Папа посмотрел вокруг. Далеко посмотрел — не глазами.

При всём несходстве сущностей чувствовал он себя как человек.

Как человек, давший зарок не пить и долго державшийся. А сейчас выпивший первую рюмку. То же самое ощущение лёгкости и облегчения от опостылевших пут, и лёгкое смущение, и некий самообман: ну, одна, ну и что, только сегодня — завтра снова завяжу; и глубокое, запихиваемое ещё глубже знание: что ничего он не завяжет, что впереди пропасть; но! — шальной кураж от предвкушения сладости, пьяняще-пугающей сладости свободного падения; и — подсознательное желание скорее сделать шаг к краю, к краю пропасти…

Именно так всё с папой и происходило…

К тому же то, что лежит сейчас у его ног, — не человек. И никогда не было человеком. Люди чуть по-другому устроены.

А ведь вокруг есть другие не-люди. И много…

— Коряга? — неожиданно говорит вслух папа, вспомнив что-то, выуженное из памяти мертвеца. Тогда ещё живого мертвеца… — Коряга… Мерзкое имя…

С этим мерзким именем на устах папа улыбается.

Улыбка страшная.

Он не должен убивать.

У него есть дом. У него есть жена. У него — и это главное — есть сын. Он не должен убивать людей. И он не будет. Людей — не будет.

Да! Всё так и было. Всё так и есть.

Бродят, бродят по земле не-люди…

И люди…

Вопрос в другом: в грани. В грани меж ними. Спорный вопрос.

Но одно бесспорно: пьяница всегда найдёт причину и повод выпить.

А убийца — убить.

Потом папа вспомнил, как его звали. Звали очень давно, и наречённое имя это было важнее и данного при рождении, и записанного в паспорте… Папу звали — Царь Мёртвых…

— Да-а-а… Хреновый у тебя видок… Надо срочно выправлять положение… Будь другом, достань из холодильника пару пива… Я сейчас закончу…

Ваня делает вид, что увлечённо стучит по клавиатуре компьютера (на деле не загруженного). Сам наблюдает за уныло потянувшимся на кухню Полухиным. Славка исчезает из прямой видимости, но в прихожей — большое зеркало…

Та-ак….

А ведь не для вида туда пошёл…. Изучает нутро холодильника заторможенно, но старательно… Пиво ищет. Которого там нет.

Накрылся сюжет для фантастического романа.

Так что всё твоё, целиком и полностью… Сам владей и сам всё расхлёбывай.

Дальнейший разговор не получается. Ваня не может сейчас тащить на себе ещё и комплексы, проблемы и заскоки дружка… Скоренько успокаивает шаблонными фразами о нервах, о сорвавшемся очке…

И выпроваживает.

У него ещё есть дела… У него сегодня свидание.

Любовное.

Как бы…

Холёные пальцы брезгливо отталкивают рентгеновский снимок. Он скользит по полировке стола.

— Я не знаю и не хочу знать, как вы это сделали. Механика дешёвых фокусов меня не интересует. Хотя могу догадываться — слепили из дентина фальшивый премоляр[3] с лишним корневым каналом, заполненным чем-то рентгено-контрастным… Не важно. Мне любопытна цель этой… Даже не знаю, как назвать…

— Но, Валентин Степанович…

— Не надо, Наташа! Слушать все эти бредни по второму разу не слишком увлекательно. Мне кажется, что вы не совсем верно оценили ситуацию. Да, я интересуюсь паранормальными явлениями. Да, нам сокращают штаты и из трёх интернов в поликлинике должен остаться один… Но если вы пытаетесь решить свои проблемы таким способом — вы сошли с ума…

Наташа Булатова и сама так думала…

Глава 10

— Ты опять пил… — Голос женщины негромкий, бесцветный. В нём почти нет эмоций, кроме одной — страха. Но страх — такой, что криком его не выразить. Страх, от которого немеют.

А ещё — обречённость.

Он разворачивается и уходит.

Одни говорят, что во многой мудрости есть много печали. Другие попроще: меньше знаешь — крепче спишь. И то, и другое верно, и Ваня убедился в том сполна. На любовном свидании. На любовном. Как бы…

Тамару он не любил.

Хотя надеялся — может, и перерастёт эта постельная дружба в нечто большее. Да и пора, двадцать восемь лет, время задуматься о семье и детях. Недаром старики говорили: стерпится-слюбится. А тут и терпеть не надо, нормальная девчонка, они отлично проводят время…

(Будем реалистами. Юношей бледным со взором горящим Ваня не был. Не пришла пока Любовь — увы! — но не загибаться же по этому поводу от спермотоксикоза…)

Был и ещё один нюанс.

Производственный.

Вице-директору филиала крупной компании не положено в двадцать восемь лет ходить холостым. Особенно если корни компании — на пропитанном традициями и туманами Альбионе. Незачем подавать поводы к подозрениям в беспорядочных связях или, того хуже, в не туда, куда надо, направленной ориентации.

Допустимый минимум — невеста. Обручённая невеста. Таковой Тамара и числилась — палец на Ваниной левой руке уже четыре месяца давило кольцо. И Тамара ненавязчиво и расчётливо вела дело к тому, чтобы со временем переместить его на правую…

Всё шло как обычно — они обычно встретились, и обычно сидели в кафе, и обычно говорили о разном, и назревал обычный культпоход в театр, и ещё дальше на горизонте маячили обычные маленькие радости добрачного секса, и…

В театр они не пошли.

Всё закончилось в кафе.

Совсем закончилось.

Потому что необычным было одно — он ощущал ложь. Её ложь. Всю.

Поначалу — на первой и невинной — это даже порадовало. Пряча улыбку, он представлял семейную жизнь с волей-неволей верной женой… Потом он немного встревожился. Потом стал загибать под столом пальцы. Потом — помрачнев, мёртвым голосом — стал задавать вопросы… Она что-то почувствовала, пыталась успокоить, говорила много и ласково — а детектор в голове щёлкал: ложь, ложь, ложь…

Это была пытка. Для него. И растягивать её не стоило.

Он снял кольцо. Положил на блюдечко. И соврал первый раз за вечер:

— Ты знаешь, я встретил другую. И полюбил.

Он думал, что то была ложь во благо — и ей, и себе.

Нет.

То было предвидение…

Вечерело.

Слава тупо и бесцельно шёл по улице. Он не хотел никуда идти — переставлял ноги, постаравшись полностью отключить от этого процесса сознание. У Полухина была дикая надежда — если шагать именно так, можно неосознанно дойти.

Прийти туда, откуда его позвали. Куда он стремительно бежал и не успел. Туда, где он нужен. Славе хотелось быть кому-то нужным. Он дойдёт и узнает всё, и всё сразу станет понятным, и исчезнут страхи и сомнения, и исчезнут ночные кошмары, и придёт что-то новое, он пока не знает что, и появится…

Он ходил так много часов.

Ноги уже не гудели. И не болели. Их не было. Под брюками мерно двигались чужие механические конструкции, не имевшие к Славе отношения. Всё впустую. Он ничего не найдёт…

Полухин тяжело рухнул на скамейку. Там сидела девушка. Симпатичная шатенка с короткой стрижкой, но Слава подсел к ней не поэтому. Просто механические отростки, сменившие ноги, неожиданно выработали свой моторесурс. Раз — и встали.

На девушку Полухин не смотрел. Он и раньше никогда не знакомился с девушками на скамейках. Он был застенчив, Слава Полухин, хотевший стать мужчиной — убив. И не сумевший.

Бедный глупый Слава…

У девушки был убитый вид — как и у него. Она скользнула по нему равнодушным взглядом.

Через секунду она смотрела на Славу так, как никто из женщин (да и мужчин) на него никогда не смотрел.

С ужасом.

Смотрела туда, где Ваня наложил ночью повязку — теперь грязную, сползшую. Не отрываясь, смотрела в одну точку. Точнее — на две точки…

Чаще бывает так: появляется вещь, которой не было раньше, — и ей придумывают имя — чтобы не ломать язык долгими объяснениями: мол, это почти как вон то, но с перламутровыми пуговицами…

С клубом «Хантер-хауз»[4] получилось наоборот. Сначала в голову Прохору пришло название — красивое и заграничное, но ничего не значащее. Охотничий домик у клуба появился позже… Появился на самых задах спортивного комплекса завода «Луч»…

Спортивный этот комплекс (или просто — стадион) занимал несколько гектаров в пригороде и не имел ныне к заводу никакого отношения. Хотя все говорили по-прежнему: стадион завода «Луч». Иногда имена живут дольше наречённых ими вещей — бывает и так.

Здесь не сходились больше под пьяноватые вопли болельщиков в жарких поединках футбольные команды цехов. Не пыхтели значкисты ГТО, готовясь к труду и обороне. Не совершал утренние пробежки вице-чемпион области по боксу Вася Дроздов, слесарь пятого цеха (родной цех, понятное дело, лицезрел чемпиона лишь в дни зарплаты). Теперь здесь было другое.

Серьёзные люди расслаблялись после серьёзных дел. Говоря по науке — релаксировались. Гольф, теннис, верховая езда, бассейн с сауной… А ещё здесь был — вдалеке, неприметно, с краю — «Хантер-хауз». Охотничий домик.

Изнутри — стены из неошкуренных брёвен. Декорация — под ними кирпич. Здесь много декораций. Трофеи на стенах, например. Чучела зверей и птиц. Как-то сибиряк Максим вытащил в лес, на охоту — не понравилось: комары, под ногами хлюпает, дичь прячется… А главное — нет азарта настоящей охоты. Трофеи — декорация, настоящие укрыты надёжно…

Вокруг огромного стола восемь стульев — по высоким резным спинкам невинно скачут деревянные косули-зайчики. У каждого здесь своё место, всё по табели о рангах… Два стула пусты — Вани и Полухина.

Сигаретный дым уже не клубится — ровное синее марево. Лица в нём странного цвета.

Плохо об отсутствующих говорить не принято. Но в уставе «Хантера» такого пункта нет. О них говорят.

И говорят плохо.

Вечер.

Двое на пустынной улице.

Женщина и ребёнок.

Тяжёлая сумка тянет руку, у мальчика — крохотный рюкзачок за плечами, тоже набит. Из-под клапана рюкзачка высовывается игрушка — радиоуправляемый джип американской полиции.

Это бегство.

Она ушла, нет — она сбежала, собрав за десять минут что можно, потому что ушедший мог в любой момент вернуться, потому что все клятвы нарушены и все печати сняты, она бежала и не знала — куда; были бы деньги, она бы пошла в первое турагентство, лето, полно горящих путёвок, и — не важно куда, далеко, очень далеко — Канары, Тунис, Египет, не важно, как можно дальше, но денег нет, и она не знает, куда бежать, и она уходит — не куда, а откуда, и дорога её страшна, и впереди…

Глава 11

Это бегство. Женщину зовут Марья.

Пришла ночь.

За окном серый свет.

Или серая тьма.

Серая ночь, которую поэты зовут белой…

Свет на кухне погашен. За столом двое. Родители поудивлялись странному гостю дочери и легли спать — взрослый человек, двадцать третий год идёт, своя личная жизнь, да и пора бы, всё ждала принца на белом коне, школьные подруги — вон уже разводятся…

Слава говорит.

О подвале. О девушке с чёрными волосами. Свет погашен, лиц не видно — и он этому рад. Наташе хочется спросить о многом. Но она молчит — сейчас не время вопросов.

Слава говорит, он уже не может остановиться — как не мог остановить свой утренний бег. Не только про подвал — он говорит всё. Скреплённая его кровью бумага превращается в труху и разносится ветром. Слава Полухин исповедуется — первый раз в жизни. Его рассказ странен и страшен.

Но Наташа верит всему.