Воспоминания юнги Захара Загадкина

Каждый ученый или инженер на своем настаивает, но в од­ном все сходятся: дело важное, требуется широко его обсудить. Раз так, решил и я в обсуждении участвовать. Перечёл повни­мательней книжки, нашел предложение, которое мне особенно понравилось. Почему? Да потому, что если его примут и в вер­ховьях трех рек поставят плотины, то и длинные каналы не надо будет копать. А добавочную воду по дороге к морю мож­но работать заставить: пусть на всех попутных гидроэлектри­ческих станциях лопасти турбин повращает. Её от этого не убудет, а народу польза.

Изложил на бумаге своё мнение, чертёжик нарисовал и тут же отправил кому следует. Не скрою, лестно мне, что и юнга Загадкин не лыком шит, решает судьбу моря. Теперь жду, как поступят учёные и инженеры, чтобы сохранить это море: по-моему или по-иному?

Словно бы правильное предложение послал, а нет-нет и усомнюсь: не ошибся ли? Может быть, успокоите мои сомнения?

Море, в котором нельзя утонуть 

 

Я много слышал, кое-что читал об этом не­обыкновенном море, и все же как-то не верилось ни слышанному, ни читанному: разве может быть море, в котором нельзя утонуть?.. Да при жела­нии, а подчас вопреки желанию утонуть можно в любой речушке, в любом пруду, не говоря уж об озере или море! И вот случилось так, что мне удалось попасть к берегам этого удивительного моря.

Мы стояли в одном из средиземноморских портов, ожидая иностранное судно, чтобы передать ему часть груза из наших трюмов. Иностранец опаздывал на трое суток, и кто-то из команды предложил совершить экскурсию к берегам моря, о ко­тором идёт речь: оно находилось недалеко от места нашей вы­нужденной стоянки.

Желающих повидать море нашлось много, но поехало лишь четырнадцать человек, ровно столько, сколько мог вместить нанятый нами автобус. В число счастливцев попал и я. Вечером мы сели в машину, а к рассвету были у цели экскурсии. До чего же унылыми и безрадостными оказались берега моря! Мы уви­дели песчаную низину, покрытую невысокими холмами. Кое-где росла чахлая трава, клонился на ветру сухой тростник. Отражая луч солнца, сверкали пятна соли, то большие, как озерки, то мелкие, точно россыпь битых стекляшек. В отдалении темнели красно-коричневые горы с голыми морщинистыми склонами.

Голубоватая морская вода блестела наподобие зеркала, ка­залась совершенно неподвижной и словно бы ничем не отлича­лась от воды любого другого моря. При взгляде на её спокой­ную гладь мне внезапно пришла дерзкая мысль — рискнуть собственной жизнью ради торжества науки и попытаться уто­нуть там, где, по заверениям всех путешественников, это было невозможно. Мне представилось, как в научных книгах и школь­ных учебниках будут писать, что единственным человеком, ко­торому удалось утонуть в этом море, был юнга Захар Загадкин. И мечта о великой славе вскружила мне голову.

Притворившись сильно утомленным от ночной поездки в автобусе, я заявил товарищам, что намерен немного отдохнуть и полежу в тени одного из прибрежных холмов. Встревоженные товарищи тут же захотели оставить со мной нашего доктора, и пришлось потратить немало слов, чтобы отговорить их от та­кого намерения. Подождав, пока спутники скрылись за холмом, а их голоса постепенно смолкли, я начал приводить свой замы­сел в исполнение.

Не спеша разделся, аккуратно сложил одежду, перевязал се ремнем, а затем сел писать записку, в которой объяснял свой поступок. «Захар Загадкин погиб во имя науки», — заканчива­лась записка.

Когда все было готово, а поверх свертка с одеждой укреп­лена форменная фуражка, я с разбегу кинулся в море. Оказавшись на достаточной глубине, лёг на спину и неожиданно по­чувствовал себя почти невесо­мым: море так хорошо поддер­живало меня, что я забеспоко­ился — утонуть будет, пожалуй, действительно не просто...

Я попробовал поплавать и с удивлением убедился, что, не­смотря на силу, с какой поддер­живала тело странная, хочется сказать — густая вода, плавать было очень трудно. Каждое дви­жение требовало усилий, будто руки  и  ноги  ударяли не по жидкости, а по чему-то твёрдому, напоминающему доску. А рез­кий шлепок даже вызывал боль.

Бросив прощальный взгляд на берега, мысленно пожав руку товарищам, я окунулся в голубую глубину с намерением больше не возвращаться из нее. Однако не тут-то было: какая-то неве­домая сила мгновенно вытолкнула меня из воды, как пробку!

Первая попытка окончилась неудачей. Но разве юнга от­ступает перед трудностями? Я сделал вторую попытку утонуть, потом третью, четвертую, пятую... Увы, неудача следовала за неудачей. Море продолжало выбрасывать меня: подвиг Захара Загадкина был ему не нужен! Борьба с густой, вязкой водой изрядно утомила меня, я запыхался и тяжело дышал. Не оста­валось ничего иного, как смириться перед природой, признать себя побежденным и выйти на берег...

Так я и поступил. Но как жестоко меня наказало море за попытку опровергнуть утверждения науки! В глазах отчаянно жгло, в носу и ушах тоже. Все тело, от подошв до макушки, по­крылось липким, жирным на ощупь налетом. Во рту была не­стерпимая горечь. Жжение все усиливалось, и я не знал, что предпринять. К счастью, поблизости текла река, впадающая в море. Я бросился в ее мутные струи, долго смывал с себя противный налет, но смыть полностью не смог.

В каком жалком виде застали меня товарищи! Красные, воспаленные глаза, слипшиеся комками волосы...

Так печально окончились мои попытки утонуть в море, в ко­тором нельзя утонуть.

Пресная или солёная?

 

Были у нас на корабле два приятеля-земляка. До флотской службы они друг друга не знали, хотя жили почти по соседству: один на юго-запад­ном берегу озера, второй на северо-восточ­ном.

Как примутся они говорить о родных местах, хочешь не хо­чешь, а заслушаешься. То помянут, другое, третье, и всё с лю­бовью! Поверить им — нет в нашей стране уголка лучше, чем озерные берега, откуда земляки на флот явились. Я тех берегов не видел, может быть, они не так замечательны, как оба при­ятеля их описывали, но дело понятное: каждому дороги места, где протекли его детские и юношеские годы.

Особенно хвалили земляки свое озеро. И большое оно, и раз­ной рыбой и плавающей дичью богато, и вода... Вот из-за его воды как-то разгорелся у них спор, да такой яростный, что едва до ссоры не дошло. А ведь дружили так, что, казалось, водой не разольешь.

Начался спор с пустяка. Вспоминали они, как на диких уток с лодок охотились. Один и скажи:

— Вода в нашем озере хороша. Черпнёшь её ведерком, пей в свое удовольствие: правда, желтоватая, но вкусная, почти сладкая...

— Ну, насчёт сладости ты напрасно, —  возражает вто­рой. — Какая у нее сладость? В рот не возьмешь: горька, слов­но морская... И вовсе она не желтоватая, а бирюзовая.

Слово за слово, доспорились до хрипоты, а столковаться не могут. Каждый на своем стоит: один утверждает — желтова­тая, второй — бирюзовая, один доказывает — пресная, второй — солёная!

Покраснели оба, надулись, как индюки. Я уж думал, на­всегда расстроится у них дружба, да вовремя на помощь им пришел: сообразил, возле какого озера они жили. А того озера мне вовек не забыть — в пятом классе из-за него на уроке опо­зорился! Потому и о его воде тоже зарубка в памяти осталась. Объяснил землякам, в чём дело, они тут же помирились.

— Видишь, я был прав! — говорит один.

— Вижу, я был прав! — отвечает другой.

Странное плавание 

 

Это плавание началось по-обычному, и ничто не предвещало, что оно окажется таким странным. Мы покинули Архангельский порт и вскоре были в холодных полярных водах. Стояла летняя пора, и солнце почти не спускалось за горизонт.

Нередко мы видели тюленей и моржей, а на берегу пустынного островка я даже заметил семью белых медведей. В трюме мы везли новенькие токарные станки. Их надо было сдать в одном из северных морских портов, а оттуда взять пиленый лес.

Плавание длилось сравнительно долго. Но вот однажды мы подошли к губе — устью широкой реки. Где-то поблизости должен был находиться порт. Я ждал, что с минуты на минуту покажутся его причалы, но время бежало, а они всё не появ­лялись. Тогда-то случилась первая странность. Порта на побе­режье не было, а капитан не задумываясь повёл корабль вверх по течению реки.

День следовал за днем, берега реки сближались, а мы про­должали уходить от моря. Вода за бортом из солёной стала пресной, изменила свой зеленоватый морской цвет на светло-желтый речной. Вдоль берегов теснились горы, росли сосны, лиственницы, ели, а порта все не было.

Изумление моё не имело границ. Да и кто бы на моем месте не изумился: большой океанский корабль плыл в глубь мате­рика!

Наконец мы добрались до порта. Он оказался почти в семи­стах километрах от устья реки!

Мы выгрузили станки, взяли пиленый лес и отправились в дальнейшее плавание. Снова за кормой остались воды многих морей, в попутной чужеземной гавани мы сдали древесину, а затем, выйдя на океанский простор, подошли к самому эква­тору. Там в одном из портов следовало забрать натуральный каучук.

Мы находились совсем в другой части света, но надо ж было так случиться, что и на этот раз нужного порта не ока­залось на берегу океана! И опять капитан повел судно вверх по течению очень широкой реки. Вдоль ее берегов тоже зеленели леса, но уже не хвойные, а тропические: в них росли пальмы, фикусы, лавры, мимозы...

После нескольких дней плавания мы увидели порт, где нас ждал каучук.

Этот морской порт отстоял от моря более чем на полторы тысячи километров! Так наш океанский корабль второй раз заплыл далеко в глубь материка.

Вы думаете, кончились странности плавания, о котором я рассказываю? Нет. Погрузив каучук, мы спустились той же рекой до ее устья, затем пересекли два океана и ещё несколько морей.

Мы подошли к суше, но и тут нужного нам порта не оказалось на побережье. И в третий раз капитан повел судно вверх по реке. Мы поднялись против ее течения до морского порта, который находился почти в девятистах километрах от моря! Там мы сдали каучук, погрузили в трюм рис, хлопок и наконец повернули к родным берегам.

Путешествующая деревня

 

Корабль, на котором я плаваю, перевозит не только грузы, но нередко и пассажиров. Года четыре назад, во время рейса вдоль побережья Индостана, нам довелось перевезти из Бомбея в Карачи группу туристов-афганцев. После крат­ковременного путешествия по Индии они возвращались через Пакистан к себе на родину.

С одним туристом, молодым учителем из небольшой афган­ской деревни, я успел познакомиться. Оба мы говорили по-ан­глийски, и мне удалось кое-что узнать о его жизни. Он был беден и, конечно, никогда не мог бы мечтать о туристской поездке в Индию, если б не счастливый случай. Он выиграл по лотерейному билету немного денег и поехал посмотреть страну, которая его очень интересовала.

Прощаясь со мной в Карачи, новый знакомый обещал на­писать письмо о том, как он добрался до своей деревни. На письмо я ответил, и между нами завязалась переписка. Как-то, перечитывая его письма — а у меня их скопилось десятка пол­тора, — я обратил внимание, что на одних конвертах наклеены афганские почтовые марки, на других — иранские.

Это смутило меня. Я хорошо знал, что молодой учитель живет по-прежнему бедно, порой отказывая себе в самом необ­ходимом, и на поездки в страну, хотя бы и соседнюю, средств у него нет. В очередном письме я задал вопрос, как он ухит­ряется путешествовать без денег.

«Путешествовал вовсе не я, — вскоре ответил учитель, — путешествовала... деревня, в которой я живу. Случилось так, что школьный домик, где я обучаю детей и квартирую сам, а также хижины всех моих односельчан и даже их поля, оста­ваясь на месте,   совершили путешествие из Афганистана в Иран, а потом вернулись обратно. Поэтому часть писем было удобнее сдавать не афганской, а иранской почте».

Вот так история! Путешествующая школа, путешествующие хижины и поля, путешествующая деревня...

Я не верил собственным глазам, когда читал эти строки. Может быть, не так понял написанное по-английски? Обра­тился со своими сомнениями к капитану, но тот подтвердил, что перевод верен. Так я узнал, что есть на земле деревни, ко­торые, оставаясь на месте, в то же время путешествуют вместе со всеми жителями из одной страны в другую!

Дон Иванович 

 

Как-то после ужина собрались в кубрике кора­бельные знатоки географии, стали друг друга раз­ными вопросами удивлять.

— Кому известно, товарищи, куда Волга впа­дает? — спросил кок. Все засмеялись, какой легкий вопрос задан, хором отвечают: «В Каспийское море!» Правда, один начал доказывать, что по Волго-Донскому каналу толика волжской воды Азовскому морю перепадает, но этого знатока тут же уличили в невежестве. По каналу не волжская вода Азовскому морю перепадает, а дон­ская — Каспийскому. Да и очень мало этой воды, упоминать о ней не стоит.

— А по-твоему, Захар, куда Волга течёт? — спраши­вает кок.

— В Мексиканский залив, — отвечаю.

Знатоки опять засмеялись, но кок этот глупый смех немед­ленно оборвал:

— Зря смеетесь, товарищи, юнга правильно говорит. Есть в такая Волга, что в знаменитую американскую реку Мисси­сипи впадает. По Миссисипи воды той Волги в Мексиканский залив текут.

Надо вам сказать, что реками я с малолетства интере­суюсь, хотя и не так сильно, как морями. Сколько рек по име­ни знаю, даже перечислить трудно! Три арифметические те­традки названиями рек заполнил. Решил я окончательно посра­мить знатоков, обращаюсь к ним с такими словами:

— Разрешите узнать, а куда Дон впадает?

— В Азовское море! — кричат в один голос.

— А ещё куда?

Замялись корабельные знатоки, никто не может ответить. Помолчали, просят меня открыть им донской секрет. Ладно, думаю, сейчас я вам научный доклад сделаю. И начинаю при­мерно так:

Река Дон — хитрая река, течет в разные моря, кому как нравится. Французы заявляют, что вода Дона в Бискайский за­лив попадает, индусы говорят, что она Бенгальскому заливу до­стается, канадцы — озеру Онтарио. Шотландцы уверяют, что Дон несёт свою воду в Северное море, их соседи англичане не возра­жают, но расходятся во мнении насчёт устья Дона. Шотландцы считают, что оно вблизи города Абердина находится, а англичане не согласны: нет, вблизи города Донкастера! А между обоими городами — добрых двести пятьдесят километров!..

Откровенно признаюсь: не удалось мне закончить научный доклад. Прервали его слушатели, загоготали наперебой, за­ухали на все голоса, рожи корчат, на меня пальцами показы­вают. А я терпеливо жду, пока этот немыслимый шум прекра­тится: «донской вопрос» мною хорошо изучен. Помню, ещё в школе у доски о Доне подробно рассказывал. Наш учитель, на что любил меня, и то замечание сделал: «Ты, Загадкин, шутов­ство в классе не устраивай, отвечай, как в учебнике написано!»

Когда знатокам надоело шуметь, они на меня накинулись:

— Не может быть, чтобы одна река в разные заливы, озера и моря впадала! Запутался ты! Куда же, по-твоему, Дон течёт?

— Я человек русский. Наш Дон к Азовскому морю бежит. Для меня он самый главный, народ неспроста его по батюшке величает — Доном Ивановичем!

Опять шум поднялся. Знатоки географии кричат, что река отчества не имеет, хотят биться об заклад, что я им сказку сочи­няю. А мне что: об заклад так об заклад! Ударили мы по ру­кам, и тогда я спокойно объяснил, почему Дон по батюшке ве­личают, причём не Петровичем, Кузьмичом или Данилычем, а именно Ивановичем. А напоследок дал знатокам адрес, по ко­торому они в справедливости остальных моих слов убедиться могли. Всей толпой пошли по этому адресу и уверились в пра­воте юнги Загадкина.

А у меня выигранные на спор вещи остались: ножик перо­чинный, записная книжка да та раковина-тридакна, о которой я упомянул, рассказывая о незадачливых строителях островов.

Медная пластинка 

 

Почти у всех ребят есть маленькое собрание чем-либо интересных или памятных предметов. У одних — речные ракушки, чертов палец, обка­танная морской водой галька, камешек с золоти­стыми крапинками, а то просто красивый фантик — обёртка от конфеты или шоколадки. У других — марки с изобра­жением космонавтов и космических кораблей, спичечные этикет­ки, открытки с видами городов, иностранные или старинные рус­ские монетки...

У меня тоже хранится всякая всячина. Среди этой всячины особенно дорога мне тонкая медная пластинка с нацарапанными словами: «Спасибо, Захар!» Особенно дорога, хотя с ней связано происшествие, не совсем для меня понятное.

Несколько лет назад я гостил у бабушки в одном из степных районов нашей страны.