За строкой приговора…

– Ваши предположения…

– Не предположения, а установленные следствием факты, – отрезал Фролов. – Сегодня у меня с вашей дочерью был серьёзный разговор. Надеюсь, что вы его продолжите.

Чувствовалось, что Галяев ошеломлён.

– Ну и задали вы мне задачку, – пробормотал он. Внезапно он расхохотался. Смеялся он весело, раскатисто.

– А знаете, это просто здорово, – наконец сказал он. – Но откройте мне секрет: как вы догадались? Прозорливость? Интуиция? Злость на меня?

Фролов улыбнулся и вполне искренне сказал:

– Честное слово, не знаю. Наверное, потому, что до конца использовал своё право на сомнение. Слышали про такое право?

Ответа не последовало, в телефонной трубке послышались частые гудки…

УДАЛИТЬСЯ, ЧТОБЫ ПРИБЛИЗИТЬСЯ…

Во время одной из наших бесед Фролов сказал: «Для того, чтобы перепрыгнуть через препятствие, надо взять разбег. А для того, чтобы взять разбег, надо отступить от препятствия». Эту же мысль мы услышали и от известного советского криминалиста Кочарова.

С заместителем директора Всесоюзного научно-исследовательского института изучения причин преступности Георгием Ивановичем Кочаровым нам привелось последний раз увидеться незадолго до его кончины. Это произошло на совещании писателей, работающих, как было указано в пригласительном билете, над темами охраны общественного порядка и борьбы с преступностью. На совещании, которое было созвано в Баку, присутствовали не только литераторы, но и юристы: сотрудники Министерства внутренних дел и прокуратуры. Поэтому, вольно или невольно, выступления не ограничивались чисто литературными вопросами. Много говорили о причинах преступности, о правовой пропаганде, об особенностях профессии следователя. И, как зачастую бывает на всякого рода совещаниях, наиболее жаркие, а следовательно, и наиболее интересные дискуссии разгорались не в зале заседания, где речи ораторов отличались традиционной плавностью, а в кулуарах. Кулуары всегда имеют немаловажные для спорящих преимущества: здесь нет регламента, стенографисток, записи ораторов. В кулуарах каждый волен говорить, сколько хочет и что хочет, не соблюдая очерёдности.

И вот во время одной из кулуарных баталий Кочаров, объединявший в своём лице следователя, учёного и литератора, бросил фразу, показавшуюся многим достаточно парадоксальной. В нашем бакинском блокноте, который мы аккуратно заполняли все дни совещания, на одной из страниц появилась запись: «Доктор юридических наук Кочаров: „С моей точки зрения, право на аттестат зрелости следователь получает только тогда, когда поймёт, что иногда для того, чтобы приблизиться к цели, от неё следует удалиться“.

«Удалиться, чтобы приблизиться…» Это могло восприниматься как каламбур, тем более что Георгий Иванович, всегда отличавшийся весёлостью и завидным чувством юмора, любил, а главное, умел шутить. Но у этой записи в бакинском блокноте оказалось неожиданное продолжение – встреча и беседа со следователем по особо важным делам при прокуроре Литовской ССР Юозасом Зигмовичем Вилутисом.

Что же стоит за формулировкой Кочарова и словами Фролова?

ПАМЯТНОЕ ДЕЛО

Вилутис начал работать в прокуратуре в 1962 году, ещё будучи студентом юридического факультета Вильнюсского университета. Стажёр в прокуратуре Ленинского района Вильнюса, после окончания университета-следователь прокуратуры Швенченского района, а с 1965 года – следователь по особо важным делам при прокуроре республики. За эти годы им, по самым скромным подсчётам, расследовано свыше ста дел. Это сотни версий, тысячи свидетелей, бесконечное число улик, гипотез, письменных и вещественных доказательств. Надежды, успехи и неудачи.

Но у каждого следователя – и старого, и только начинающего – есть одно дело, которое ему запомнилось во всех деталях. И запомнилось, конечно, не случайно. Если покопаться, то наверняка окажется, что в «памятном деле» проявилось что-то характерное для следователя, его индивидуальность, или оно стало для него каким-то важным этапом на пути к профессиональному мастерству, а путь этот, как известно, весьма тернист и извилист… О таком деле мы и попросили рассказать.

– Памятное дело? – переспрашивает Вилутис. – Памятное дело… – Он задумывается. – Пожалуй… Пожалуй, наиболее мне памятно дело об убийстве Коликова… – И после паузы подтверждает: – Да, Коликова. Я им занимался почти пять лет назад, но, как ни странно, помню даже второстепенные детали. Впрочем, у меня сохранилось наблюдательное производство и некоторые документы, так что в случае необходимости можно будет все уточнить.

Девятого июня 1966 года в реке Нерис возле деревни Сантака рыбаки наткнулись на труп. Утопленник был извлечён из воды. Это был мужчина средних лет, крепкого телосложения. По заключению медиков, труп пробыл в воде приблизительно 7-10 дней. При осмотре были отмечены многочисленные повреждения головы твёрдо-тупыми и острорежущими предметами. Эти раны и явились причиной смерти. Неизвестного убили, а затем бросили в реку. Установление личности убитого много времени не заняло. В тот же день труп был опознан в морге гражданкой Коликовой. Едва лишь взглянув на него, она уверенно сказала, что это её муж Сергей, который исчез восемь дней назад, о чем она сообщила в милицию. Коликова не ошиблась. Действительно, убитый был её мужем – Сергеем Коликовым, работником Магунайского лесничества, который вместе с семьёй жил в деревне Пренай. Как видно было из заявления Коликовой в милицию, Сергей первого июня уехал на работу и больше она его не видела.

Десятого июня прокуратурой Вильнюсского района было возбуждено уголовное дело, которое принял к своему производству следователь районной прокуратуры. Расследование началось в полном соответствии со всеми канонами классической криминалистики.

Допросив работников лесничества, продавца магазина, расположенного в деревне Магунай, родственников, товарищей и жену убитого, следователь довольно подробно восстановил, где был и что делал Коликов в день предполагаемого убийства.

Коликов, как всегда, рано встал, вместе с женой и тестем позавтракал и, взяв приготовленный обед (он обычно обедал в лесничестве), отправился на своём велосипеде на работу. Как показала жена, на нем был будничный костюм и синяя шапка. В контору он прибыл около половины восьмого утра, к началу рабочего дня. Но погода испортилась, пошёл дождь, поэтому выполнять свои обычные обязанности он не мог и, пробыв в лесничестве несколько часов, уехал. Товарищам он сказал, что едет домой. Но около часа дня его видели в магазине деревни Магунай.

Допрошенная следователем продавщица сказала, что он приехал в магазин на велосипеде. Хотя Коликов уже был навеселе (он выпил перед отъездом из лесничества), он купил две бутылки «охотничьей водки», банку консервов и сигареты. Уходя из магазина, где он пробыл минут двадцать-тридцать, Коликов спросил у продавщицы, не сможет ли она снабдить его фанерным ящиком. Но пустого ящика в магазине не оказалось. Вот, пожалуй, и все, что она могла сообщить.

С кем-нибудь, кроме неё, Коликов разговаривал в магазине? Да, он беседовал с Ракитиным, который тоже работает в лесничестве. О чем? На этот вопрос она ответить затрудняется. Не прислушивалась, не до этого было. Но беседа, безусловно, была дружественная, они не ссорились, нет. Ракитин, как и Коликов, был под хмельком и тоже покупал в магазине водку. Кажется, ушли они вместе. Приходили ли они в магазин вторично, продавщица не помнила: в те дни верующие отмечали религиозный праздник, и в магазине толпилось много народу.

Зато другой свидетель, Шумский, заявил следователю, что видел обоих в том же магазине и в тот же день сильно пьяными около двадцати часов. Они покупали водку, а затем вместе уехали. Сам он тоже покупал водку и, насколько следователь понял, не единожды…

СЛУХИ, ВЕРСИИ, ПОДОЗРЕВАЕМЫЕ И ОБВИНЯЕМЫЙ

В маленьких городах, посёлках и деревнях каждое происшествие обрастает правдоподобными и неправдоподобными слухами. Смерть Коликова, которого многие хорошо знали, исключением, разумеется, не являлась. Это одновременно и облегчало, и затрудняло работу милиции и прокуратуры. Беспрерывно приходили жители окрестных деревень. Они сообщали не только факты, но и свои предположения и подозрения. Делалось это по принципу: наше дело – просигнализировать, а ваше – проверить. И местные жители «сигнализировали»… Обилие «сигналов» привело к обилию следственных версий. Их наметилось около десяти.

Согласно одной из них, преступление совершили с целью грабежа рыбаки (на трупе не было одежды и часов, а недалеко от места предполагаемого убийства колхозники видели рыбацкие лодки). По другой версии, Коликова убил из мести некий Уманский, в своё время судимый за убийство (Уманский подозревал, что Коликов зарезал его овцу, и не раз грозил расправиться с ним. Свой новый дом Уманский строил как раз рядом с тем магазином, где Коликов первого июня покупал водку, и Уманского видели с топором в руках). Не исключалось также, что убийство – результат ссоры между погибшим и его женой. В общем, предположений было много. А явившийся к следователю в сопровождении матери великовозрастный ученик пятого класса шестнадцатилетний Витольд Пришкевичус прямо указал на убийц. Размазывая по щекам слезы, он сказал, что дядю Серёжу убили на его глазах Цыган и Хромой Яшка. Зарубив его пьяного на берегу топорами, они обыскали мёртвого, забрали тридцать тысяч денег и садовый нож, а затем сбросили труп в реку. Нож Хромой Яшка хотел продать Витольду, но у того не было денег и он от покупки отказался. Витольд подробно и красочно описал трагедию, разыгравшуюся на берегу реки Нерис, драку между убийцами, которые никак не могли поделить между собой деньги, плывущий вниз по течению в красной от заходящего солнца воде труп, продиктовал следователю данную им убийцам страшную клятву молчания и рассказал о своих переживаниях. Правда, бросались в глаза две несообразности: во-первых, вызывало недоумение, откуда у Коликова, всегда нуждавшегося в деньгах, оказалась такая крупная сумма денег, как тридцать тысяч рублей. А во-вторых, была непонятна прямо-таки патологическая мелочность убийц: получив тридцать тысяч рублей, они хотели ещё заработать рубль восемьдесят пять копеек (именно такую сумму назвал Витольд) на уличающем их вещественном доказательстве – садовом ноже убитого.

Но… все бывает. И заявление Витольда было тщательно проверено. Впрочем, проверка заняла минимум времени. Оказалось, что ни Цыган, ни Хромой Яшка не могли участвовать в этом преступлении по той простой причине, что уже месяц сидели в Вильнюсской тюрьме по обвинению в краже…

– Соврал? – спросил следователь у пятиклассника.

– Придумал, – поправил тот.

– А зачем?

– Скучно было… Ну и двойки…

– Что «двойки»? – не понял следователь.

– А мать сечь хотела за двойки, – простодушно объяснил Витольд. – А когда я рассказал про это, она и пальцем не тронула, даже варенья дала…

Так постепенно одна за другой отпало несколько версий. Правда, и оставшихся было более чем достаточно. Но все же появилась какая-то возможность отобрать наиболее вероятные и заняться их углублённой разработкой.

Среди этих версий следователь отдавал предпочтение – и не без оснований – версии об убийстве Коликова Ракитиным. Он несколько раз допрашивал Ракитина, и с каждым разом его подозрения усиливались.

Протоколы этих допросов схематически (в действительности они, конечно, составляли десятки страниц) выглядели так:

Следователь. Когда и где вы в последний раз виделись с Коликовым?

Ракитин. Первого июня в магазине деревни Магунай.

Следователь. В какое это было время?

Ракитин. Приблизительно в час дня.

Следователь. Из магазина вы вышли вместе?

Ракитин. Да.

Следователь. И куда вы направились?

Ракитин. Я поехал на велосипеде к своей тёще в деревню Чераны, а Коликов тоже на велосипеде уехал домой.

Следователь. Откуда вы знаете, что Коликов поехал домой?

Ракитин. Я видел, как он поехал по дороге Магунай – Пренай. Кроме того, на мой вопрос, как он собирается дальше проводить время, Коликов ответил, что у него дома найдётся, с кем выпить.

Следователь. В тот день вы с Коликовым ещё встречались?

Ракитин. Нет.

Следователь. А чем вы объясните утверждение Шумского, что он видел вас обоих в магазине вечером?

Ракитин. Я не могу этого объяснить.

Следователь. Расскажите, что вы делали после того, как расстались с убитым возле магазина днём первого июня.

Ракитин. Как я уже говорил, я поехал к тёще. У неё имеется самогонный аппарат и поэтому всегда найдётся, что выпить. Там я пробыл до 6-7 часов вечера. Затем отправился к своему приятелю Гудынскому. У него тоже был самогон. А потом, уже около одиннадцати часов ночи, мы вместе с ним поехали к Биллам. Там мы выпили. Он вернулся домой, а я остался ночевать.

Следователь допрашивает тёщу Ракитина, Биллов. Проводит очные ставки и выносит постановление о взятии обвиняемого под стражу.

Следователь. Как видите, ваше алиби не подтверждается. И ваша тёща, и Гудынский, и Биллы отрицают, что вы у них были первого июня.

Ракитин. Но я вам говорю правду, а они лгут.

Следователь. А зачем им лгать?

Ракитин. Не знаю.

Следователь. И Шумский говорит неправду, что видел вас вместе с убитым вечером в магазине?

Ракитин. Да, неправду.

Следователь. Но зачем ему оговаривать вас? Вы с ним враждуете?

Ракитин. Нет, у нас нормальные отношения.

Следователь. Так почему же все-таки все говорят неправду?

Ракитин. Не знаю…

Следователь. Вы хоть понимаете, насколько неубедителен ваш ответ?

Ракитин. Понимаю.

В день ареста Ракитина был наконец найден в кустах на берегу реки Нерис за деревней Пунжанка велосипед убитого. Покрышки обоих колёс оказались порезанными. Отпечатков пальцев на велосипеде не нашли.

Следователь произвёл обыск в доме Ракитина. При этом обыске им были изъяты вещи обвиняемого с замытыми пятнами крови. Объясняя их происхождение, Ракитин сказал, что в мае он держал на руках сына, у которого из носа текла кровь. А несколько дней спустя обвиняемый сознался в преступлении…

Ракитин рассказал следователю, что первого июня, около часа дня, он случайно встретился с Коликовым в магазине деревни Магунай и тот предложил ему вместе выпить. Ракитин не отказался. Они взяли в магазине литр водки и поехали к реке Нерис. Там они расположились на траве, выпили. Показалось мало. Деньги были у обоих. Решили купить ещё. Съездили вечером в магазин, взяли водки и вернулись на полюбившееся им место. К тому времени они уже были, судя по всему, сильно пьяны Коликов, отличавшийся во хмелю буйным нравом, затеял ссору, которая затем перешла в драку. По, словам Ракитина, во время драки Коликов набросился на него с ножом. Обороняясь, он ударил нападающего по голове камнем, который поднял с земли Коликов упал. Тогда Ракитин выхватил у него из руки нож. Наносил ли этим ножом удары, Ракитин не помнил: он был очень пьян и взволнован происшедшим. Не помнил Ракитин и того, был ли ещё жив Коликов, когда он уезжал с места происшествия…

Показания обвиняемого были закреплены выездом на берег реки, где он указал место их совместной выпивки и ссоры; кстати говоря, велосипед убитого был найден недалеко от того места. Ракитина перевели из КПЗ, где он находился, в тюрьму. А при очередном допросе он полностью отказался от своих показаний, заявив, что Коликова он не убивал и его признание в убийстве – ложь. На вопрос следователя, чем же тогда было вызвано его признание, Ракитин ничего вразумительного ответить не мог.

Тогда-то дело об убийстве Коликова и было передано Юозасу Вилутису, следователю по особо важным делам при прокуроре республики…

ВПЕРЁД! НЕТ, НАЗАД…

К тому времени, как Вилутис принял дело к производству, оно уже успело превратиться в пухлый, солидный том. Его предшественник поработал более чем добросовестно. Он установил широкий круг свидетелей, допросил их, отобрал и сгруппировал косвенные улики, подтверждающие вину Ракитина, зафиксировал все обстоятельства, имевшие хоть какое-то значение для дела, проверил и отбросил первоначальные версии.

Цель следователя – установить истину. Поэтому вся его работа в конечном итоге сводится к тому, чтобы путём проб и ошибок проложить к ней дорогу через хаотическое нагромождение случайностей, фактов и домыслов. Затем, когда дорога уже проложена, она, если можно так выразиться, благоустраивается и открывается для суда, которому законом предоставлено право окончательной оценки всего, в том числе и деятельности следователя… В данном случае можно было прийти к выводу, что предшественник Вилутиса нашёл убийцу, добился его признания, закрепил признание выездом на место происшествия и целым рядом косвенных улик, то есть проделал наиболее сложную и кропотливую часть черновой работы, сделав истину зримой и почти осязаемой. По логике вещей его преемнику предстояло лишь осуществить последний завершающий этап: дойти до конца дороги, вымостить её соответствующим образом оформленными документами и открыть шлагбаум перед судом. Вилутису оставалось только завершить начатое. Но он предпочёл, выражаясь словами Кочарова и Фролова, удалиться от цели, чтобы к ней приблизиться. Наверно, психологически это было довольно трудно. Над Вилутисом довели не только гипотезы его предшественника, но и документы, к которым принято всегда присоединять прилагательное «объективные». Ведь он не начинал работу над делом, он её продолжал. Слово «продолжать» само по себе обладает гипнотизирующей силой. «Продолжать» – значит действовать в старом направлении, работать в прежнем ключе. Положение усугублялось ещё и тем, что Вилутис отнюдь не считал, что его предшественник ошибся. Нет.

Когда мы спросили у Вилутиса, как он первоначально представлял себе перспективу принятого к производству дела, он ответил:

– Я старался не делать прогнозов.

– Почему?

– Прогнозы обычно сковывают, ограничивают обзор. Следователь-прогнозист как бы сам себе надевает на глаза шторы, он видит не все происходящее, а только часть. Прогнозами чаще всего увлекаются на первых порах после окончания университета, в своё время я тоже отдал дань прогнозам. Но у меня это продолжалось недолго.

– Однако вы сомневались в версии своего предшественника?

– Вообще-то говоря, я сомневался во всем, – сказал Вилутис. – Но версия моего предшественника представлялась мне вначале наиболее убедительной.

– А отказ Ракитина от сделанного им признания?

– Это произошло после того, как обвиняемого перевели в тюрьму. Такие отказы – явление обычное: в общей камере всегда найдутся «тюремные юристы», которые убедят новичка ничего не признавать, даже очевидное. А признание Ракитиным, как я убедился, было сделано без какого-либо давления со стороны следователя или милиции. Кроме того, учтите, что свой отказ он ничем не мотивировал; отказался, и все. И хотя признание не является царицей доказательств, как указывается в учебниках по уголовному процессу, сбрасывать со счётов его никак нельзя. А признание Ракитина не было «голым», оно подтверждалось другими объективными данными.

– Значит, вначале вы все-таки исходили из того, что ваш предшественник прав?

– Опять нет, – покачал головой Вилутис. – И вначале, и потом я старался исходить только из того, что у меня не было предшественника. Убедить себя в этом, конечно, было сложно, но зато меня ничто потом не связывало: ни прогнозы, ни тенденции, ни гипотезы. Я был во всем первооткрывателем. Я вернулся к исходной точке и от неё начал прокладывать свой путь. При этом, разумеется, совершенно не исключалось, что моя дорога полностью совпадёт с дорогой, проложенной моим предшественником. Но это будет моя дорога к истине, а не его.

– И вы отступили к исходной точке?

– Можно сформулировать и так…

У ИСХОДНОЙ ТОЧКИ

«Исходная точка» – это не признание Ракитина и даже не убийство Коликова. Исходная точка – это обнаруженный в реке труп неизвестного и его опознание. Затем идут обстоятельства, предшествовавшие исчезновению убитого, и, само собой разумеется, версии, множество версий – более или менее правдоподобных, возможных, проблематичных, реальных и сомнительных. Среди них и версия об убийстве Коликова Ракитиным. Вилутис не исключает её, но зато она не имеет у него и никаких преимуществ перед другими. Равная среди равных. На таком же положении находилась и другая версия, которая возникла из одного несоответствия. На него Вилутис обратил внимание, изучая обстоятельства опознания трупа. Как известно, труп, пробывший в воде восемь дней, изменяется до неузнаваемости. Между тем, Коликова опознала мужа, едва взглянув на его лицо («туалет» лица не производился, а тело было прикрыто простыней). Странно. Весьма странно. Могло создаться впечатление, что… не опознала ли она мужа по характеру ранений?

Только предположение? Да. Шаткое? Безусловно. Но отбрасывать его нельзя. В конце концов, сделать это никогда не поздно. И Вилутис наряду с остальными версиями разрабатывает и эту, может быть, самую сомнительную. Но так ли уж она сомнительна? Конечно, скорей всего, Коликова убил Ракитин. Но, во-первых, очень странное опознание. Во-вторых, соседи утверждают, что Коликовы жили плохо, часто ссорились и дрались. А в-третьих… Впрочем, «в-третьих» появилось не сразу. Но появилось… Приблизительно через неделю Вилутис отметил весьма многозначительную деталь с прививкой сирени. На допросе Коликова сказала, что муж второго июня должен был прививать сирень. Об этом же говорил и лесничий. Но он утверждал, что Коликов узнал о задании первого июня. Ту же дату называли и рабочие…

Откуда же Ванда Коликова, видевшая мужа в тот день, по её заявлению, лишь утром, до работы, узнала об этом? Чудес не бывает, всему есть своё объяснение. И самым естественным объяснением является здесь то, что Коликова говорит неправду: в день убийства она видела мужа не только утром, но и днём, в обеденное время, а может быть, и вечером.

Из каких же соображений она отрицает это? Боится бросить на себя тень? Возможно. Но как тогда объяснить, что сразу после исчезновения мужа она интересовалась у лесничего, застраховал ли Коликов свою жизнь? Муж и прежде, бывало, не ночевал дома, а то и пропадал у приятелей день или два, никого дома об этом не предупреждая. Какие же у неё были основания предполагать, что он погиб, и спрашивать о страховке?

И в завершение – история с фанерным ящиком. Как выяснилось, покойный увлекался пчеловодством, из ящиков он делал ульи. Если он просил у продавщицы ящик, следовательно, он собирался ехать из магазина домой, а не пьянствовать на берегу реки…

И все же это не улики, а тени улик, которые, легко появившись, могут точно так же легко и исчезнуть, не оставив после себя никакого следа ни в деле, ни в памяти. И действительно, по мере работы Вилутиса над делом «тени» исчезали. Но не бесследно… Их заменяли улики, вначале разрозненные, затем спаянные в неразрывную цепь. «Сомнительная версия», обрастая доказательствами, становилась все менее и менее сомнительной…

Во время обыска в доме Коликовых Вилутис нашёл железнодорожную фуражку убитого и ремень от его полевой сумки. Обыск и допрос Коликовой после него свидетельствуют о том, что цель, казавшаяся ещё десять дней назад очень далёкой, теперь, видимо, близка…

Вилутис. Что было на голове у вашего мужа, когда он первого июня утром уехал на работу?

Коликова. Синяя шапка.

Вилутис. Вы в этом уверены?

Коликова. Конечно. Я это точно помню.

Вилутис. Но ведь эту шапку, как свидетельствуют все родственники и все ваши знакомые, он никогда на работу не надевал, а носил только с выходным костюмом. Почему же в тот день он поехал на работу в шапке, а не в фуражке?