не причинит тебе вреда, а наоборот, немедленно доставит к своему командиру.

Жак провел ладонью по поверхности пластины и благодарно кивнул.

— Теперь, — произнес Чормаган, — ты останешься здесь с нами до утра. Чтобы соблюсти обычай, ты должен покинуть юрту с первым лучом солнца. Можешь ни о чем не беспокоиться, нас ждет угощение, а твои друзья обо всем предупреждены.

Они устроились на жестких войлочных подушках, и хан протянул Жаку чашу, на сей раз простую, деревянную, полную кумыса. Хмельной напиток быстро ударил в голову. Долгая болезнь, посвящение в рыцари, языческий обряд братания слились у него в голове во что-то единое и неразделимое. Кажется, они вели с Толуем и Чормаганом долгий и очень важный разговор. Жак этого не помнил. Последнее что осталось у него в памяти — это вопрос хана.

— Ты видел его? — спросил Толуй.

Жак утвердительно кивнул:

— Это он и отправил меня обратно. Наверное, в благодарность за твое спасение.

— Что он тебе сказал?

— Кажется, ничего. Впрочем, что бы там ни было, хан, тебе не следует об этом знать.

Лицо Толуя словно растворилось в тумане, и Жак заснул, впервые за многие дни не ощущая боли в раненом плече.

Рано утром его разбудил Чормаган. Он что-то спросил. Жак не смог разобрать ни слова и развел руками. Нойон рассмеялся, произнес еще несколько совсем незнакомых слов и откинул полог восточного входа. Там над дрожащей в потоках воздуха пустыней всходило солнце. Только возвратившись в свою палатку, где его ждал встревоженный Рембо, Жак понял, насколько он еще слаб. Он опустился на походную лежанку, отметив, что Рембо в его отсутствие поменял старое слежавшееся сено на свежее.

* * *

Для того чтобы окончательно восстановить силы и занимать новое, приличествующее его рыцарскому званию место в походном строю и боевом ордере, ему понадобилось не один и не два дня. Глубокая рана в плече зацепила связки, и левой руке так и не вернулась былая подвижность. Однако для того, чтобы держать щит или поводья коня, этого вполне хватало. Наконец наступило долгожданное утро, когда Сен-Жермен позволил ему принять участие в ежедневных тренировках, которыми коротали время вынужденного ожидания как франки, так и монголы.

Облако желто-рыжей пыли медленно оседало на землю. Жак, повинуясь команде приора, осадил Бургиньона и, уперев в стремя, поднял копье. Он обернулся назад и увидел, что над вытоптанным учебным полем начали различаться очертания поверженных врагов — три ряда войлочных мешков в кольчугах, шлемах и со щитами, которые изображали обороняющуюся пехоту. На сей раз результаты атаки превзошли самые смелые ожидания. Ни один из «пехотинцев» в трех рядах не остался стоять на месте, все они валялись, отброшенные таранным ударом в десятке шагов от первоначальной позиции. При этом из каждого мешка торчало по пять-шесть монгольских стрел.

Поднятую лошадиными копытами пыль отнес в сторону теплый ветерок. Слуги кинулись поднимать и расставлять тяжелые чучела. Рыцари начали разворачивать коней, чтобы вернуться на исходную позицию. Монгольские нукеры, разгоряченные скачкой и стрельбой, рассыпались вокруг и громко, нетерпеливо перекрикивались.

Толуй и Сен-Жермен, первое время тренировавшие своих воинов отдельно друг от друга, быстро пришли к выводу, что им стоит объединить усилия, и начали отрабатывать совместные боевые действия. На взгляд обоих военачальников, результат подобных занятий превзошел все ожидания. Тяжелые рыцари со своими копьями и таранным ударом в сомкнутом строю составляли основу боевого порядка — силу, способную в полевом сражении пробить и разметать любую оборону, а монголы, с их умением точно стрелять на ходу, дисциплиной и маневренностью, лишали противника подвижности и не давали ему спастись бегством от тяжелых франкских коней. Второй волной за копейщиками двигались конные сержанты, вооруженные мечами, которые добивали тех, кто не попал под копье. Монгольская конница двигалась, прикрывая фланги, справа и слева от рыцарского батальона.

Чормаган, не раз принимавший участие в схватках с мусульманской кавалерией, восхищенно цокал языком и говорил, что, будь у великого хана хотя бы один тумен таких воинов, как франки, то границы монгольской империи были бы намного шире.

Жак тронул поводья, чтобы занять привычное место слева от Робера, но его остановил окрик приора.

— Сир Жак! Для тебя на сегодня достаточно! — прокричал, не снимая шлема, Сен-Жермен. Его голос, идущий из-за полумаски, звучал жестко, словно он отдавал команду к атаке. — Поверь, никому из нас не будет легче, если твоя рана откроется от излишнего усердия.

Жак недовольно вздохнул и покинул строй. Тяжелый щит, закрепленный на шейном ремне, оттягивал плечо, но рана, оставив зарубцевавшийся шрам, похожий на солнце с разбегающимися во все стороны лучами, уже не давала о себе знать, как это было еще несколько дней назад. Он и сам отдавал себе отчет, что за две недели упорных тренировок он неплохо научился действовать копьем и мечом, и даже вечно ругающий его Робер в последние дни перестал сыпать оскорблениями, ссылаясь на авторитет покойного дядюшки, графа Гуго де Ретель.

Жак передал копье и щит своему новому оруженосцу, Адемару, снял и приторочил к седлу тяжелый шлем и почесал переносицу, натертую до мозоли металлическим наносником. Дав Бургиньону легкий повод, он поднялся на невысокий холм и, присоединившись к одному из двух десятков часовых, которые, окружив кольцом лагерь, денно и нощно держали под наблюдением все подходы к лагерю, стал смотреть, как рыцари и монголы формируют боевой ордер.

Учения закончились только перед закатом. Уставшие рыцари и сержанты, препоручив своих боевых коней слугам и оруженосцам, сбрасывали тяжелые кольчуги и готовились к вечерней трапезе.

— Да, брат-рыцарь, с монголами мы сила, — Робер, величая Жака новым званием, всякий раз не уставал восхищаться приобретенными союзниками. — У нас сейчас отряд в полторы сотни человек, а мы спокойно перемолотим пару тысяч сарацин. А если Толуй приведет в Иерусалим все свои тумены? Только теперь я по-настоящему смог оценить замысел папы Григория. Воистину наместник святого Петра обладает даром предвидения. Не пройдет трех-четырех лет, как Дамаск и Каир падут под ударами нашей всехристианской армии…

Жак молчал. Он уже получил достаточно полное представление о том, какими христианами на самом деле являются монголы. Он думал о том, что мавзолей покойного Чингисхана, возведенный неподалеку от развалин почитаемого иудеями храма Соломона, мечети Омара и церкви Святого Гроба, сделает Святой Град местом уже не трех, а четырех религий…

— Эх! — продолжал разглагольствовать Робер, — да если бы таких вот воинов к нам в Шампань пришло тысяч тридцать, то брабантцы вместе с англичанами, как сказал бы покойный дядюшка Гуго, граф де Ретель, быстро подхватили бы медвежью болезнь. Чормаган рассказывает, что он уже встречался с западными воинами. Правда, это были не франки…

— Ты верно говоришь, Робур-нойон, — кивнул, подъезжая к приятелям, монгольский военачальник. — Семь лет назад я был простым сотником в войске Субедея. Кипчаки, один народ из союза степных племен, отказались признать власть Чингисхана и ушли в далекие западные степи. Великий хан отправил два тумена за ними в погоню. Мы почти настигли их, но они попросили защиты у своих старых союзников — русских князей. Разбить их не составило большого труда, но, будь у этих христианских нойонов хоть немного согласия, победа не досталась бы нам столь малой ценой. Беда ваших воинов в том, что они не привыкли безоговорочно подчиняться приказу правителя.

Разговор прервали тревожные крики. Чормаган поднялся в седле и резко развернул коня. Проследив за направлением взгляда нойона, Жак увидел, что к ним во весь опор несется монгольский всадник, выкрикивая на ходу непонятные слова.

— Что произошло? — спросил приор у монгольского нойона.

— Наблюдатель говорит, что с севера, по дороге, ведущей в Амман, к нам движется вооруженный отряд, — ответил тот.