— Это еще не все, — глядя на колебания приора, произнес Толуй. — Отправляясь в путь, мы взяли с собой то, что, я уверен, не оставит вас равнодушными.
Чормаган откинул крышку ближнего сундука. Там, на груде золотых монет, лежал неширокий золотой обруч, украшенный большими рубинами и сапфирами. Его зубцы были отлиты в форме крестов, которые носили братья ордена Святого Гроба.
— Корона Иерусалимского королевства, которую Саладин захватил в Хаттинском сражении, — прошептал Сен-Жермен — и впервые за все время Жак услышал, как его голос дрожит от волнения. — Но как она оказалась у вас?
— Саладин преподнес ее в дар халифу Багдада, — ответил Толуй, — а тот, в свою очередь, отправил среди других подарков отцу, умоляя его не нападать на Ирак.
Рядом с короной в сундуке лежала огромная книга в золотом окладе и застежками для семи замков.
— Письма Святого Гроба! — снова прошептал приор. — Ассизы Иерусалимского королевства, которые охранял наш орден до того, как Святой Град был сдан Саладину. Возвратив эти реликвии в Иерусалим, мы прославим имя Христа и вселим в крестоносное воинство новую надежду! Что же, думать теперь больше не о чем. Выбор сделан, хан Толуй!
Молодой хан улыбнулся и, не умаляя царского достоинства, чуть склонил голову в благодарном поклоне:
— Раз мы достигли согласия, то давайте покинем это место, которое стало временной усыпальницей. Негоже здесь говорить о приземленном. Устроим совет, где решим окончательно, что необходимо сделать перед тем, как отправиться в путь.
Поздно вечером, перед самым закатом они покинули подземное убежище. Слушая, как со всех минаретов муэдзины призывают правоверных творить вечерний намаз, они дождались, когда ярко-красный солнечный диск, размытый потоками горячего воздуха и колеблющийся в нем, словно свет лампы, висящей за раскаленным очагом, скроется за кромкой пальмовых лесов, и отправились обратно к берегу реки. Там их ждала та же самая барка, а кони, накормленные и вычищенные, радостно ржали под навесом, завидев своих хозяев. Вскоре над мачтой поднялся парус, гребцы налегли на весла, и барка медленно начала продвигаться вверх по течению.
Толуй и Чормаган-нойон привели с собой из Монголии сотню всадников, которые, рассредоточившись по предместьям, затаились и ждали сигнала для выступления. Для подготовки к рейду молодой хан прислал на постоялый двор, где расквартировались посланники, своего человека — здоровенного уйгура с пузом, не желающим смирно сидеть под халатом и то и дело вылезавшим на всеобщее обозрение.
— Пойдем в обход всех караванных путей, по краю пустыни Нефуд, — тоном, не допускающим ни малейших возражений, заявил уйгур. — Там почти не бывает людей. Будем двигаться по ночам, а днем раскладывать юрты, прятать там всадников и коней и притворяться мирными кочевниками. Всякий, кто встретится нам на пути, расстанется с жизнью — это лучший способ сохранить в тайне любое передвижение.
Затем он внимательно оглядел повозки, с которыми братья прибыли из Акры, посмотрел на мирно жующих жвачку волов и недовольно скривился.
— Все это придется оставить здесь, — сказал он сопровождающему его Роберу. — Ваши холощеные быки ползают, как степные черепахи, да и зерна на них не напасешься. Не пройдет и двух недель — все на корм шакалам пойдут. Так что избавьтесь от обузы, оставив себе лишь лошадей и оружие. Через неделю, в день полной луны выходите на берег, в то место, куда вас приводили в последний раз. Там вас будут ждать барки. Все свои припасы и коней туда грузите — вместе поплывем четыре дня вниз по Тигру. Там нас будут ждать кибитки и монгольские кони. На них дальше поедем и груз повезем. Здесь всем скажете, что в Басру отправились, чтобы в Индию плыть.
Братья Святого Гроба начали готовиться к отбытию, и сразу же перед ними стал непростой вопрос. Флорентинец, полностью оправившийся от перелома, не был посвящен в тайну миссии посланников, но, будучи человеком неглупым и образованным, вполне мог догадаться, что за монголы возвращаются вместе с ними в Палестину, и какой они доставляют груз. Но, словно читая мысли приора, Каранзано в тот же вечер попросил, чтобы его оставили в Багдаде.
— Раз уж судьба забросила меня в самый просвещенный город мира, — сказал он Сен-Жермену, — грех уехать отсюда, не получив новых знаний. Я договорился в одном из медресе, мессир, чтобы меня обучали там астрономии до конца этого года. Вы позволите мне остаться?
Приор нахмурился. Вслед за ним посерели лица у присутствовавших при разговоре Серпена и Робера.
— Ты, наверное, забыл, приятель, — недовольно произнес Робер, — куда и зачем ты скакал посреди ночи, до того как мастер Григ с помощью своего арбалета передал тебе приглашение присоединиться к нашей поездке?
— Могу вам дать слово наследника рода Каранзано, — вспыхнул студиозус, — что я останусь в Багдаде до следующего Рождества и не буду передавать на запад ни письменных, ни устных депеш. Как бы то ни было, но я обязан вам жизнью. Видит Бог, будь вы не так благородны, то остался бы я лежать на дороге с перерезанным горлом. Скажите, на чем поклясться, что я сдержу данное вам слово?
— Достаточно и сказанного, — махнул рукой Сен-Жермен. — Наш век жесток и прагматичен, как никакой другой. Нравы в упадке, и многие ради денег готовы на все. Но если мы перестанем соблюдать данные нам клятвы, то что же тогда останется в мире такого, что не даст ему обратиться в хаос? Я верю тебе, Николо.
Друзья тепло распрощались с веселым студиозусом, к которому успели привязаться за время пути.
Однако на просьбу флорентинца уступить ему жонглера Рембо достославный рыцарь Робер де Мерлан так грозно зашевелил усами, что тот немедленно признал свои требования совершенно безосновательными и в знак дружеского расположения предложил пригласить на последний ужин за свой счет самых лучших танцовщиц, что имелись у хлебосольного Назара.
— Помните мои слова о предателе, — перед самым расставанием сказал флорентинец. — Сейчас он затаился, но, чем ближе вы будете к Иерусалиму, тем больше шансов, что он сбежит и предупредит о вашем возвращении императора. Что бы ваше возвращение ни означало для многострадального королевства, я желаю вам только удачи.
Волы вместе с возами были проданы еврею из Бухары, который торговался почти полдня, кляня, на чем свет стоит, свою доверчивость и расточительность, но взял товар даже не за половину, а за треть цены. Три дня спустя, погрузившись на большие лодки, братья отправились в путь.
Не успели стены Багдада скрыться за излучиной петляющей по долине реки, как к небольшой флотилии присоединились корабли, на которых плыли монголы. Они шли ни от кого не скрываясь и становясь по ночам на якорь, как надлежит добропорядочным путникам. Робер и Чормаган довольно быстро нашли общий язык и теперь коротали время на палубе, ведя бесконечные разговоры.
— А ты отлично знаешь эти места, нойон, — говорил Робер, запуская пятерню в гору фиников, разложенных на большом медном блюде.
— Да, я здесь уже бывал, франк, — отвечал монгольский воин, потягивая из кувшина охлажденный в воде айран. — Великий Чингисхан пообещал мне, что если я завоюю Иран и Ирак, то он сделает меня правителем всех этих земель — от Тигра и до последнего моря. Полководец должен знать места, которые ему предстоит покорить, не по чужим рассказам. Поэтому за эти годы я вместе с купцами не раз объездил всю свою будущую страну, и даже побывал в Константинополе и в вашей столице — Акре.
Так они плыли до тех пор, пока Чормаган, по известным одному лишь ему приметам, не определил место высадки. Под покровом ночи франки и монголы пристали к берегу, вывели по сходням коней, а затем выкатили кибитки, среди которых одна, ничем не отличимая от других, везла каменный саркофаг.
После того как лодки опустели, Чормаган отдал короткий приказ, и десяток воинов, на бегу доставая кинжалы, бросились по сходням вверх. Вскоре из лодок донеслись испуганные крики и предсмертные стоны. Монголы, действуя тяжелыми веслами, отогнали барки на середину Тигра и проделали дырки в днище.
— Обычное дело в этих местах, — спокойно наблюдая за тем, как лодки медленно скрываются под водой, пояснил нойон. — На караван напали разбойники, всех убили, товар забрали. А теперь мы двинемся на запад, так чтобы к рассвету пройти как можно больший путь.
Звезд на небе было множество, и светили они не хуже масляных ламп, да и луна оставалась почти полной и висела над ними большим ярким фонарем. Разминая коней после долгого плавания, воины вели их на поводу. Вереница кибиток, окруженных немногочисленным эскортом, быстро преодолела открытое место и начала углубляться в пальмовую рощу, как вдруг откуда-то сбоку раздался громкий крик, и в воздухе запели летящие стрелы. Вслед за стрелами из укрытия вылетели всадники.
— К оружию! — закричал Сен-Жермен. Его голос слился с голосом Толуя, который тоже отдавал команды, только по-монгольски.
Пение перешло в жуткий вой. Заглушая голоса командиров, град стрел обрушился на отряд. Но франки и монголы были готовы к походу и облачились в боевые доспехи, поэтому выстрелы не нанесли им вреда.
Жак рванулся к кибиткам, достал свой щит, вытянул из ножен меч, развернулся и побежал навстречу врагу. На прерывистый строй франкских пехотинцев неслась безмолвная кавалерийская лава. Монголы под прикрытием рыцарей лихорадочно вскакивали на коней, готовясь к организованной контратаке. Кто именно на них напал — Жак не успел разглядеть, первая линия атакующих налетела на рыцарей, и ему пришлось отбиваться от свистнувшего над самым ухом меча. Первый противник, осаживая разогнавшегося коня, успел пролететь мимо, едва задев край подставленного щита. Он уже почти развернулся, чтобы снова напасть, как был остановлен чьей-то шальной стрелой. В поисках нового противника Жак оглянулся по сторонам.
Как это бывает в случайных столкновениях, сражение рассыпалось на отдельные стычки и шло с переменным успехом. Робер и брат Серпен встали спина к спине и отбивались сразу от десятка визжащих конников, которые образовали вокруг них настоящую карусель. Однако достать их не удавалось никому — рыцари двигались столь быстро и так ловко отбивали удары, что направленные на них копья не достигали своей цели, а мечи со звоном отлетали в сторону, часто не удерживаясь в руках нападавших. При этом молниеносные удары самих франков неизменно достигали успеха. Жалея коней, они били врагов по ногам и плохо защищенной нижней части корпуса, нанося им тяжелые раны. Три всадника уже неподвижно лежали на земле, один с воплями катался вокруг, и его вывалившиеся кишки дымились под копытами очумевших от боя коней, а еще одного испуганно ржавшая лошадь волокла в сторону от сражения за ногу, застрявшую в стремени.
Но озираться по сторонам было некогда. На Жака летел очередной противник. Повторяя движения Робера, бывший вольный виллан, дождавшись, когда противник окажется от него в двух или трех шагах, прикрыл голову щитом, одновременно делая шаг в сторону, отбил саблю и нанес ответный боковой удар, целясь в поясницу. Кончик меча глубоко погрузился в живую плоть, всадник подпрыгнул в седле и рухнул на землю, словно тяжелый, хорошо увязанный сноп. Не дожидаясь, пока он придет в себя, Жак подбежал к неподвижному телу и нанес ему три рубящих удара в верхнюю часть корпуса. Враг был в добротном пластинчатом доспехе, и первые два удара не достигли цели, зато третий попал в незащищенную шею и отправил неизвестного воина на высший суд.
Убедившись, что противник испустил дух, Жак приготовился к следующей стычке. Однако противники, которым не удалось воспользоваться эффектом неожиданности, отхлынули назад и теперь мелькали на фоне пальмовых стволов, готовясь к следующей атаке.
— В строй, братья! — раздался голос приора. — Конным — отойти за кибитки. Тем, кто еще не в седле, — взять щиты и сомкнуться плечом к плечу!
Жак бросился исполнять команду. Вскоре он уже стоял в плотной шеренге, чувствуя справа и слева плечи товарищей.
На них надвигалась ощетиненная копьями стена, но, к счастью, вражеские лошади не были приучены атаковать плотный строй. По мере приближения к франкам, они, не обращая внимания на плети седоков, стали переходить с галопа на рысь, и таранного удара у нападавших не получилось. Попробовав пробить копьями защиту и в очередной раз убедившись, что их сабли не наносят ни малейшего ущерба рыцарским щитам, они снова отхлынули назад.
Воины Толуя, приготовившиеся было к ответному удару, увидев, что братья образовали неприступную живую стену, мгновенно сориентировались и открыли стрельбу из луков, целя в незащищенных коней. Спешенные враги не могли спастись бегством и пытались сражаться до конца. Но для длинных и тяжелых франкских мечей, которые в руках у рыцарей и сержантов свистели в воздухе словно легкие лозины, их доспехи, кожаные и даже пластинчатые, не давали ни малейшей защиты, так что вскоре вся опушка пальмового леса была черна от трупов.
— Цел, приятель! — Кто-то хлопнул Жака по плечу.
Он обернулся. Рядом стоял Робер. Усы рыцаря, как это всегда бывало по завершении боя, топорщились и слегка подрагивали.
— Ты тоже невредим, де Мерлан! Какие у нас потери?
— Потеряли брата Армана, — арденнский рыцарь нахмурился и махнул рукой в сторону опушки, где два оруженосца ловили по всей лужайке испуганного коня, на котором, откинувшись на высокой задней луке, раскачивалось мертвое тело. Из глазницы защитной полумаски торчало пестрое оперение точно пущенной стрелы.
К приятелям подъехали Толуй и Чормаган.
— Кто на нас напал, хан Толуй? — спросил де Мерлан, рассматривая валяющиеся на земле трупы. — Они одеты и вооружены точно так же, как и твои монгольские нукеры. Похоже, что твой брат Угедей, невзирая ни на что, нас выследил.
— Это не монголы, — всматриваясь в лица врагов, ответил Толуй. — Две сотни воинов любого из моих туменов, напав из засады, перебили бы полтора десятка пеших воинов быстрее, чем те поняли бы, что произошло. Однако ты прав, рыцарь, — это люди Угедея. Мой брат отлично знает, что никто из монголов не поднимет руку на сына Чингисхана, поэтому он послал за нами лесных охотников улуса Джучи — бурятов и найманов. Они следили за нами, двигаясь вдоль берега. Добейте раненых, — обратился он к Чормагану, — но двоих вели оставить на допрос. Нужно узнать, сколько еще отрядов пущено по нашим следам.
Повинуясь приказу нойона, монгольские всадники спешились и, вооружившись кинжалами, начали обходить лежащие тела, переворачивая их вверх лицом и нанося удары милосердия тем, кто проявлял хоть малейшие признаки жизни. Сен-Жермен назначил караул, остальным же братьям приказал передохнуть и приготовиться к маршу.
Жак оказался в свободной смене. Чтобы немного проветриться перед долгой скачкой, он стянул кольчугу и сбросил тяжелый от пота гамбезон.[11] Голый по пояс, он потянулся, подставляя бока теплому ночному ветерку, и краем глаза уловил какое-то подозрительное движение немного в стороне от места, куда стаскивали трупы убитых. Повернув голову, он с ужасом увидел, как из-за павшего коня поднимается нукер и, натягивая лук, целится в Толуя, который стоит к нему спиной.
Жака словно окатило ведром холодной воды. Все чувства его вмиг обострились. Время растянулось и замедлило свой бег. Ощущая сопротивление сгустившегося вокруг воздуха, словно пробиваясь сквозь толщу воды, он рванулся вперед. Но, сделав всего лишь шаг, он понял, что не успеет подбежать к стрелку раньше, чем натянутая стрела сорвется с тетивы. К нему вдруг пришло какое-то странное прозрение. Теперь он слышал, как скрипит каждая жила натягиваемой тетивы, и видел, как от желтого костяного наконечника со страшными зазубринами и до точки, находящейся под левой лопаткой ни о чем не подозревающего царевича, протягивается тонкая серебряная нить.
Жак пытался что-то кричать, но не слышал собственного крика. Он несся вперед, чтобы оборвать эту страшную нить, стать на пути у стрелы, потому что его жизнь ни в какое сравнение не шла с жизнью наследника монгольской империи, держащего в руках судьбу христианского мира.
До нити оставалось не больше двух шагов, когда раздалось непривычно длинное басовитое гудение тетивы, а вслед за ним низко запела тяжелая стрела — в наконечнике были проделаны специальные отверстия, и в полете она издавала свистящий звук, который так удивил рыцарей в начале внезапной атаки. Жак коснулся нити за миг до пролета стрелы. Всем корпусом он ощутил сильный удар, затем хруст разрываемых тканей и ломающихся костей. Тело отозвалось вспышкой нестерпимой боли. Опускаясь на землю, Жак все же успел заметить, что к стрелку бегут со всех сторон франки и монголы, Толуй наполовину развернулся и удивленно смотрит на все происходящее, к нему мчится Чормаган, а мастер Григ разворачивает в сторону убийцы взведенный арбалет. И тут боль вернула времени обычный ход.
«Это охотники на соболя, буряты, — раздался вдруг над самым ухом встревоженный голос, — у них поющие стрелы. Соболь — очень зоркий, он успевает увернуться от летящей стрелы, но, заслышав незнакомый свист, всегда замирает на месте. Это его и губит».
Словно в кровавом тумане, Жак увидел лица склоняющихся над ним Робера, Толуя, мастера Грига и Чормагана. Затем кто-то, скорее всего Сен-Жермен, сказал твердым, уверенным голосом: «Переложите его на спину и срежьте древко стрелы, чтобы она не расшатывала рану».
Боль вдруг исчезла, и он ощутил себя маленьким мальчиком, который бежит по ярко-красному маковому полю, какие бывают лишь в Бургундии, к невысокой каменной стене, за которой простиралась до самого горизонта часто снившаяся ему после рассказов Толуя Серая Степь. За спиной он слышал крики: «Жак, вернись, не покидай нас!» Он различал голоса кричащих — это были Робер и Серпен. К ним вдруг прибавился нежный голосок Зофи. Затем в хор голосов вплелся плач новорожденного младенца. Голоса с каждым шагом отдалялись, а он все бежал и бежал вперед, не имея сил, чтобы повернуться к зовущим. И не было этому бегу ни конца, ни начала — делая сотню шагов, он едва приближался к стене на полшага.
Он уже начал выбиваться из сил, когда голоса почти затихли, а стена, наконец, приблизилась и чернела в двух-трех шагах, так что он мог разглядеть камни, из которых она была сложена и грубые полосы скрепляющего их раствора. Теперь он мог разглядеть и Серую Степь.
Туман, встающий сразу за стеной, начал редеть, и в нем проступили очертания знакомых ему людей. Совсем неподалеку брел, уходя в туман, брат Арман, впереди него двигалась беспорядочная толпа найманов. В полусотне шагов, почти на грани видимости он различил отца, который ему улыбался и приветственно махал рукой. Там было еще много знакомых людей, но Жак не смог их всех рассмотреть, потому что его внимание приковал стоящий почти у самой стены высокий широкоплечий старик с раскосыми глазами, который кого-то неуловимо ему напоминал. «Вот так же будет выглядеть Толуй, когда состарится», — вдруг понял он и в то же мгновение встретился со стариком глазами. Тот, словно читая его мысли, отрицательно покачал головой, и от уголков его рта к подбородку побежали две глубокие складки, словно мысли Жака стали причиной глубокой скорби.
Жак наконец-то подбежал к самой стене — она оказалась ему по грудь. «Мне нужно обо многом поговорить с этим стариком, — подумал он, кладя руки на холодный шершавый камень. — Ему известно то, о чем не знает никто из тех, кто жил и будет жить на Земле». Он подтянулся, чтобы перелезть на противоположную сторону, но вдруг старик грозно нахмурился, взмахнул рукой, словно отгоняя его назад, и начал приближаться быстрыми широкими шагами. И было в приближении старика что-то настолько неумолимо жестокое, что Жак, не медля, откинулся назад и рухнул обратно, отдергивая руки от стены, словно камни вдруг превратились в горящие уголья. Но земля под ним куда-то исчезла, и теперь стена оказалось очень высокой — выше стен Тира и Багдада, выше стен самой Акры. Жак падал вниз, и это падение продолжалось и продолжалось, пока свет у него в глазах окончательно не померк…
Глава четвертая,
в которой Жак оказывается в Ираме Многоколонном
и следует по Пути царей
Долго, бесконечно долго его окружала со всех сторон одна лишь вязкая темнота да отдаленный неразборчивый шум. Жак был слеп, нем, почти глух и беспомощен. Сам себе он казался недвижной водяной мельницей, что стоит на обмелевшей по зимней поре реке, берущей начало в горах Ливана. И как долго это продолжалось, было ему неведомо.
Однако в конце концов наступил момент, когда совсем было иссякший ручеек начал медленно, но неуклонно превращаться в полноводный поток. Казалось, будто тающие под весенним солнцем снега, белыми епископскими шапочками укрывающие далекие горные вершины, побежали вниз, в долину веселыми журчащими струями, и вода, наполнив пересохшее русло реки, стала понемногу налегать на лопасти мельничного колеса. Медленно, со скрипом колесо провернулось, приводя в движение застывший с осени механизм, — вначале вал, вслед за ним большие деревянные шестерни и, в конце концов, тяжелые мельничные жернова. Время, до сих пор неизмеримое и неощутимое, начало понемногу оживать. Подобно падающей воде, шум, до этого слитый в неразборчивый шелест, стал разрастаться, тесня темноту и заполняя все окружающее пространство, пока не рассыпался на отдельные звуки, которые он понемногу начал различать и узнавать. Оказалось, что в далеком шелесте все это время жили свист ветра, хлопанье незакрепленного навеса, блеяние коз, стуки, возгласы, треск горящих в костре поленьев, а главное — топот, фырканье и храп множества коней, среди которых он вдруг распознал до боли знакомый голос своего Бургиньона.
Вслед за способностью различать и узнавать знакомые звуки к нему возвратились и ощущения. Ноющая боль в плече. Ветерок, ласкающий лицо. Бегущий по руке муравей, нытье затекшей от долгого лежания спины. Очнувшаяся память, откликаясь на жалобы тела, которое все настойчивее давало знать о себе и своих нуждах, незаметно начала услужливо подносить ему одно воспоминание за другим.
Жак снова ощутил себя Жаком из Монтелье, сержантом крестоносного братства рыцарей Святого Гроба, посланником, везущим в Иерусалим тело усопшего императора монголов. Он припомнил, что первопричиной всего, что происходит с ним теперь, стала поющая стрела, предназначенная хану Толую. Но вскоре и воспоминания пришлось отложить, потому что в его сознание, не церемонясь с более тонкими материями, вторглись многочисленные запахи, главным из которых был принесенный ветром дым костра, напитывающийся сочным, щекочущим ноздри запахом жареного мяса.
Жак сглотнул накопившуюся во рту слюну и попытался открыть глаза. Он разлепил чуть не склеенные веки и сощурился, привыкая к нестерпимо яркому свету. Вскоре расплывчатые пятна начали принимать четкие очертания и превращаться в привычные предметы. Перед ним серела холщовая стена походной палатки, валяющийся на утрамбованном полу глиняный кувшин и гора разномастной степной травы, скорее всего приготовленная на замену его нынешней лежанке. Предметы становились все резче, проявлялись невидимые до сих пор подробности — прямо перед собой, на расстоянии вытянутой руки он разглядел темно-коричневый кокон, прилепленный к отломанной ветке. По спинке кокона медленно двигалась трещина.
Что ощущает куколка, ожидая метаморфозы? Помнит ли она, кем была раньше? Знает ли, кем станет после того, как в назначенное Господом время разорвет сковывающие нити и покинет свой кокон?
Трещина добралась до острого конца. Кокон распался на две половинки, и из него, смешно шевеля влажными усиками, появилась большая бабочка. Бабочка немного посидела, перевела дух и, неуклюже перебирая лапками, двинулась вверх по стеблю. Добравшись до самого верха, она зависла, расправляя и высушивая крылья, до сих пор лежавшие у нее на спинке мокрым сморщенным плащом. Жаку вдруг захотелось дотронуться до бархатного тельца, но едва он попробовал протянуть руку вперед, как левое плечо дернула боль, и он невольно застонал.
Тихий, ему самому едва слышный стон произвел неожиданное действие. Словно мановением волшебной палочки или заклинанием волшебника то, что он сначала принял за сваленную в углу палатки бесформенную кучу сена, вдруг зашевелилось и начало подниматься на ноги, приобретая очертания человеческой фигуры. Фигура устремилась к Жаку, спугнув по дороге бабочку, которая, расправив красивые яркие крылья, запорхала под потолком. Проснувшийся человек склонился над постелью. Растрепанные волосы с запутавшимися веточками, помятое после сна лицо кого-то разительно напоминали. Жак задумался, несколько раз моргнул и глубоко, полной грудью вздохнул. Склонившееся над ним лицо озарила улыбка. Сиделец выпрямился и понесся в сторону выхода, крича голосом жонглера Рембо:
— Господа! Господа! Наш Жак открыл глаза!
Не успел Жак опомниться, как в палатку, вздымая пыль и спугивая многочисленных мух, ворвался Робер де Мерлан.
— Что… Со мной? — прошептал Жак пересохшими губами. Он так долго не слышал свой голос, что тот показался ему чужим.
— Ну и перепугал же ты нас всех той проклятой ночью, — зачастил достославный рыцарь, не давая ему вставить и слова. — Наконечник был зазубренный, сел так плотно, что не вынуть. Пришлось вырезать. А вырезать стрелу — сам понимаешь, какое опасное дело. Мне-то не впервой, прокалил кинжал — и вперед. Однако лук у этого нехристя был тугой. Стрела прошла почти навылет. Крови ты потерял столько, что вся земля вокруг почернела. Я уже, честно говоря, пошел искать подходящее место для могилы, пока тебя мастер Григ и брат Серпен перевязывали. Однако вернулся, гляжу — дышишь. Под самое утро, правда, лихорадка началась, трясет тебя всего, решили, что отходишь. Серпен приложил ухо к груди, послушал. Сердце, говорит, остановилось! Толуй, Чормаган, Серпен, Сен-Жермен, да и я сам уж было собрались молиться за упокой твоей крестоносной души, а тут мастер Григ как закричит вдруг на всех нас: «Хватит языческих поверий! Господь, конечно, сам определяет смертный час каждого из живущих, но где говорится в Писании, что Всевышний радуется при виде смерти своих слуг?» — сел рядом да начал ни с того ни с сего кулаком колотить тебе в грудь. Колотит, ребра твои давит так, что они чуть не трещат, из сил уже совсем выбился. «Зеркало, — кричит, — зеркало мне дайте!» Да где же мы ему в походе зеркало возьмем? Чормаган вытащил из ножен кинжал — отшлифованный так, что девицам впору в него глядеться, дал нашему каменщику. Тот его к твоим губам поднес. Гляжу — замутилось. Стало быть, дышишь. Утром снова двинулись в путь. А ты все это время в сознание не приходил и в лихорадке метался.
— Скоро… скоро продолжим путь? — едва шевеля губами, спросил Жак у Робера.
— Опомнился, друг, — рассмеялся в ответ рыцарь, — пока ты в кибитке в бреду метался, мы уже пустыню пересекли и стали лагерем в Джераше. Тут и Рождество справляли.
— Джераш? — снова спросил Жак.
— Он самый, — кивнул Робер, — покинутый греческий город на границе пустыни. Отсюда до перевалов несколько дней пути. Мы пока схоронились в развалинах, а брат Серпен в Акру поскакал, чтобы, значит, выяснить, как там обстоят дела, да предупредить патриарха о нашем возвращении.
— Пить, — из последних сил простонал Жак.
Робер, опомнившись, прекратил болтовню и суетливо заметался по палатке.
Узнав, что доблестный сержант пришел в сознание, его поспешили навестить все участники похода. Первым, по старшинству, был хан Толуй в сопровождении верного Чормаган-нойона. Он присел на корточки, взял руку Жака в свою, долго глядел ему в глаза, затем благодарно кивнул. Тот слабо улыбнулся в ответ. После ухода монголов в палатку вошли Сен-Жермен и мастер Григ.
— Мы молились о твоем выздоровлении, брат-сержант, — произнес, подойдя поближе, приор. — Твой поступок растопил остатки недоверия между нами и монголами. По их законам, пожертвовать жизнью ради спасения своего хана — это обязанность. Но то, что своим телом заслонил его ты, воин чужой страны, они восприняли как настоящий подвиг.
— А почему мы так долго находимся здесь, мессир? — спросил Жак, пытаясь приподняться на локтях. При попытке опереться на левую руку в плече отдалась острая боль. Жак скрипнул зубами. Мастер Григ нахмурился и по-лекарски погрозил ему пальцем.
— Пока не вернется брат Серпен, — ответил приор, — мы не будем двигаться дальше. Отсутствовали мы достаточно долго, и в Святой Земле могло произойти что угодно. Может быть, Фридрих уже отвоевал Иерусалим, а может, его армия разбита — кто знает? Серпен послан как самый опытный из братьев-рыцарей. Он, как было уже не раз, сможет выполнить возложенное на него поручение и вернуться целым и невредимым.
Они поговорили еще немного, Сен-Жермен ушел, и в палатке остался один лишь мастер Григ, Через некоторое время к ним присоединился и Робер. В руках у рыцаря была неведомо как уцелевшая тыквенная фляга с вином.
— Давайте выпьем за чудесное выздоровление, — де Мерлан сделал несколько больших глотков и передал флягу Григу.
— Присоединяюсь, — произнес тот и осторожно, боясь облиться, пригубил предложенное питье. — Хотя по такому случаю можно было бы испить не этот кислый виноградный сок, а добрую «аква виту» скоттов, которую я считаю единственным достойным напитком. Ведь твое чудесное спасение ничем, кроме вмешательства высших сил, нельзя объяснить. Ты, по сути, уже был на том свете, а потом тебя словно вытолкнули обратно в Божий мир.
— Я знаю, — кивнул в ответ Жак и, удивляя друзей, в один заход опорожнил увесистую флягу. Он вспомнил старика, который в видениях пытался перебраться через каменную стену. Теперь он знал точно, кто это такой и почему он не дал ему умереть.
— Как скоро я смогу ходить? — спросил он у мастера Грига.
— Дня три, от силы неделя, — ответил тот. — Кризис миновал, и ты уже почти здоров. Правда, рука будет ныть еще долго и вряд ли будет такой же подвижной как раньше.
— Этого достаточно, чтобы держать щит, — коротко ответил сержант, снова удивив старых друзей, которые раньше не видели в нем нынешней жесткости. — Расскажите мне о том, как прошел поход.
— Да ничего особенного, — отозвался Робер, довольный тем, что может сменить тему. — От Тигра до Евфрата шли тихо, как мыши, держа дозоры в полудне пути впереди и сзади. Более погони за нами не было. Тот отряд, что на нас напал, перебили полностью, а другие, видать, отправились по ложному следу. Чормаган сказал, что Угедей и Елюй, не дождавшись сотника, посланного вниз по реке, будут искать нас в Басре. Потом переправились на западный берег Евфрата, и снова началась эта жуткая пустыня. До сих пор песок на зубах скрипит. Правда, Чормаган сказал, что по сравнению с их Гоби это просто легкая прогулка. Вот так и «прогуливались» каждую ночь, чуть не загоняя лошадей. Кто бы мог подумать, что эти их коротконогие твари могут тащить кибитки со скоростью скакуна, а уж выносливы и неприхотливы, слов нет. Шли без шума. Если натыкались на бедуинов или заплутавших караванщиков — монголы убивали всех до единого, чтобы себя не выдать. Грех, конечно, кровь невинных проливать, да Чормаган прав, когда говорит, что пустыня только на вид большая да безлюдная. На самом деле вести тут передаются от Багдада до Медины порой быстрее, чем от Ретеля до Труа.
— А Он здесь? — вдруг, перебивая увлекшегося рассказом приятеля, спросил Жак.
— Это ты про… — вскинул рыжие брови Робер, шестым чувством поняв, о чем спрашивает странно изменившийся после болезни приятель.
— Не называй имени, нельзя! Ответь просто, он здесь или нет?
— Да здесь, конечно здесь. Толуй и Чормаган разве его бросят? Да если бы нашим владетелям сыновья хоть вполовину того были преданы, мы, франки, давно бы уже полоскали свои брэ в водах Эритрейского моря, которое арабы называют Бахр-эль-Хинд…
— И у них далеко не все такие, как Толуй, — вмешался в разговор мастер Григ. — Это особенный человек. Пожертвовать ради обещания, данного отцу на смертном одре, такой властью, которой может позавидовать и Александр Великий, не каждый сможет.
— Это точно, — вздохнул де Мерлан. — К примеру, не успел наследничек поминки справить по дядюшке моему, графу Гуго де Ретель, как я тут же в немилость к нему попал. Хотя при жизни граф Гуго сто раз говорил этому недомерку: «Сынок! Никогда не обижай Робера, все-таки родная кровь…»
— А что это за место, Джераш? — спросил Жак у мастера Грига.
— Так называют этот древний город арабы, — ответил тот, — хотя истинное его название Герасия. Это город империи Великого Александра. Здесь был римский гарнизон, потом византийский форпост. Сотни лет назад город был разрушен землетрясением, с гор сошел селевый поток — смесь воды, грязи и камней. Теперь этот мертвый город считается местом, где живут духи. Многие думают, что именно это и есть тот самый суфийский «запретный город в пустыне», Многоколонный Ирам, или Город Ста Столбов. Бедуины обходят его десятой дорогой, ну а нам и монголам, — усмехнулся вольный каменщик, — с тем, что мы везем в одной из кибиток, лучшего места для укрытия и не придумать. Впрочем, вскоре ты все увидишь сам.
Поделиться книгой: