Воспоминания юнги Захара Загадкина

Одна такая раковина у меня в сундучке хранится. Доста­вал со дна не сам, а выиграл на спор у матроса с нашего суд­на, тоже знатока географии. Как и почему выиграл, расскажу при случае — история любопытная, но отношения к остров­ным строителям не имеет».

В этом месте моего воображаемого доклада кто-либо из слушателей наверняка перебил бы меня такими неуважитель­ными словами:

«Товарищ юнга Загадкин, выступаете вы не у себя в куб­рике, а перед представителями науки. Наговорили нам с три короба, а о главном не сказали: кто эти никудышные строи­тели, отчего не сменят проекта, по которому острова возводят? Ведь если сами не умеют, могли бы толковых инженеров при­гласить...»

Ну и ехидный вопрос предъявят мне в научном собрании! И тут мой воображаемый доклад придется прервать. Кто строители, почему к инженерам не обращаются, ответить могу. Но вот отчего именно кольцом берега выкладывают, это­го не скажу. Да и кто скажет? Крупнейшие учёные по-разному происхождение кольца объясняют. Смешно такой каверзный вопрос юнге задавать, а ведь непременно зададут! Потому и доклада об островных строителях в научном обществе не делаю, только вам свое мнение высказываю.

О чём молчат карты морей и океанов

Карты морей и океанов рассказывают о многом. Даже те, что напечатаны в школьных геогра­фических атласах, говорят о важнейших глубинах и отмелях, о холодных и теплых течениях, проли­вах и заливах, больших и малых островах. Когда я учился в пятом классе, был у меня сосед по парте, который всерьез выражал недовольство этими картами, заявляя, что в них уйма лишнего. «К чему людям знать о горном хребте на дне Атлантического океана, — возмущался он, — или о подвод­ных впадинах в Тихом океане?»

Бедняга не подозревал, что есть ещё более подробные карты, где указаны все острова, вплоть до самых крохотных, все глу­бины и мели, все рифы и отдельные крупные камни, возвышающиеся над водой. И хорошо, что есть! Такими картами поль­зуются капитаны и поэтому уверенно ведут свои суда по любому морю или океану, не опасаясь потерпеть крушение.

Мореплаватель без карт — что человек без глаз. Я понял это сызмальства и с той поры собираю карты. У меня уже соста­вилась изрядная коллекция с интересными редкостями вроде путеводных карт древних египтян и других мореходов далекого прошлого. Коллекцией я горжусь; мне нравится, что корабель­ный доктор почтительно называет её «Картохранилище имени юнги Загадкина».

В минуту досуга нет лучшего удовольствия, чем рассматри­вать карты: непременно отыщешь что-либо неведомое и добрым словом помянешь их составителей — картографов. Великую ра­боту проделали эти люди! И я от души негодую, когда иной матрос-новичок, не подумав, начнет упрекать составителей карт.

Идет такой новичок в свое первое плавание, ни о чем не тревожится и вдруг неожиданно слышит, что наперерез на­шему курсу из тумана встает остров, не помеченный на карте! Испугается новичок, струхнет и давай честить картографов: и такие они, мол, и сякие, и этакие...

Что верно, то верно. Даже на самых подробных и подроб­нейших картах не показано местоположение многих островов, не раз виденных с борта различных кораблей: грузовых, пас­сажирских, рыболовных, военных и — это может показаться особенно странным — научно-исследовательских! Во всех оке­анах и некоторых морях встречаются такие острова, причём не ничтожные, а подчас весьма крупные, в десятки километров длиной, да и ширины порядочной. Попадаются острова дли­ной и в 120, 150, 170 километров! Их видели, фотографировали, а карта молчит, будто островов в помине нет, даже имен им не дает,

Послушать перепугавшегося матроса-новичка — словно бы возразить ему нечего. Действительно, тысячи, десятки тысяч островов не помечены на карте. А ведь это ещё не всё: каждый год появляются новые и новые, не признаваемые картографами острова. Возникают целые архипелаги, состоящие из множества островов, — кораблям приходится с большим риском пробирать­ся по незнакомым архипелагам: малейшая неосторожность, и неизбежна авария, а то и гибель судна.

Что же, выходит, прав матрос-новичок, упрекающий соста­вителей карт? Ведь это они не наносят на карту опасные остро­ва, ограничиваясь тем, что цветной прерывистой линией обводят обширные районы, где много таких островов.

Мне довелось наблюдать безымянные острова. Обычно они гористые или холмистые, с отдельными вершинами иногда высотой в десятки метров. Нередки столовые горы, с плоской поверхностью, круто обрывающейся по краям. С вершин сте­кают ручьи пресной воды, на некоторых островах бывают не­глубокие озера, тоже пресные. Около полувека назад огромный океанский корабль наскочил ночью на один из безымянных островов и пошёл ко дну. Погибло полторы тысячи человек!

Интересуетесь, обитаемы ли острова? Нет, не обитаемы, люди на них не селятся. Там ничего не растет: не то что де­ревьев или кустарников — травинки не найдешь пи весной, ни летом, ни осенью. На побережье, порой на горном склоне можно заметить морского зверя, например тюленя, или птиц — альба­тросов, буревестников, пингвинов...

Островов остерегаются, чтобы в туман или непогоду не на­ткнуться на них, а на картах их нет, хотя те районы океанов и морей, где можно встретить такие острова, хорошо изучены. Есть места на земном шаре — они тоже достаточно известны, — которые называют «фабриками» этих островов. Одна из «фаб­рик» выпускает свыше тысячи островов в год, другая ещё больше. Есть «мастерские», где острова производятся в меньшем количестве, но также из года в год.

В чём же дело, почему упорствуют составители карт? А дело в том, что у всех островов, о которых идет речь, имеется общий недостаток: они недолговечны. Иные острова существуют всего несколько месяцев или год, другие — до десяти лет. Те, что помельче, погибают быстрей, те, что покрупнее, сохраняются дольше. «Фабрики» и «мастерские» готовят их недостаточно прочными: острова постоянно разрушаются, от них откалывают­ся кусок за куском, утёс за утёсом, их размывают ручьи, теку­щие с вершин. Остров постепенно уменьшается, а затем вовсе исчезает в пучине вод.

Вот почему я от души негодую, когда новичок-матрос начинает с перепугу упрекать и честить состави­телей карт. Негодую и тут же пытаюсь объяснить, что кар­тографы не виноваты, что они ни при чём. Конечно, быва­лому юнге вроде меня не трудно дать такое объясне­ние матросу-новичку. А дове­дись вам оказаться на моем месте, что бы вы сказали это­му человеку? Может быть, и вас напугала бы внезапная встреча с неизвестным островом,  встающим из тумана?

Путешествие во времени

 

У многих людей есть любимое время года. Одним нравится лето, другим — зима или весна. Кто любит загорать на солнце, а кто — ходить на лы­жах. Встречаются чудаки, которые предпочитают дождь и слякоть любой хорошей погоде. Я знавал человека, которому доставляла удовольствие... прогулка в густом тумане; заветным желанием этого человека было побывать в Лондоне, где такие туманы более часты, нежели у нас ясные солнечные дни.

Что касается меня, то я одинаково люблю лето и зиму, весну и осень. У каждого времени года свои достоинства, свои недо­статки. И я спокойно ожидаю, пока произойдет очередная смена.

Но вот однажды, менее чем за сутки, мне удалось повидать и лето, и зиму, и осень, и весну.

Приходилось ли вам путешествовать во времени? Само со­бой разумеется, не в вымышленных «машинах времени», неред­ко описываемых в фантастических романах, и даже не в совет­ских реактивных самолетах, которые за немного часов способны перенести нас от холодного Полярного круга к знойному эква­тору, а в машинах самых простецких, вроде обыкновенного, всем хорошо знакомого городского или пригородного автобуса.

Конечно, на таком автобусе не съездишь, скажем, в XXX век или, наоборот, в эпоху, когда на Земле не было человека и на ней хозяйничали гигантские животные — различные динозавры, бронтозавры, ихтиозавры и прочие подобные им завры. Поехать в гости к нашим отдаленным первобытным праотцам или наве­стить будущих столь же отдаленных праправнуков, к сожале­нию, ещё невозможно. И все же путешествие во времени вполне осуществимо и в наши дни. Вы сомневаетесь? Напрасно: имен­но такое путешествие посчастливилось совершить Загадкину.

Было это... Впрочем, умолчу пока о том, где это было. Наш корабль зашёл в порт одного курортного города на берегу тепло­го советского моря. А мой старший брат, сталевар, о котором вы уже знаете, приехал отдыхать как раз в этот город. Ради такого случая капитан разрешил мне трехдневный отпуск.

Брат мой тоже любитель путешествий, это у нас семейная черта, а жизнь сложилась так, что плавать по морям или океа­нам ему не приходится. Зато все свободные часы он отдает про­гулкам в лес и горы, а потому хорошо знает природу.

Встретились мы, беседуем. Послушал брат рассказы о моих приключениях и говорит:

— Плавать по морям, конечно, очень интересно, но и на суше есть немало любопытного. Хочешь, возьму тебя в неболь­шое сухопутное путешествие, покажу такое, чего на море ты ни­когда не встречал?

Надо ли добавлять, что я немедленно согласился! И вот на следующее утро отправляемся мы на площадь, к остановке местных автобусов. Забыл сказать, что дело происходило ран­ней осенью. Прилавки и полки в городских магазинах завалены свежими яблоками, грушами, сливами, на приморском буль­варе — пышные южные цветы, большие и яркие. В садах дозре­вает виноград, золотятся мандарины и апельсины. Словом, осень во всей красе и великолепии!

Сели в автобус, едем мимо пригородных колхозов. Урожай на полях снят, придорожная трава успела выгореть, пожелтеть, поодаль видно сено, сложенное в стога. В машине жарко, ды­шать нечем; спасибо, ветерок иногда налетит — принесет неко­торое облегчение.

Проехал автобус час, полтора, и окрестная природа пере­менилась. Ранняя осень уступила место лету. Трава стоит зеле­ная, высокая, ещё не кошенная. Садов меньше, яблоки и груши на деревьях только наливаются соком, мандаринов и апельси­нов вовсе не видать.

Едем ещё часа три или четыре. В воздухе заметно похолода­ло по сторонам дороги словно бы уж не лето, а весна. Травка совсем молоденькая, только-только поднимается над землей. И ещё сюрприз: на одной остановке продают фиалки — цветы весны! Ну-ну, думаю, может быть, дальше и подснежники по­явятся?

Так и есть, на следующей остановке стоит старушка в плат­ке, продает подснежники! Что же это такое? Выехали осенью, проехали через лето, теперь проезжаем весну, да ещё раннюю, с подснежниками! Уж не в зиму ли мы катим?

Тут, как бы подтверждая мои опасения, кондуктор принялся закрывать окна в автобусе. «Теперь не лето, граждане», — го­ворит, и никто из пассажиров не возражает: зябко в машине. За окнами туман, такой густой, что невольно вспомнилось о чу­даке знакомом: вот бы он получил удовольствие — в двух ша­гах ничего не разглядишь...

Пробились сквозь туман — новая неожиданность: весны и в помине нет. Все вокруг белым-бело. По шоссе снежная по­зёмка бежит, у обочин — сугробы... Здравствуйте, приехали в зиму!

Раскрыл брат чемоданчик, вытащил фуфайку, протягивает мне.

— Как, Захар, — спрашивает, — поедем дальше или вернем­ся обратно?

Подумал я, как бы не завёз нас автобус в такой холод, где и замерзнуть нетрудно, — с нами ведь ни ватников, ни валенок...

— Нет, — отвечаю, — давай вернёмся.

Вылезли мы на ближайшей остановке, поджидаем встречный автобус. Холодно до того, что зуб на зуб не попадает. Пере­минаемся с ноги на ногу, приплясываем под деревянным навесом возле остановки. Наконец показался автобус. Сели мы в машину, и все пошло сначала, только в обратном порядке. Из зимы приехали в весну, из весны — в лето, а из лета — опять в раннюю осень, на ту самую городскую площадь, откуда утром отправились в путешествие.

Так менее чем за сутки удалось побывать сразу во всех че­тырех временах года! На прощание брат сказал, что «путешест­вовать во времени» можно не только из приморского города, где мы встретились, но во многих других районах нашей страны, от которых до моря тысячи километров. И не только на автобу­сах, но даже пешком!

„Кто ищет, тот всегда найдёт!"

— Помоги, Загадкин, отнести багаж товарищу ученому, — услышал я приказание капитана, ко­гда прощальным взглядом окидывал медленно удалявшиеся дома и бульвары Одессы. Мы ухо­дили в далекое плавание, и, как всегда, было грустно расставаться с родными берегами. «Прощай, Одесса!» — подумал я и побежал выполнять приказание.

Рядом с капитаном стоял долговязый человек с рыжеватой бородкой на молодом симпатичном лице. Шесть чемоданов ле­жало у его ног.

Тяжелыми оказались чемоданы, но в два захода мы благо­получно перетащили их в отведенную ученому небольшую каюту.

— Спасибо, юнга, — сказал он. — Судьба свела нас недели на две, на три. Вы, как я догадываюсь, моряк бывалый, потому прошу не отказать в покровительстве. Предупреждайте, пожа­луйста, когда будем проходить местами особенно примечатель­ными, я этим путем еду впервые...

Конечно, я был польщен таким предложением. Юнга Загад­кин будет покровительствовать ученому. Не скрою, за время плавания, может быть, даже немного надоел ему, вызывая на палубу каждый раз, когда должно было показаться что-либо заслуживающее внимания.

Прошло немного времени, и мы сдружились. Парень он был веселый, постоянно напевал песенку из фильма «Дети капитана Гранта». Стоит на палубе, смотрит на волны либо на берег, по­глаживает бородку и вполголоса напевает: «Кто хочет, тот до­бьется, кто ищет, тот всегда найдет!»

Мы уже прошли Дарданеллы — пролив, соединяющий Мра­морное море с Эгейским, — когда я спросил молодого ученого, куда он путь держит.

— На экватор, — отвечает. — У меня туда научная коман­дировка от нашего института.

— А какая у вас специальность, если не секрет?

— Секрета нет. Я гляциолог, попросту говоря, лёдовед. Имеется такая наука — гляциология, льды изучает.

— А разве на экваторе есть льды?

— Говорят, что есть, — улы­бается учёный.

Спорить с учеными не риск­нул, но про себя посмеиваюсь. Я-то не раз бывал на экваторе, пересекал его в Тихом океане, в Индийском, в Атлантическом, знаю, какая стоит погодка на этой условной линии, опоясы­вающей земной шар. Пропа­дешь там от пекла и духоты! Дожди и то не в облегчение: дышать все равно нечем. Да что долго рассказывать — термо­метр круглый год свыше два­дцати градусов тепла показы­вает. А этот чудак собрался там льды изучать! Ледорубы в че­моданах везёт, тёплую одежду... Ему бы на Крайний Север или, наоборот, в Антарктику поехать, а он на наше судно сел, — мы ведь к экватору направляемся, оттуда к мысу Доброй Надежды, потом к тропикам Бразилии пойдем. Где уж ему с нами льды искать!

— А вы на экваторе бывали когда-нибудь? — вежливо спра­шиваю, а сам продолжаю недоумевать.

— Нет, не приходилось, все больше за Северным Полярным кругом работал.

«Ну, там место подходящее», — думаю, а возразить не ре­шаюсь: он ученый, я юнга.

Правда, среди ученых встречается немало рассеянных лю­дей. Но, как я слышал, рассеянность обычно свойственна людям пожилым — академикам или докторам наук, — а этот, с рыже­ватой бородкой, совсем молодой, даже научного звания ещё не имеет. Впрочем, может быть, не он рассеянный, а те, кто послал его изучать льды на экваторе? Скажи на милость, не туда командировку выписали! Вот ему сюрприз будет, когда попадёт на экватор!

А время движется, движемся и мы. Прошли Суэцкий канал, плывем Красным морем. В воздухе все теплее становится. Смо­трю — начал сбрасывать с себя одежду мой ученый. Пиджак снял, рубашку, остался в майке. Потом брюки скинул, ходит, долговязый, в одних трусах. Интересно, как он на экваторе ле­доруб свой носить будет? Неужели прямо к трусам приспо­собит?..

Жарко ему, но ничего, держится, не унывает. Шагает по па­лубе почти нагишом, бородку по-прежнему поглаживает и все песенку ту же напевает: «Кто хочет, тот добьется, кто ищет, тот всегда найдет!»

Как же, найдешь льды на экваторе! Жаль мне стало учено­го: как бы для его исследований и опытов не пришлось юнге Загадкину кубики льда из холодильника у кока выпрашивать...

Вот и экватор пересекли. На палубе все раскалено, солнеч­ные лучи падают на нее почти отвесно, в полдень тени вовсе нет, в остальные часы она тоже невелика — никуда не спря­чешься от душного зноя. Приуныл от жары и ученый, погруст­нел заметно. Я уже собрался открыть парню глаза на приклю­чившуюся с ним беду, но тут подходит наше судно к гавани Момбаса, что немного южней экватора, а он как раз и просит высадить его в этом порту.

Ну, прикидываю, наконец-то сам сообразил! Высадится в Момбасе, подождет обратного судна на родину, поедет в свой институт командировку переписывать, скажет там: «Куда же вы, братцы, послали меня!» Вот смеху будет в научном мире!

В Момбасе помог я молодому ученому чемоданы на берег переправить, тепло попрощался с ним. Душа за него болела, да что мог сделать? Потом другие происшествия отвлекли меня, постепенно забыл о хорошем попутчике.

Прошло месяцев десять, раскрываю как-то газету, а оттуда знакомое лицо смотрит! Бородка в газете, конечно, не рыжева­той, а черной получилась, но своего ученого сразу признал! Там же и его статья напечатана. Вот так номер! Удалось ведь ему найти льды на экваторе! Значит, правильную песенку пел: «Кто хочет, тот добьется, кто ищет, тот всегда найдет!»

Пожар на маяке

 

С первым плаванием вокруг берегов Европы в моей памяти неразрывно связано одно забавное, но, по совести говоря, не совсем лестное для меня происшествие. Даже теперь, спустя несколько лет, не очень приятно вспоминать о нем, и я долго размышлял, нужно ли вообще рассказывать об этом случае. Но «истина дороже всего», как утверждал некий философ. Наде­юсь, вы не потеряете уважения к Захару Загадкину, узнав об ошибках и промахах его молодости.

Это случилось в одном из южноевропейских морей. Был поздний час, ночная темнота со всех сторон окутывала судно, а в камбузе на шахматной доске ещё шли ожесточенные боевые действия между мной и коком. Пешки мои наступали сомкну­тым строем и вот-вот должны были объявить мат королю противника, когда, взглянув в открытый иллюминатор, я увидел над морем огненное зарево. Оно полыхало у горизонта, то зати­хая, то снова разгораясь и ярко освещая густые клубы черного дыма.

— Пожар! — воскликнул я, показывая на зарево.

— Ах, какое несчастье! — заохал кок, подбежав к иллюми­натору. — Это же пылает маяк! Пожар на маяке, что может быть хуже... Да ещё на каком! На самом замечательном из всех маяков!

— Может быть, огонь удастся затушить? Пламя как будто стихает...

— Сомневаюсь, — произнес кок.

И, словно подтверждая его слова, зарево вспыхнуло с новой силой... Трудно было оторвать глаза от тревожного, но краси­вого зрелища.

— А тебе известно, Захар, почему этот маяк самый замеча­тельный?

— Нет, — признался я. — Не известно.

— По многим причинам, юнга. Во-первых, его сигнальные огни указывают путь мореплавателям уже несколько тысяче­летий. Во-вторых, он не только помогает определить местона­хождение судна, но и оповещает моряков о состоянии погоды, о направлении ветра. В-третьих, на нём нет маячных смотрите­лей: никто не следит за его световым устройством, не проверяет исправность его механизмов. Наконец, в-четвертых, и это самое существенное, человек даже никогда не был внутри этого маяка!..

Пришлось призадуматься... Конечно, есть маяки-автоматы, на которых с заходом солнца прожекторы вспыхивают как бы сами собой и горят всю ночь, пока их не выключит заря нового дня. Конечно, если требуется, то механизмы могут вращать про­жектор, и тогда его свет становится мигающим. Но чтобы существовал маяк, исправно действующий несколько тысяч лет, да к тому же без присмотра человека? Нет, это невозможно, это вранье!

И я вежливо высказал коку свои сомнения.

— Клянусь, юнга, что всё сказанное — чистейшая правда. Многое кажется нам чудесным, но это вовсе не значит, что оно не существует...

— И такой чудо-маяк сгорит в пламени пожара!.. Это бу­дет тяжёлой потерей для мореплавателей...

— Не беспокойся, Захар, дотла не сгорит. А так как поме­шать огню не в наших силах, давай спокойно сражаться даль­ше. Ты, кажется, угрожаешь моему королю?

Но о каком спокойствии можно говорить, когда в море про­исходит такая катастрофа!

Мысли мои были у пожара, что-то я недоглядел на доске, оставил пешки незащищёнными, и король кока безнаказанно пожрал их одну за другой.

— Спокойной ночи, Захар, — сказал кок. — Отправляйся на койку, безмятежно спи и не думай ни о проигрыше, ни о по­жаре.

Я не смог последовать этому бесспорно разумному совету, пошёл на палубу и тревожно смотрел на не затихавшее буйство пламени.

Предыдущая глава

3

Следующая глава