В море морозном, в море зелёномможно застынуть в пустынных салонах.Что опечалилась милый товарищ?Заболеваешь, заболеваешь?Мы запропали с тобой в теплоходв самый канун годовщины печальной.Что, укачало? Но это пройдёт.Всё образуется, полегчает.Ты в эти ночи родила меня,женски, как донор, наполнив собою.Что с тобой, младшая мама моя?Больно?Милая, плохо? Планета пуста,официанты бренчат мелочишкой.Выйдешь на палубу – пар изо рта,не докричишься, не докричишься.К нам, точно кошка, в каюту войдётзатосковавшая проводница.Спросит уютно: «Чайку, молодёжь,или чего-нибудь подкрепиться?Я, проводница, слезами упьюсь,и в годовщину подобных кочевий.выпьемте, что ли, за дьявольский плюсбыть на качелях».«Любят – не любят», за качку в мороз,что мы сошлись в этом мире киржацком,в наикачаемом из мировважно прижаться.Пьём за сварливую нашу родню,воют, хвативши чекушку с прицепом.Милые родичи, благодарю.Но как тошнит с ваших точных рецептов.Ах, как тошнит от тебя, тишина.Благожелатели виснут на шее.Ворот теснит, и удача тошна,только тошнеезнать, что уже не болеть ничему, —ни раздражения, ни обиды.Плакать начать бы, да нет, не начну.Видно, душа, как печёнка, отбита…Ну а пока что – да здравствует бой.Вам ещё взвыть от последней обоймы.Боль продолжается. Празднуйте боль!Больно!1964ТИШИНЫ!Тишины хочу, тишины…Нервы, что ли, обожжены?Тишины…Чтобы тень от сосны,щекоча нас, перемещалась,холодящая, словно шалость,вдоль спины, до мизинца ступни.Тишины…Звуки будто отключены.Чем назвать твои брови с отливом?Понимание – молчаливо.Тишины.Звук запаздывает за светом.Слишком часто мы рты разеваем.Настоящее – неназываемо.Надо жить ощущением, цветом.Кожа тоже ведь человек,с впечатленьями, голосами.Для неё музыкально касанье,как для слуха – поёт соловей.Как живётся вам там, болтуны,на низинах московских, аральских?Горлопаны, не наорались?Тишины…Мы в другое погружены.В ход природ неисповедимый,и по едкому запаху дымамы поймём, что идут чабаны.Значит, вечер. Вскипает приварок.Они курят, как тени, тихи.И из псов, как из зажигалок,светят тихие языки.1964БЬЁТ ЖЕНЩИНАВ чьём ресторане, в чьей стране – не вспомнишь,но в полночьесть шесть мужчин, есть стол, есть Новый год,и женщина разгневанная – бьёт!Быть может, ей не подошла компания,где взгляды липнут, словно листья банные?За что – неважно. Значит, им положено —пошла по рожам, как бельё полощут.Бей, женщина! Бей, милая! Бей, мстящая!Вмажь майонезом лысому в подтяжках.Бей, женщина!Массируй им мордасы!За все твои грядущие матрасы,за то, что ты во всём передовая,что на земле давно матриархат, —отбить,обуть,быть умной,хохотать, —такая мука – непередаваемо!Влепи в него салат из солонины.Мужчины, рыцари,куда ж девались вы?!Так хочется к кому-то прислониться —увы…Бей, реваншистка! Жизнь – как белый танец.Не он, а ты его, отбивши, тянешь.Поллитра купишь.Как он скучен, хрыч!Намучишься, пока расшевелишь.Ну можно ли в жилет пулять мороженым?!А можно лив капронахждать в морозы?Самой Восьмого покупать мимозы —можно?!Виновные, валитесь на колени,колонны, люди, лунные аллеи,вы без неё давно бы околели!Смотрите,из-под грязного стола —она, шатаясь, к зеркалу пошла.«Ах, зеркало, прохладное стекло,шепчу в тебя бессвязными словами,сама к себе губами прислоняюсь,и по тебе сползаю тяжело,и думаю: трусишки, нету сил —меня бы кто хотя бы отлупил!..»1964* * *В. Шкловскому
Жил художник в нужде и гордыне.Но однажды явилась звезда.Он задумал такую картину,чтоб висела она без гвоздя.Он менял за квартирой квартиру.Стали пищею хлеб и вода.Жил, как йог, заклиная картину.А она падала без гвоздя.Обращался он к стенке бетонной:«Дай возьму твои боли в себя.На моих неумелых ладоняхпроступают следы от гвоздя».Умер он, измождённый профессией.Усмехнулась скотина-звезда.И картину его не повесят.Но картина висит без гвоздя.1964* * *«Умирайте вовремя.Помните регламент…»Вороны,воронынадо мной горланят.Ходит, как посмешище,трезвый несказанно,Есенин неповесившийсяс белыми глазами…Обещаю вовремявыполнить завет —через тыщулет!1964ЛЕНЬБлагословенна лень, томительнейший плен,когда проснуться лень и сну отдаться лень.Лень к телефону встать, и ты через менядотянешься к нему, переутомлена.Рождающийся звук в тебе, как колокольчик,и диафрагмою моё плечо щекочет.«Билеты? – скажешь ты. – Пусть пропадают. Лень».Медлительнейший день в нас переходит в тень.Лень – двигатель прогресса. Ключ к Диогену – лень.Я знаю: ты прелестна, всё остальное – тлен.Вселенная горит? До завтрего потерпит!Лень телеграмму взять – заткните под портьеру.Лень ужинать идти, лень выключить «трень-брень».Лень.И лень окончить мысль: сегодня воскресень…Колхозник на дорогеразлёгся подшофесатиром козлоногимбосой и в галифе.1964МОНОЛОГ РЫБАКА«Конечно, я не оратор,подкованный философски,норатуюза тех, кто берёт лосося!Бывали вы в нашем море,магнитнейшем из морей?Оно от лимонных молнийкажется лиловей!Мотаются мотоботы,как уголь, горит вода, —работа!работа!Всё прочее – лабуда.Мы боги, когда работаем,просвечены до волос,по борту,по борту,как лампы, летит лосось.Да здравствует же свобода,нужнейшая из свобод,работа,работа —как праздничный ледоход.Работа, работа…И так же не спят с тобойсмородины и самолёты,гудящие над землёй,ночные составы в саженесутся тебе под стать,в них машинисты всажены —как нож по рукоять!И где-то над циклотрономзагадочный, как астроном,сияя румяной физией,считая свои дробя,Вадик Клименко,физик,вслушивается в тебя.Он, как штангист, добродушен,но Вадика не тревожь —полёт звездопадов душных,расчёт городов и рощдрожит часовым механизмомв руке его здоровенной —не шизики —а физикигерои нашего времени!..…А утром, закинув голову,вам милая шепчет сон,и поры пронзит иголочкамисеребрянымиозон…Ну, впрочем, я заболтался.ребята ждут на баркасе…»Он шёл и смеялся щурко.Дрожал маяк вдалеке —он вспыхивал, как чешуйкау полночи на щеке.1964* * *Итальянка с миною «Подумаешь!»…Чёрт нас познакомил или Бог?Шрамики у пальцев на подушечках,скользкие, как шёлковый шнурок.Детство, обмороженное в Альпах.Снегопад, всемирный снегопад…Той войной надрезанные пальцына всемирных клавишах кричат.Жизнь начни по новой, с середины!Усмехнётся счастье впереди.И когда прощаешься с мужчиной,за спину ладони заведи.Сквозь его подмышки нежно, робко,белые, как крылья ангелят, —за спиной ссутуленной Европы —раненые пальчики болят.1965* * *Айда, пушкинианочка,по годы, как по ягоды!На голос, на приманочку,они пойдут подглядывать,из-под листочков машучи,бродяжка и божок.продуешь, как рюмашку,серебряный рожок.И выглянут Парижималинкой черепичной,туманные, капризныеголовки красных спичек!Как ядовито рядомприпрятаны кармины.До чёрта волчьих ягод,какими нас кормили.Всё, поздно, поздно, поздно.Кроме твоей свирельки,нарядны все, но постны,и жаль, что несмертельны!Поляны заминированы,и всё как понарошке.До чёрта земляники —но хочется морошки!1965ПЛАЧ ПО ДBУМ НЕРОЖДЁННЫМ ПОЭМАМАминь.Убил я поэму. Убил, не родивши. К Харонам!Хороним.Хороним поэмы. Вход всем посторонним.Хороним.На чёрной Вселенной любовниками отравленнымилежат две поэмы,как белый бинокль театральный.Две жизни прижались судьбой половинной —две самых поэмы моихсоловьиных!Вы, люди,вы, звери,пруды, где они зарождалисьв Останкине, —в с т а н ь т е!Вы, липы ночные,как лапы в ветвях хиромантии, —встаньте,дороги, убитые горем,довольно валяться в асфальте,как волосы дыбом над городом,вы встаньте.Раскройтесь, гробы,как складные ножи гиганта,вы, встаньте —Сервантес, Борис Леонидович,Данте,вы б их полюбили, теперь они тоже останки,встаньте.И Вы, Член Президиума Верховного Советатоварищ Гамзатов,встаньте,погибло искусство, незаменимо это,и это не менее важно,чем речь на торжественной дате,встаньте.Их гибель – судилище. Мы – арестанты.Встаньте.О, как ты хотела, чтоб сын твой шёл чистои прямо,встань, мама.Вы, встаньте в Сибири,в Париже, в глухихв городишках,мы столько убилив себе,не родивши,встаньте,Ландау, погибший в бухом лаборанте,встаньте,Коперник, погибший в Ландау галантном,встаньте,вы, блядь, из джаз-банда,вы помните школьные банты?встаньте,геройские мальчики вышли в герои, но в анти,встаньте(я не о кастратах – о самоубийцах,кто саморастратилсвятые крупицы),встаньте.Погибли поэмы. Друзья мои в радостнойпанике —«Вечная память!»Министр, вы мечтали, чтоб юнгой в Атлантике плавать,вечная память,громовый Ливанов, ну, где ваш несыгранный Гамлет?Вечная память,где принц ваш, бабуся?А девственностьможно хоть в рамку обрамить,вечная память,зелёные замыслы, встаньте, как пламень,вечная память,мечта и надежда, ты вышла на паперть?Вечная память!..Аминь.Минута молчанья. Минута – как годы.Себя промолчали – всё ждали погоды.Сегодня не скажешь, а завтра ужене поправить.Вечная память.И памяти нашей, ушедшей, как мамонт,вечная память.Аминь.Тому же, кто вынес огонь сквозьпотраву, —Вечная слава!Вечная слава!1965ЗАМЕРЛИЗаведи мне ладони за плечи,обойми,только губы дыхнут об мои,только море за спинами плещет.Наши спины – как лунные раковины,что замкнулись за нами сейчас.Мы заслушаемся, прислонясь.Мы – как формула жизни двоякая.На ветру мировых клоунадзаслоняем своими плечамивозникающее меж нами —как ладонями пламя хранят.Если правда, душа в каждой клеточке,свои форточки отвори.В моих порахстрижами заплещутсядуши пойманные твои!Всё становится тайное явным.Неужели под свистопад,разомкнёмся немым изваяньем —как раковины не гудят?А пока нажимай, заваруха,на скорлупы упругие спин!Это нас прижимает друг к другу.Спим.1965* * *Матери сиротеют.Дети их покидают.Ты мой ребёнок,мама,брошенный мой ребёнок.1965БАЛЛАДА-ЯБЛОНЯВ. Катаеву
Говорила биолог, молодая и зяблая:«Это лётчик Володяцеловал меня в яблонях.И, прервав поцелуй, просветлев из зрачков,он на яблоню выплеснулсвою чистуюкровь!»Яблоня ахнула, —это был первый стон яблони,по ней пробежала дрожьнегодования и восторга,была пора завязей,когда чудо зарождениявысвобождаясь из тычинок,пестиков, ресниц,разминается в воздухе.Дальше ничего не помню.Ах, зачем ты, любимый, меня пожалел?Телу яблоневу от тебя тяжелеть.Как ревную я к стонущему стволу!Ночью нож занесу. Но бессильно стою —На меня, точно фары из гаража,мчатсяяблоневые глаза!Их девятнадцать.Они по три в ряд на стволе,как ленточные окна.Они раздвигают кожу, как дупла.Другие восемь узко растут из листьев.В них ненависть, боль, недоумение —что? что?что свершается под корой?кожу жжёт тебе известь?кружит тебя кровь?Дёгтем, дёгтем тебя мазать бы, а не известью,дурочка древесная. Сунулась. Стояла бы себе каксоседки в белых передниках. Ишь…Так сидит старшеклассница меж подружек, бледна.Чем полна большеглазо – не расскажет она.Похудевшая тайна. Что же произошло?Пахнут ночи миндально.Невозможно светло.Или тигр-людоед так тоскует, багров.Нас зовёт к невозможнейшему любовь!А бывает, проснёшься – в тебе звездопад,тополиные мысли, и листья шумят.По генетикеу меня четвёрка была.Люди – это память наследственности.В нас, как муравьи в банке,напиханно шевелятся тысячелетия,у меня в пятке щекочет Людовик ХIV.Но это?… Чтобы память нервов мешаласьс хлорофиллами?Или это биочудо? Где живут био-деревья?Как женщины пахнут яблоком!..…А 30-го ей стало невмоготу.Ночью сбросила кожу, открыв наготу,врыта в почву по пояс,смертельно орёти зовётудаляющийся самолёт.1965* * *Ты пролётом в моих городах,ты пролётомв моих комнатах, баснях про Лондони осенних черновиках,я люблю тебя, мой махаон,оробевшее чудо бровастое.«Приготовьте билетики». Баста.Маханём!Мало времени, чтоб мельтешить.Перелётны, стонем пронзительно.Я пролётом в тебе,моя жизнь!Мы транзитны.Дай тепла тебе львовский октябрь,дай погоды,прикорни мне щекой на погоны,беззащитною, как у котят.Мы мгновенны? Мы после поймём,Если в жизни есть вечное что-то —это наше мгновенье вдвоём.Остальное – пролётом!1965ЗОB ОЗЕРАПамяти жертв фашизма
Певзнер 1903, Сергеев 1934,
Лебедев 1916, Бирман 1938,
Бирман 1941, Дробот 1907…
Наши кеды как приморозило.Тишина.Гетто в озере. Гетто в озере.Три гектара живого дна.Гражданин в пиджачке гороховомзазывает на славный клёв,только кровьна крючке его крохотном,кровь!«Не могу, – говорит Володька, —а по рылу – могу, —это вроде какне укладывается в мозгу!Я живою водой умоюсь,может, чью-то жизнь расплещу.Может, Машеньку или Мойшуя размазываю по лицу.Ты не трожь воды плоскодонкой,уважаемый инвалид,ты пощупай её ладонью —болит!Может, так же не чьи-то давние,а ладони моей жены,плечи, волосы, ожиданиебудут кем-то растворены?А базарами колоссальнымибарабанит жабрами в жестьто, что было теплом, глазами,на колени любило сесть…»– Не могу, – говорит Володька, —лишь зажмурюсь —в чугунных ночах,точно рыбы на сковородках,пляшут женщины и кричат!Третью ночь как Костров пьёт.И ночами зовёт с обрыва.И к немуявляетсярыба —чудо-юдо озёрных вод!«Рыба,летучая рыба, с гневным лицом мадонны,с плавниками белыми, как свистят паровозы,рыба,Рива тебя звали,золотая Рива,Ривка, либо как-нибудь ещё,с обрывкомколючей проволоки или рыболовным крючкомв верхней губе, рыба,рыба боли и печали,прости меня, прокляни, но что-нибудь ответь…»Ничего не отвечает рыба.Тихо.Озеро приграничное.Три сосны.Изумлённейшее хранилищежизни, облака, вышины.Бирман 1941,Румер 1902,Бойко, оба 1933.1965АХИЛЛЕСОBО СЕРДЦЕВ дни, неслыханно болевые,быть без сердца – мечта.Чемпионы лупили навылет —ни черта!Продырявленный, точно решёта,утишаю ажиотаж:«Поглазейте в меня, как в решётку, —так шикарен пейзаж!»Но неужто узнает ружьё,где,привязано нитью болезненной,бьёшься ты в миллиметре от лезвия,ахиллесовосердцемоё?!Осторожнее, милая, тише…Нашумело меняя места,я ношусь по России —как птицаотвлекает огонь от гнезда.Всё болишь? Ночами пошаливаешь?Ну и плюс!Не касайтесь рукою шершавою —я от судороги валюсь!Невозможно расправиться с нами.Невозможнее – выносить.Но ещё невозможней —вдруг снайперсрежетнить!1965ФРАГМЕНТЫ ИЗ ПОЭМЫ1«Милая, только выживи, вызволись из озноба,если возможно – выживи, ежели невозможно —выживи,тут бы чудо! – лишь неотложку вызвали…выживи!..как я хамил тебе, милая, не покупал миндалю,милая, если только —шагу не отступлю…Если только…»2«Милый, прости меня, так послучалось,просто сегоднявсё безысходное – безысходней,наипечальнейшее – печальней.Я поняла – неминуема крышкав этом колодце,где любят – не слишком,крикнешь – не слышно,ни одна сволочь не отзовётся!Всё окружается сеткой железной.Милый, ты рядом. Нет, не пускает.Сердце обрежешь, но не пролезешь.Сетка узка мне.Ты невиновен, любимый, пожалуй.Невиноватые – виноватей.Бьёмся об сетку немилых кроватей.Ну хоть пожара бы!Я понимаю, это не метод.Непоправимое непоправимо.Но неужели, чтобы заметили, —надо, чтоб голову раскроило?!Меня не ищи. Ты узнаешь от матери,что я уехала в Алма-Ату.Со следующей женщиной будь повнимательней.Не проморгай её, женщину ту…»3Открылись раны —не остановишь, —но сокровеннооткрылось что-то,свежо и ноюще,страшней, чем вены.Уходят чувства,мужья уходят,их не удержишь,уходит чудо,как в почву воды,была – и где же?Мы, как сосуды,налиты синим,зелёным, карим,друг в друга сутью,что в нас носили,перетекаем.Ты станешь синей,я стану карим,а мы с тобоюнепрерываемо переливаемыиз нас – в другое.В какие ночи,какие виды,чьих астрономищ?Не остановишь —остановите! —не остановишь.Текут дороги,как тесто, город,дома текучи,и чьи-то ушитекут, как хобот.А дальше – хуже!А дальше…Всё течёт. Всё изменяется.Одно переходит в другое.Квадраты расползаются в эллипсы.Никелированные спинки кроватейтекут, как разварившиеся макароны.Решётки тюрем свисают,как кренделя или аксельбанты.Генри Мур,краснощёкий английский ваятель,носился по биллиардному сукнусвоих подстриженных газонов.Как шары, блистали скульптуры,но они то расплывались, как флюс,то принималиизящные очертания тазобедренныхсуставов.«Остановитесь! – вопил Мур. – Выпрекрасны!..»Не останавливались.По улицам проплыла стайка улыбок.На мировой арене, обнявшись, пыхтели два борца.Чёрный и красный.Их груди слиплись. Они стояли, походя сбокуна плоскогубцы, поставленные на попа.Но – о ужас!На красной спине угрожающе проступиличёрные пятна.Просачивание началось.Изловчившись, красный крутил ухосоперникаи сам выл от боли —это было его собственное ухо.Оно перетекло к противнику.Мцхетский замоксползалпо морщинистой коже плоскогорья,как мутная слезаобиды за человечество.Букашкина выпустили.Он вернулся было в бухгалтерию,но не смог её обнаружить,она, реорганизуясь, принимала новые формы.Дома он не нашёл спичек.Спустился ниже этажом.Одолжить.В чужой постели колыхалась мадамБукашкина.«Ты как здесь?»«Сама не знаю – наверно, протеклачерез потолок».Вероятно, это было правдой.Потому что на её разомлевшей коже,как на разогревшемся асфальте,отпечаталась чья-то пятерня с перстнем.И почему-то ступня.Радуга,зацепившись за два каких-то гвоздя в небе,лучезарно провисала,как ванты Крымского моста.Вождь племени Игого-жо искал новые формыперехода от коммунизма к капитализму.Всё текло вниз, к одному уровню,уровню моря.Обезумевший скульптор носился,лепил,придавая предметам одному ему понятныеидеальные очертания,но едва вещи освобождались от его пальцев,как они возвращались к прежним формам,подобно тому, как расправляютсягрелкиили резиновые шарики клизмы.Лифт стоял вертикально над половодьем,как фермапо колено в воде.«Вверх – вниз!»Он вздымался, как помпа насоса.«Вверх – вниз!»Он перекачивал кровь планеты.«Прячьте спички в местах, недоступных детям».Но места переместились и стали доступными.«Вверх – вниз!»Фразы бессильны. Словаслиплисьводнуфразу.Согласные растворились.Остались одни гласные.«Оаыу аоии оааоиаые!..»Это уже кричу я.Меня будят.Суют под мышку ледянойградусник.Я с ужасом гляжу на потолок.Он квадратный.P. S.Мне снится сон. Я погружённа дно огромной шахты лифта.Дамоклово,неумолимомне на затылокмчитсяон!Вокруг кабины бьётся свет,как из квадратного затменья,чужие смех и оживленье…Нет,я узнаю ваш гул участливый,герои моего пера,Букашкин, банщица с ушатом,пенсионер Нравоучатов,ах, милые, etc.,я создал вас, я вас тиранил,к дурацким вынуждал тирадам,благодарящая роднянесётся лифтомна меня,я в клетке бьюсь, мой голос пуст,проносится в мозгу истошном,что я, и правда, бед источник,пусть!..Но в миг, когда меня сомнёт,мне хорошо непостижимо,что ты сегодня не со мной.И тем оставлена для жизни.1965* * *Прости меня, что говорю при всех.Одновременно открывают атом.И гениальность стала плагиатом.Твоё лицо ограблено, как сейф.Ты с ужасом впиваешься в экраны —украли!Другая примеряет, хохоча,твои глаза и стрижку по плеча.(Живёшь – бежишь под шёпот во дворе:«Ишь, баба – как Симона Синьоре».)Соперницы! Одно лицо на двух.И я глазел, болельщик и лопух,как через страны,будто в волейбол,летит к другой лицо твоё и боль!Подранком, оторвавшимся от стаи,ты тянешься в актёрские пристанища,ночами перед зеркалом сидишь,как кошка, выжидающая мышь.Гулянками сбиваешь красоту,как с самолёта пламя на лету,горячим полотенцем трёшь со зла,но маска, как проклятье, приросла.Кто знал, чем это кончится? Прости.А вдруг бы удалось тебя спасти!Не тот мужчина сны твои стерёг.Он красоты твоей не уберёг.Не те постели застилали нам.Мы передоверялись двойникам,наинепоправимо непросты…Люблю тебя. За это и прости.Прости за черноту вокруг зрачков,как будто ямы выдранных садов, —прости! —когда безумная почтиты бросилась из жизни болевойна камниненавистнойголовой!..Прости меня. А впрочем, не жалей.Вот я живу. И это тяжелей.…Больничные палаты из дюраля.Ты выздоравливаешь.А где-то бабаза морем орёт —ей жгут лицо, глаза твои и рот.1965МОНОЛОГ БИОЛОГАРастут распадыиз чувств влекущих.Вчера мы спаривалилягушек.На чёрном пластикеизумрудносжимались праздничнодва чутких чуда.Ввожу пинцеты,вонжу кусачки —сожмётся крепчестрасть лягушачья.Как будто пыткиизбытком страстипреображаютсяв источник счастья.Но кульминантасломилась к спаду —чтоб вы распались,так мало надо.Мои кусачкитеперь источниких угасанияи мук истошных.Что раньше радовало,сближало,теперь их ранити обижает.Затосковали.Как сфинксы – варвары —ушли в скафандры,вращая фарами.Закаты мира.Века. Народы.Лягухи милые,мои уроды.1966САН-ФРАНЦИСКО – КОЛОМЕНСКОЕ…Сан-Франциско – это Коломенское.Это свет посреди холма.Высота, как глоток колодезный,холодна.Я люблю тебя, Сан-Франциско;испаряются надо мнойперепончатые фронтисписы,переполненные высотой.Вечерами кубы парившиенаполняются голубым,как просвечивающие курильщикитянут красный тревожный дым.Это вырезанное из небаи приколотое к мостамугрызение за изменумоим юношеским мечтам.Моя юность архитектурная,прикурю об огни твои,сжавши губы на высшем уровне,побледневшие от любви.Как обувка возле отеля,лимузины столпились в ряд,будто ангелы отлетели,лишь галоши от них стоят.Мы – не ангелы. Чёрт акцизныйшлёпнул визу – и хоть бы хны…Ты вздохни по мне, Сан-Франциско.Ты, Коломенское,вздохни…1966ПОРТРЕТ ПЛИСЕЦКОЙВ её имени слышится плеск аплодисментов.Она рифмуется с плакучими лиственницами,с персидской сиренью,Елисейскими полями, с Пришествием.Есть полюса географические, температурные,магнитные.Плисецкая – полюс магии.Она ввинчивает зал в неистовую воронкусвоих тридцати двух фуэте,своего темперамента, ворожит,закручивает: не отпускает.Есть балерины тишины, балерины-снежины —они тают. Эта же какая-то адская искра.Она гибнет – полпланеты спалит!Даже тишина её – бешеная, орущая тишинаожидания, активно напряжённая тишинамежду молнией и громовым ударом.Плисецкая – Цветаева балета.Её ритм крут, взрывен.* * *Жила-была девочка – Майя ли, Марина ли —не в этом суть.Диковатость её с детства была пугливаи уже пугала. Проглядывалась силапредопределённости её. Её кормят маннойкашей, молочной лапшой, до болизатягивают в косички, втискивают первыебуквы в косые клетки; серебряная монетка,которой она играет, блеснув рёбрышком,закатывается под пыльное брюхо буфета.А её уже мучит дар её – неясный самойсебе, но нешуточный.«Что же мне делать, певцу и первенцу,В мире, где наичернейший – сер!Где вдохновенье хранят, как в термосе!С этой безмерностью в мире мер?!»* * *Мне кажется, декорации «Раймонды»,этот душный, паточный реквизит,тяжеловесность постановки кого хочешьразъярит. Так одиноко отчаян её танец.Изумление гения среди ординарности —это ключ к каждой её партии.Крутая кровь закручивает её. Этоне обычная эоловая фея —«Другие – с очами и с личиком светлым,А я-то ночами беседую с ветром.Не с тем – италийскимЗефиром младым, —С хорошим, с широким,Российским, сквозным!»Впервые в балерине прорвалось нечто —не салонно-жеманное, а бабье, нутрянойвопль.В «Кармен» она впервые ступилана полную ступню.Не на цыпочках пуантов, а сильно,плотски, человечьи.«Полон стакан. Пуст стакан.Гомон гитарный, луна и грязь.Вправо и влево качнулся стан…Князем – цыган. Цыганом – князь!»Ей не хватает огня в этом половинчатоммире.«Жить приучил в самом огне,Сам бросил в степь заледенелую!Вот что ты, милый, сделал мне!Мой милый, что тебе – я сделала?»Так любит она.В ней нет полумер, шепотка, компромиссов.Лукав её ответ зарубежной корреспондентке.– Что вы ненавидите больше всего?– Лапшу!И здесь не только зарёванная обида детства.Как у художника, у неё всё нешуточное.Ну да, конечно, самое отвратное —это лапша,это символ стандартности,разваренной бесхребетности, пошлости,склонённости, антидуховности.Не о «лапше» ли говорит она в своихзаписках:«Люди должны отстаивать своиубеждения……только силой своего духовного “я».Не уважает лапшу Майя Плисецкая!Она мастер.«Я знаю, что Венера – дело рук,ремесленник, – я знаю ремесло!»* * *Балет рифмуется с полётом.Есть сверхзвуковые полёты.Взбешённая энергия мастера – преодолениерамок тела, когда мускульное движениепереходит в духовное.Кто-то договорился до излишнего«техницизма»Плисецкой,до ухода её в «форму».Формалисты – те, кто не владеетформой. Поэтому форма так заботит их,вызывает зависть в другом. Вечные зубрилы,они пыхтят над единственной рифмишкойсвоей, потеют в своих двенадцати фуэте.Плисецкая, как и поэт, щедра, перенасыщенамастерством. Она не раб формы.«Я не принадлежу к тем людям, которыевидят за густыми лаврами успеха девяностопять процентов труда и пять процентовталанта».Это полемично.Я знал одного стихотворца, который бралсяза пять человеко-лет обучить любогостать поэтом.А за десять человеко-лет – Пушкин?Себя он не обучил.* * *Мы забыли слова «дар», «гениальность»,«озарение». Без них искусство – нуль.Как показали опыты Колмогорова,не программируется искусство, не выводятсядва чувства поэзии. Талантыне выращиваются квадратно-гнездовымспособом. Они рождаются. Они – национальныебогатства, как залежи радия, сентябрьв Сигулде или целебный источник.Такое чудо, национальное богатство —линия Плисецкой.Искусство – всегда преодоление барьеров.Человек хочет выразить себя иначе,чем предопределено природой.Почему люди рвутся в стратосферу? Что,дел на земле мало?Преодолевается барьер тяготения. Этоестественное преодоление естества.Духовный путь человека – выработка,рождение нового органа чувств, повторяю,чувства чуда. Это называется искусством.Начало его в преодолении извечного способавыражения.Все ходят вертикально, но нет, человекстремится к горизонтальному полёту.Зал стонет, когда летит тридцатиградусныйторс… Стравинский режет глазцветастостью. Скрябин пробовал цвета на слух.Рихтер, как слепец, зажмурясь и втягиваяноздрями, нащупывает цвет клавишами.Ухо становится органом зрения. Живописьищет трёхмерность и движение на статичномхолсте.Танец – не только преодоление тяжести.Балет – преодоление барьера звука.Язык – орган звука? Голос? Да нет же;это поют руки и плечи, щебечут пальцы,сообщая нечто высочайше важное,для чего звук груб.Кожа мыслит и обретает выражение.Песня без слов? Музыка без звуков.В «Ромео» есть мгновение,когда произнесённая тишина, отомкнувшисьот губ юноши, плывёт, как воздушный шар,невидимая, но осязаемая,к пальцам Джульетты. Та принимает этотматериализовавшийся звук, как вазу,в ладони, ощупывает пальцами.Звук, воспринимаемый осязанием! В этомбалет адекватен любви.Когда разговаривают предплечья, думаютголени, ладони автономно сообщают другдругу что-то без посредников.Государство звука оккупировано движением.Мы видим звук. Звук – линия.Сообщение – фигура.* * *Параллель с Цветаевой неслучайна.Как чувствует Плисецкая стихи!Помню её в чёрном на кушетке,как бы оттолкнувшуюся от слушателей.Она сидит вполоборота, склонившись, какцарскосельский изгиб с кувшином. Глаза еёвыключены. Она слушает шеей. Модильянистойсвоей шеей, линией позвоночника, кожейслушает. Серьги дрожат, как дрожат ноздри.Она любит Тулуз-Лотрека.Летний настрой и отдых дают ейбиблейские сбросы Севана и Армении,костёр, шашлычный дымок.Припорхнула к ней как-то посланницаэлегантного журнала узнать о рационепримы.Ах, эти эфирные эльфы, эфемерные сильфидывсех эпох! «Мой пеньюар состоит изодной капли шанели». «Обед балерины —лепесток розы…»Ответ Плисецкой громоподобен и гомеричен.Так отвечают художники и олимпийцы.«Сижу не жрамши!»Мощь под стать Маяковскому.Какая издевательская полемичность.* * *Я познакомился с ней в доме Лили Брик, где всёговорит о Маяковском. На стенах ухмылялсяв квадратах автопортрет Маяковского.Женщина в сером всплескивала руками.Она говорила о руках в балете.Пересказывать не буду. Руки металисьи плескались под потолком, одни руки.Ноги, торс были только вазочкой для этихобнажённо плескавшихся стеблей.В этот дом приходить опасно. Вечноекомандорское присутствие Маяковскогосплющивает ординарность. Не всякийвыдерживает такое соседство.Майя выдерживает. Она самая современнаяиз наших балерин.Это балерина ритмов ХХ века. Ей не средилебедей танцевать, а среди автомашини лебёдок! Я её вижу на фоне чистыхлиний Генри Мура и капеллы Роншан.«Гений чистой красоты» – средииздёрганного, суматошного мира.Красота очищает мир.Отсюда планетарность её славы.Париж, Лондон, Нью-Йорк выстраивалисьв очередь за красотой, за билетамина Плисецкую.Как и обычно, мир ошеломляет художник,ошеломивший свою страну.Дело не только в балете. Красота спасаетмир. Художник, создавая прекрасное,преображает мир, создавая очищающуюкрасоту. Она ошеломительно понятнана Кубе и в Париже. Её абрис схожс летящими египетскими контурами.Да и зовут её кратко, как нашу сверстницув колготках, и громоподобно, как богинюили языческую жрицу, – Майя.* * *Что делать страшной красоте,присевшей на скамью сирени?Б. ПастернакНедоказуем постулат.Пасть по-плисецки на колени,когда она в «Анне Карениной»,закутана в плиссе-гофре,в гордынь Кардена и Картье,в самоубийственном смиреньелиловым пеплом на кострепред чудищем узкоколейнымо смертном молит колесе?Художник – даже на коленях —победоноснее, чем все.Валитесь в ноги красоте.Обезоруживает гений —как безоружно карате.1966СТРОКИ РОБЕРТУ ЛОУЭЛЛУМирпраху твоему,прозревший президент!Я многое пойму,до ночи просидев.Кепчоночку снимус усталого виска.Мир, говорю, всему,чем жизнь ни высока…Мир храпу твоему,Великий Океан.Мир – пахарю в Клину.Мир,сан-францисский храм,чьи этажи, как вздох,озонны и стройны,вздохнут по мне разок,как лёгкие страны.Мирпаху твоему,ночной нью-йоркский парк,дремучий, как инстинкт,убийствами пропах,природно возлежишьмеж каменных ножищ.Что ты понатворишь?Мирпиру твоему,земная благодать,мир праву твоемуменя четвертовать.История, ты стонпророков, распинаемых крестами;они сойдут с крестов,взовьют еретиков кострами.Безумствует распад.Но – всё-таки – виват! —профессия рождатьдревней, чем убивать.Визжат мальцы рождённыеу повитух в руках,как трубки телефонныев притихшие века.Мир тебе,Гуго,миллеровский пёс,миляга.Ты не такса, ты туфля,мокасин с отставшей подошвой,который просит каши.Некто Неизвестный напялил тебяна левую ногуи шлепает по паркету.Иногда Он садится в кресло нога на ногу,и тогда ты становишься носом вверх,и всем кажется, что просишь чего-нибудьсо стола.Ах, Гуго, Гуго… Я тоже чей-то башмак.Я ощущаю Нечто, надевшее меня…Мир неизвестному,которого нет,но есть…Мир, парусник благой, —Америку открыл.Я русский мой глаголАмерике открыл.В ристалищных лесахпроголосил впервые,срываясь на верхах,трагическую музыку России.Не горло – сердце рву.Америка, ты – ритм.Мир брату моему,что путь мой повторит.Поэт собой, как в колокол,колотит в свод обид.Хоть больно, но звенит…Мой милый Роберт Лоуэлл,мир Вашему письму,печальному навзрыд.Я сутки прореву,и всё осточертит,к чему играть в кулак,(пустой или с начинкой)?Узнать, каков дурак —простой или начитанный?Глядишь в сейчас – онодавнее, чем давно,величественно, нодерьмее, чем дерьмо.Мир мраку твоему.На то ты и поэт,что, получая тьму,ты излучаешь свет.Ты хочешь мира всем.Тебе ж не настаёт.Куда в такую темь,мой бедный самолёт?Спи, милая,дышивсё дольше и ровней.Да будет мир душиизмученной твоей!Всё меньше городок,горящий на реке,как милый ремешокс часами на руке,значит, опять ты их забыла снять.Они светятся и тикают.Я отстегну их тихо-тихо,чтоб не спугнуть дыхания,заведуи положу налево, на ощупь,где должна быть тумбочка…1966НЕ ПИШЕТСЯЯ – в кризисе. Душа нема.«Ни дня без строчки», – друг мой дрочит.А у меня —ни дней, ни строчек.Поля мои лежат в глуши.Погашены мои заводы.И безработица душизияет страшною зевотой.И мой критический истецв статье напишет, что, окрысясь,в бескризиснейшей из системодин переживаю кризис.Мой друг, мой северный,мой неподкупный другхорош костюм, да не по росту,внутри всё ясно и вокруг —но не поётся.Я деградирую в любви.Дружу с оторвою трактирною.Не деградируете вы —я деградирую.Был крепок стих, как рафинад.Свистал хоккейным бомбардиром.Я разучился рифмовать.Не получается.Чужая птица издалипростонет перелётным горем.Умеют хором журавли.Но лебедь не умеет хором.О чём, мой серый, на ветруты плачешь белому Владимиру?Я этих нот не подберу.Я деградирую.Семь поэтических томовв стране выходит ежесуточно.А я друзей и городовбегу, как бешеная сука,в похолодавшие лесаи онемевшие рассветы,где деградирует веснана тайном переломе к лету…Но верю я, моя родня —две тысячи семьсот семнадцатьпоэтов нашей федерации —стихи напишут за меня.Они не знают деградации.1967ЛИBЫЛ. М.
Островная красота.Юбки в выгибом, как вилы.Лики в пятнах от костра —это ливы.Ими вылакан бальзам?Опрокинут стол у липы?Хватит глупости базлать!Это – ливы.Ландышевые стихи,и ладышки у залива,и латышские стрелки.Это? Ливы?Гармоничное «и-и»вместо тезы «или – или».И шоссе. И соловьи.Двое встали и ушли.Лишь бы их не разлучили!Лишь бы сыпался лесок.лишь бы иволгины игрыосыпали на песоксосен сдвоенные иглы!И от хвойных этих дел,точно буквы на галете,отпечатается «л»маленькое на коленке!Эти буквы солоны.А когда свистят с обрыва,это вряд ли соловьи,это – ливы.1967НА ПЛОТАХНас несёт Енисей.Как плоты над огромной и чёрной водой.Я – ничей!Я – не твой, я – не твой, я – не твой!Ненавижу провалтвоих губ, твои волосы, платье, жильё.Я плевална святое и лживое имя твоё!Ненавижу за ложьтелеграмм и открыток твоих,ненавижу, как ножпо ночам ненавидит живых.Ненавижу твой шёлк,проливные нейлоны гардин.Мне нужнее мешок, чем холстина картин!Атаманша-тихонятелефон-автоматной Москвы,Я страшон, как икона,почернел и опух от мошки.Блещет, словно сазан,голубая щека рыбака.«Нет» – слезам.«Да» – мужским, продублённым рукам.«Да» – девчатам разбойным,купающим МАЗ, как коня,«Да» – брандспойтам,сбивающим горе с меня.1967* * *Нам, как аппендицит,поудаляли стыд.Бесстыдство – наш удел.Мы попираем смерть.Ну, кто из нас краснел?Забыли, как краснеть!Сквозь ставни наших щёкне просочится свет.Но по ночам – как шов,заноет, – спасу нет!Я думаю, что Богв замену глаз и ушнам дал мембраны щёккак осязанье душ.Горит моя беда,два органа стыда —не только для бритья,не только для битья.Спускаюсь в чей-то быт,смутясь, гляжу кругом —мне гладит щёки стыдс изнанки утюгом.Как стыдно, мы молчим.Как минимум – схохмим.Мне стыдно писанин,написанных самим!Ложь в рожицах людей,хоть надевай штаны,но тыщу раз стыдней,когда премьер странызастенчиво замер в ООНперед тем – как снять ботинок.«Вот незадача, – размышлял он. – Точно помню, чтовымыл вчера ногу, но какую – левую или правую?»Далёкий ангел мой,стыжусь твоей любвиавиазаказной…Мне стыдно за твоисолёные, что льёшь.Но тыщи раз стыдней,что не отыщешь слёзна дне души моей.Смешон мужчина мнес напухшей тучей глаз.Постыднее вдвойне,что это в первый раз.И чёрный ручеёкбежит на телефонза всё, за всё, что онимел и не сберёг.За всё, за всё, за всё,что было и ушло,что сбудется ужои всё ещё – не всё…В больнице режиссёрчернеет с простынёй.Ладони распростёр.Но тыщи раз стыдней,что нам глядит в глаза,как бы чужие мы,стыдливая красахрустальнейшей страны —застенчивый укорзастенчивых лугов,застенчивая дрожьзастенчивейших рощ…Обязанность стихабыть органом стыда.1967СТРОКИПёс твой, Эпоха, я вою у сонного ЦУМа —чую Кучума!Чую кольчугусквозь чушь о «военных коммунах»,чую Кучума,чую мочуна жемчужинах луврских фаюмов —чую Кучума,пыль над ордою встаёт грибовидным самумом,люди, очнитесь от ваших возлюбленных юных,чую Кучума!Неужели астронавты завтра улетят на Марс,а послезавтра – вернутся в эпоху скотоводческогофеодализма?Неужели Шекспира заставят каяться в незнании «измов»?Неужели Стравинского поволокут по воющим улицам!Я думаю, право ли большинство?Право ли наводненье во Флоренции,круша палаццо, как орехи грецкие?Но победит Чело, а не число.Я думаю – толпа иль единица?Что длительней – столетье или миг,который Микеланджело постиг?Столетье сдохло, а мгновенье длится.Я думаю…1967ОСЕННЕЕ BСТУПЛЕНИЕРазвяжи мне язык, Муза огненных азбучищ.Время рёв испытать.Развяжи мне язык, как осенние вязы развязываешьв листопад.Развяжи мне язык – как снимают ботинок,чтоб ранимую землю осязать босиком, —так гигантское небоэпохи Батыясковородку земли,обжигаясь, берёт языком.Освежи мне язык, современная Муза.Водку из холодильника в рот наберя,напоила щекотно,морозно и узко!Вкус рябины и русского словаря.Онемевшие залы я бросал тебе под ноги вазами,оставляя заик,как у девки отчаянной,были трубы моиперевязаны.Разреши меня словом.Развяжи мне язык.Время рёва зверей. Время линьки архаров.Архаическим рёвомвзрывая кадык,не латинское «Август», а древнее «Зарев»,озари мне язык.Заревзаваленных базаров, грузовиков,зарев разрумяненных от плиты хозяек,зарев,когда чащи тяжелы и пузаты,а воздух над полем вздрагивает, как ноздри,в предвкушении перемен,когда звери воют в сладкой тревоге,зарев,когда видно от Москвы до Хабаровскаи от костров картофельной ботвы до костровБатыя,зарев, когда в левом верхнем углужемчужно-витиеватой берёзызамерла белка,алая, как заглавная буквицаИпатьевской летописи.Ах, зарев,дай мне откусить твоего запева!Заревает история.Зарев, тура по сердцу хвати.И в слезах, обернувшись над трупом Сахары;львы ревут,как шесты микрофонов,воздев вертикально с пампушкой хвосты.Зарев!Мы лесам соплеменны,в нас поют перемены.Что-то в нас назревает.Человек заревает.Паутинки летят. Так линяет пространство.Тянет за реку.Чтобы голос обресть – надо крупно расстаться,зарев,зарев – значит «прощай!», зарев – значит«да здравствует завтра!»Как горящая пакля, на сучках клочья волчьи и пёсьи.Звери платят ясак за провидческий рык.Шкурой платят за песню.Развяжи мне язык.Я одет поверх курткив квартиру с коридорами-рукавами,где из почтового ящика,как платок из кармана,газета торчит,сверху дом, как боярская шубакаменными мехами —развяжи мне язык.Ах, моё ремесло – самобытное? Нет, самопытное!Обиваясь о стены, во сне, наяву,ты пытай меня, Время, пока тебе слово не выдам.Дай мне дыбу любую. Пока не взреву.Зарев новых словес. Зарев зрелых предчувствий,революций и рас.Зарев первой печурки,красным бликом змеясь…Запах снега пречистый,изменяющий нас.* * *Человечьи кричит на шоссебелка, крашенная, как в Вятке, —алюминиевая уже,только алые уши и лапки.1967ДИАЛОГ– Итак,в прошедшем поэт, в настоящем просящий суда,свидетель себя и мира в шестидесятые года?– Да!– Клянётесь ответствовать правду в ответ?– Да.– Живя на огромной, счастливейшей из планет,песчиночке моего решета…– Да.– …вы производили свой эксперимент?– Да.– Любили вы петь и считали, что музыка – ваша звезда?– Да.– Имели вы слух или голос и знали хотя бы предмет?– Нет.– Вы знали ли женщину с узкою трубочкой рта?И дом с фонарём отражался в пруду, как бубновый валет?– Нет.– Всё виски просила без соды и льда?– Нет, нет, нет!– Вы жизнь ей вручили. Где ж женщина та?– Нет.– Вы всё испытали – монаршая милость, политика, деньги,нужда,всё только бы песни увидели свет,дешёвую славу с такою доплатою вслед?– Да.И всё ж, мой отличник, познания ваши на «2»?– Да.– Хотели пустыни – а шли в города,смирили ль гордыню, став модой газет?– Нет.– Вы были ль у цели, когда стадионы ревели вам: «Дай»!– Нет.– В стишках всё – вопросы, в них только и есть что вреда,производительность труда падает, читая сей бред?– Да.– И всё же вы верите в некий просвет?– Да.– Ну, мальчики, может, ну, девочки, может…Но сникнут под ношею лет.Друзья же подались в искусство «дада»?– Кто – да.– Всё – белиберда,в вас нет смысла, поэт!– Да, если нет.– Вы дали ли счастье той женщине, длякоторой трудились, чей образ воспет?– Да,то есть нет.– Глухарь стихотворный, напяливший джинсы,поёшь, наступая на горло собственной жизни?Вернёшься домой – дома стонет беда?– Да.– Хотел ли свободы Парижский Конвент?Преступностью ль стала его правота?– Да.– На вашей земле холода, холода,такие пространства, хоть крикни – всё сходит на нет?…– Да.– Вы лбом прошибали из тьмы ворота,а за воротами – опять темнота?– Да.– Не надо, не надо, не надо, не надо, не надо,случится беда,вам жаль ваше тело, ну ладно.Но маму, но тайну оставшихся лет?– Да.– Да?– Нет.– Нет.– Итак, продолжаете эксперимент? Айда!Обрыдла мне исповедь,вы – сумасшедший, лжеидол, балда, паразит!Идёте витийствовать? зло поразить? иль простить?Так в чём же истина? В «да» или в «нет»?– С п р о с и т ь.В ответы не втиснутысудьбы и слёзы.В вопросе и истина.Поэты – вопросы.1967МОРСКАЯ ПЕСЕНКАЯ в географии слабак,но, как на заповедь,ориентируюсь на знак —востоко-запад.Ведь тот же огненный желток,что скрылся за борт,он одному сейчас – Восток,другому – Запад.Ты целовался до утра.А кто-то запил.Тебе – пришла, ему – ушла.Востоко-запад.Опять Букашкину везёт.Растёт идейно.Не понимает, что тот взлёт —его паденье.А ты, художник, сам себеВостоко-запад.Крути орбиты в серебре,чтоб мир не зябнул.Пускай судачат про твоипаденья-взлёты —нерукотворное твори,жми обороты.Страшись, художник, подлипали страхов ложных.Работай. Ты их всех хлебалбольшою ложкой.Солнце за морскую линиюудаляется, дурачась,своей нижней половиноювылезая в Гондурасах.1967БАР «РЫБАРСКА ХИЖА»Божидару Божилову
Серебряных несербских рыбинрубаем хищно.Наш пир тревожен. Сижу, не рыпаюсьв «Рыбарске хиже».Ах, Божидар, антенна Божья,мы – самоеды.Мы оба тощи. Мы рыбы тоже.Нам тошно это.На нас – тельняшки, меридианы —жгут, как верёвки.Фигуры наши – как Модильяни —для сковородки.Кто по-немецки, кто по-румынски…Мы ж – ультразвуки.Кругом отважно чужие мыслии ультращуки.Кто нас услышит? Поймёт? Ответит?Нас, рыб поющих?У времени изящны сетии толсты уши.Нас любят жёны,в чулках узорных,они – русалки.Ах, сколько сетокв рыбачьих зонахмы прокусали!В банкетах пресныхнас хвалят гости,мы нежно кротки.Но наши песнивонзятся костьюв чужие глотки!1967ДРЕBНИЕ СТРОКИР. Щедрину
В воротничке я —как рассыльныйв кругу кривляк.Но по ночам я —пёс Россиио двух крылах.С обрывком галстука на вые,и дыбом шерсть.И дыбом крылья огневые.Врагов не счесть…А ты меня шерстишь и любишь,когда ж грустишь, —выплакиваешь мне, что людямне сообщишь.В мурло уткнёшься меховоев репьях, в шипах…И слёзы общею звездоюв шерсти шипят.И неминуемо минуемтвою бедув неименуемо немуюминуту ту.А утром я свищу насильно,но мой язык —что слёзы слизывал России,чей светел лик.1967НАПОИЛИНапоили.Первый раз ты так пьяна,на пари ли?Виновата ли весна?Пахнет ночью из окнаи полынью.Пол – отвесный, как стена…Напоили.Меж партнёров и мадамсинеглазобродит ангел вдрабадан,семиклашка.Её мутит. Как ей быть?Хочет взрослою побыть.Кто-то вытащит ей тазиз переднейи наяривает джазкак посредник:«Всё на свете в первый раз,не сейчас —так через час,интересней в первый раз,чем в последний…»Но чьи усталые глазастоят в углу,как образа?И не флиртуют, не манят —они отчаяньем кричат.Что им мерещится в фигуркемежду танцующих фигур?И, как помада на окурках,на смятых пальцахманикюр.1967ТОСКАЗагляжусь ли на поезд с осенних откосов,забреду ли в вечернюю деревушку —будто душу высасывают насосом,будто тянет вытяжка или вьюшка,будто что-то случилось или случится —ниже горла высасывает ключицы.Или ноет какая вина запущенная?Или женщину мучил – и вот наказанье?Сложишь песню – отпустит,а дальше – пуще.Показали дорогу, да путь заказали.Точно тайный горб на груди таскаю —тоска такая!Я забыл, какие у тебя волосы,я забыл, какое твоё дыханье,подари мне прощенье,коли виновен,а простивши – опять одари виною…1967СНЕГ B ОКТЯБРЕПадает по железус небом напополамснежное сожалениепо лесу и по нам.В красные можжевелины —снежное сожаление,ветви отяжелелыесветлого сожаления!Это сейчас растаетв наших речах с тобой,только потом настанеттвёрдой, как наст, тоской.И, оседая, шевелится,будто снега из детств,свежее сожалениемилых твоих одежд.Спи, моё день-рождение,яблоко закусав.Как мы теперь раздельнобудем в красных лесах?!Ах, как звенит вслед летуброшенный твой снежок,будто велосипедныйкруглый литой звонок!1967* * *Слоняюсь под Новосибирском,где на дорожке к пустырюприжата камушком записка:«Прохожий, я тебя люблю!»Сентиментальность озорницы,над вами прыснувшей в углу?Иль просто надо объясниться?«Прохожий, я тебя люблю!»Записка, я тебя люблю!Опушка – я тебя люблю!Зверюга – я тебя люблю!Разлука – я тебя люблю!Детсад – как семь шаров воздушных,на шейках-ниточках держась.Куда вас унесёт и сдует?Не знаю, но страшусь за вас.Как сердце жмёт, когда над осенью,хоть никогда не быть мне с ней,уносит лодкой восьмивёсельнойв затылок ниточку гусей!Прощающим благодареньемпройдёт деревня на плаву.Что мне плакучая деревня?Деревня, я тебя люблю!И, как ремень с латунной пряжкой,на бражном, как античный бог,на нежном мерине дремавшемприсох осиновый листок.Коняга, я тебя люблю!Мне конюх молвит мирозданьем:«Поэт? Люблю. Пойдём – раздавим…»Он сам, как осень, во хмелю,Над пнём склонилась паутина,в хрустальном зеркале хранятончайшим срезом волосинымвсе годовые кольца пня.Будь с встречным чудом осторожней…Я встречным «здравствуй» говорю.Несёшь мне гибель, почтальонша?Прохожая, тебя люблю!Прохожая моя планета!За сумасшедшие пути,проколотые, как билеты,поэты с дырочкой в груди.И как цена боёв и риска,чек, ярлычочек на клею,к Земле приклеена записка:«Прохожий, я тебя люблю!»1967BРЕМЯ НА РЕМОНТЕКак архангельша времённа часах над Воронцовскойбаба вывела: «Ремонт»,и спустилась за перцовкой.Верьте тёте Моте —Время на ремонте.Время на ремонте.Медлят сбросить кроныпросеки лимонныев сладостной дремоте.Фильмы поджеймсбондили.В твисте и нервозностиженщины – вне возраста.Время на ремонте.Снова клёши в моде.Новости тиражные —как позавчерашние.Так же тягомотны.В Кимрах именины.Модницы в чулках,в самых смелых мини —только в чёлочках.Мама на «Раймонде».Время на ремонте.Реставрационщикпотрошит да Винчи.«Лермонтов» в ремонте.Гаечки там подвинчивают.«Я полагаю, что пара вертолётовзначительно изменила бы ход Аустерлицкого сражения.Полагаю также, что наступил моментпроизвестидевальвацию минуты.Одна старая мин. равняется 1,4 новой. Тогда,соответственно, количество часов в суткахувеличится, возрастёт производительностьтруда, а в оставшееся время мы сможем петь…»Время остановилось.Время 00 – как надпись на дверях.Прекрасное мгновенье,не слишком ли тыподзатянулось?Которые всё едят и едят,вся жизнь которых – как затянувшийсяобеденный перерыв,которые едят в счёт 1995 года,вам говорю я:«Вы временны».Конторские и конвейерные,чья жизнь – изнурительныйпроизводственный ритм,вам говорю я:«Временно это».Которая шьёт-шьёт, а нитка всё не кончается,которые замерли в 30 м от финишасо скоростью 270 км/никогда,вам говорю я:«Увы, и вы временны…»«До – До – До – До – До – До – До – До» —он уже продолбил клавишу,так что клавиша стала похожа на домино«пусто-один» —Прекрасное мгновенье,не слишком ли ты подзатянулось?Помогите Времясдвинуть с мёртвой точки.Гайки, Канты, лемехи,все – второисточники.На семи рубинахциферблат Истории —на живых, любимых,ломкие которые.Может, рядом, около,у подружки ветренойчто-то больно ёкнуло,а на ней всё вертится.Обнажайте заживоу себя предсердие,дайте пересаживать.В этом и бессмертие.Ты прощай мой щебет,сжавшийся заложник,неизвестность щемит —вдруг и ты заглохнешь?Неизвестность вечная —вдруг не разожмётся?Если человечное —значит, приживётся.И колёса мощныевремя навернёт.Временных ремонтщиковвышвырнет в ремонт!1967* * *Сколько свинцового яда влито,сколько чугунных лжей…Моё лицо никак не выжметштангуушей…1968ЯЛТИНСКАЯ КРИМИНАЛИСТИЧЕСКАЯ ЛАБОРАТОРИЯСашка Марков, ты – король лаборатории.Шишка сыска, стихотворец и дитя.Пред тобою все оторвы припортовыеобожающе снижают скоростя.Кабинет криминалистики – как перечень.Сашка Марков, будь Вергилием, веди!Обвиняемые или потерпевшие,стонут вещи с отпечатками беды.Чья вина позапекалась на напильнике?Группа крови. Заспиртованный урод.Заявление: «Раскаявшись, насильникана поруки потерпевшая берёт».И, глядя на эту космографию,точно дети нос приплюснувши во мрак,под стеклом стола четыре фотографии —ах, Марина, Маяковский, Пастернак…Ах, поэты, с беззаветностью отдавшиесяситуациям, эпохам, временам, —обвиняемые или пострадавшие,с беспощадностью прощающие нам!Экспертиза, называемая славою,в наше время для познанья нет преград.Знают правые, что левые творят,но не ведают, где левые, где правые…И, глядя в меня глазами потеплевшими,инстинктивно проклинаемое мной,обвиняемое или потерпевшее,воет Время над моею головой!Победители, прикованные к пленным.Невменяемой эпохи лабиринт.Просветление на грани преступления.Боже правый, Саша Марков, разберись…1968РОЩАНе трожь человека, деревце,костра в нём не разводи.И так в нём такое делается —боже не приведи!Не бей человека, птица,ещё не открыт отстрел,Круги твои —ниже,тише.Неведомое – острей.Неопытен друг двуногий.Вы, белка и колонок,снимите силки с дороги,чтоб душу не наколол.Не браконьерствуй, прошлое.Он в этом не виноват.Не надо, вольная рощица,к домам его ревновать.Такая стоишь тенистая,с начёсами до бровей, —травили его, освистывали,ты-то хоть не убей!Отдай ему в воскресениевсе ягоды и грибы,пожалуй ему спасение,спасением погуби.1968НЬЮ-ЙОРКСКИЕ ЗНАЧКИБлещут бляхи, бляхи, бляхи,возглашая матом благим:«Люди – предки обезьян»,«Губернатор – лесбиян»,«Непечатное – в печать!»,«Запретите запрещать!»«Бог живёт на улице Пастера, 18. Вход со двора».Обожаю Гринич Вилиджв саркастических значках.Это кто мохнатый вылез,как мошна в ночных очках?Это Ален, Ален, Ален!Над смертельным карнавалом,Ален, выскочи в исподнем!Бог – ирония сегодня.Как библейский афоризмгениальное: «Вались!».Хулиганы? Хулиганы.Лучше сунуть пальцы в рот,чем закиснуть куликамибуржуазовых болот!Бляхи по местам филейным,коллективным Вифлеемомв мыле давят трепака —«мини» около пупка.Это Селма, Селма, Селмаагитирующей шельмойподмигнула и – во двор:«Мэйк лав, нот уор!»Бог – ирония сегодня.Блещут бляхи над зевотой.Тем страшнее, чем смешней,и для пули – как мишень!«Бог переехал на проспект Мира, 43. 2 звонка».И над хиппи, над потопомироническим циклопомблещет Время, как значком,округлившимся зрачком!Ах, Время,сумею ли я прочитать, что написанов твоих очах,мчащихся на меня,увеличиваясь, как фары?Успею ли оценить твою хохму?…Ах, осень в осиновых кружочках…Ах, восемьподброшенных тарелочек жонглёра,мгновенно замерших в воздухе,будто жирафа убежала,а пятна от неёостались…Удаляется жирафав бляхах, будто мухомор,на спине у ней шарахнуто:«Мэйк лав, нот уор»!1968ИЮНЬ-68Лебеди, лебеди, лебеди…К северу. К северу. К северу!..Кеннеди… Кеннеди… Кеннеди…Срезали…Может, в чужой политикене понимаю что-то?Но понимаю залитыекровью беспомощной щёки!Баловень телепубликив траурных лимузинах…Пулями, пулями, пулямибешеные полемизируют!..Помню, качал рассеянноцелой ещё головою,смахивал на Есенинападающей копною.Как у того, играла,льнула луна на брови…Думали – для рекламы,а обернулось – кровью.Незащищённость вызовалидеров и артистов,прямо из телевизоровпадающих на выстрел!Ах, как тоскуют корни,отнятые от сада,яблоней на балконена этаже тридцатом!..Яблони, яблони, яблони —к дьяволу!..Яблони небоскрёбов —разве что для надгробьев.* * *Суздальская Богоматерь,сияющая на белой стене,как кинокассиршав полукруглом овале окошечка!Дай мнебилет,куда не допускаютпосле шестнадцати…1968ДЕКАБРЬСКИЕ ПАСТБИЩА
