Тьмать

Уходят парни от невест.Невесть зачем из отчих месттри парня подались на Запад.Их кто-то выдаёт. Их цапают.41-й год. Привет!«Суд идёт! Десять лет.«Возлюбленный, когда же вернёшься?!четыре тыщи дней – как ноша,четыре тысячи ночейне побывала я ничьей,соседским детям десять лет,прошла война, тебя всё нет,четыре тыщи солнц скатилось,как ты там мучаешься, милый,живой ли ты и невредимый?предела нету для любимой —ополоумевши любя,я, Рута, выдала тебя —из тюрьм приходят иногда,из заграницы – никогда…»…Он бьёт её, с утра напившись.Свистит его костыль над пирсом.О, вопли женщины седой:«Любимый мой! Любимый мой!»1963

ДЛИНОНОГО

Это было на взморье синем —в Териоках ли? в Ориноко? —она юное имя носила —Длиноного!Выходила – походка лёгкая,а погодка такая лётная!От земли, как в стволах соки,по ногамподымаютсятоки,ноги праздничные гудят —танцевать,танцевать хотят!Ноги! Дьяволы элегантные,извели тебя хулиганствами!Ты заснёшь – ноги пляшут, пляшут,как сорвавшаяся упряжка.Пляшут даже во время сна.Ты ногами оглушена.Побледневшая, сокрушённая,Вместо водки даёшь крюшоны —Под прилавком сто дьяволяттанцевать,танцевать хотят!«Танцы-шманцы?! – сопит завмаг. —Ах, у женщины ум в ногах».Но не слушает Длиноногофилософского монолога.Как ей хочется повышатьсяна кружке инвентаризации!Ну, а ноги несут сами —к босанове несут, к самбе!Он – приезжий. Чудной, как цуцик.«Потанцуем?»Ноги, ноги, такие умные!Ну а ночи – такие лунные!Длиноного, побойся Бога,сумасшедшая Длиноного!А потом она вздрогнет: «Хватит».Как коня, колени обхватити качается обхватив,под насвистывающий мотив…Что с тобой, моя Длиноного?…Ты – далёко.1963

* * *

Э. Межелайтису

Жизнь моя кочеваястала моей планидой…Птицы кричат над Нидой.Станция кольцевания.Стонет в сетях капроновых,в облаке пуха, крикакрыльями трёхметровымиузкая журавлиха!Вспыхивает разгневаннойпленницею, царевной,чуткою и жемчужной,дышащею кольчужкой.К ней подбегут биологи!«Цаце надеть брелоки!»Бережно, не калеча,цап – и вонзят колечко.Вот она в небе плещется,послеоперационная,вольная, то есть пленная,целая, но кольцованная,над анкарами, плевнами,лунатиками в кальсонах —вольная, то есть пленная,чистая – окольцованная,жалуется над безднамиучасть её двойная:на небесах – земная,а на земле – небесная,над пацанами, ратушами,над циферблатом Цюриха,если, конечно, раньшепуля не раскольцует,как бы ты не металась,впилась браслетка змейкой,привкус того металлапесни твои изменит.С неразличимой нитью,будто бы змей ребячийбудешь кричать над Нидой,пристальной и рыбачьей.1963

* * *

Шарф мой, Париж мой,серебряный с вишней,ну, натворивший!Шарф мой – Сена волосяная,как ворсисто огней сиянье,шарф мой Булонский, туман мой мохнатый,фары шофёров дуют в Монако!Что ты пронзительно шепчешь, горячий,шарф, как транзистор, шкалою горящий?Шарф мой, Париж мой непоправимый,с шалой кровинкой?Та продавщица была сероглаза,как примеряла она первоклассно,лаковым пальчиком с отсветом улицнежно артерии сонной коснулась…В электрическом шарфе хожу,душный город на шее ношу.1963

МАРШЕ О ПЮС. ПАРИЖСКАЯ ТОЛКУЧКА ДРЕBНОСТЕЙ

1

Продай меня, Марше О Пюс,упьюсьэтой грустной барахолкой,смесью блюза с баркаролой,самоваров, люстр, свечей,воет зоопарк вещейпо умчавшимся векам —как слонихи по лесам!..Перстни, красные от ржави,чьи вы перси отражали?Как скорлупка, сброшен панцирь,чей картуш?Вещи – отпечатки пальцев,вещи – отпечатки душ,черепки лепных мустангов,храм хламья, Марше О Пюс,мусор, музыкою ставший!моя лучшая из муз!Расшатавшийся диван,куда девах своих девал?Почём века в часах песочных?Чья замша стёрлась от пощёчин?Продай меня, Марше О Пюс,архаичным становлюсь:устарел, как Робот-6,когда Робот-8 есть.

2

Печаль моя, Марше О Пюс,как плющ,вьётся плесень по кирасам,гвоздь сквозь плюш повылезал —как в скульптурной у Пикассо —железяк,железяк!Помню, он, в штанах расшитых,вещи связывал в века,глаз вращался, как подшипник,у виска,у виска!(Он – испанец, весь как рана,к нему раз пришли от Франко,он сказал: «Портрет? Могу!Пусть пришлёт свою башку»!)Я читал ему, подрагивая,эхо ухает,как хор,персонажи из подрамниковвылазят в коридор,век пещерный, век атомный,душ разрезы анатомные,вертикальны и косы,как песочные часы,снег заносит апельсины,пляж, фигурки на горах,мы – песчинки,мы печальны, как песчинки,в этих дьявольских часах…

3

Марше О Пюс, Марше О Пюс,никого не дозовусь.Пустынны вещи и страшны,как после атомной войны.Я вещь твоя, XX век,пусть скоро скажут мне: «Вы ветх»,архангел из болтов и гаекмне нежно гаркнет: «Вы архаик»,тогда, О Пюс, к себе пусти меня,приткнусь немодным пиджачком…Я архаичен, как в пустынераскопанный ракетодром.1963

МОНОЛОГ МЭРИЛИН МОНРО

Я Мэрилин, Мэрилин.Я героинясамоубийства и героина.Кому горят мои георгины?С кем телефоны заговорили?Кто в костюмерной скрипит лосиной?Невыносимо,невыносимо, что не влюбиться,невыносимо без рощ осиновых,невыносимо самоубийство,но жить гораздоневыносимей!Продажи. Рожи. Шеф ржёт, как мерин(я помню Мэрилин.Её глядели автомобили.На стометровом киноэкранев библейском небе,меж звёзд обильных,над степью с крохотными рекламамидышала Мэрилин,её любили…Изнемогают, хотят машины.Невыносимо),невыносимолицом в сиденьях, пропахших псиной!Невыносимо,когда насильно,а добровольно – невыносимей!Невыносимо прожить, не думая,невыносимее – углубиться.Где наша вера? Нас будто сдунули,существованье – самоубийство,самоубийство – бороться с дрянью,самоубийство – мириться с ними,невыносимо, когда бездарен,когда талантлив – невыносимей,мы убиваем себя карьерой,деньгами, девками загорелыми,ведь нам, актёрам,жить не с потомками,а режиссёры – одни подонки,мы наших милых в объятьях душим,но отпечатываются подушкина юных лицах, как след от шины,невыносимо,ах, мамы, мамы, зачем рождают?Ведь знала мама – меня раздавят,о, кинозвёздное оледененье,нам невозможно уединенье —в метро,в троллейбусе,в магазине«Приветик, вот вы!» – глядят разини,невыносимо, когда раздетыво всех афишах, во всех газетах,забыв,что сердце есть посерёдке,в тебя завёртывают селёдки,лицо измято,глаза разорваны(как страшно вспомнить во «Франс-Обзёрвере»свой снимок с мордой самоувереннойна обороте у мёртвой Мэрилин!).Орёт продюсер, пирог уписывая:«Вы просто дуся,ваш лоб – как бисерный!»А вам известно, чем пахнет бисер?!Самоубийством!Самоубийцы – мотоциклисты,самоубийцы спешат упиться,от вспышек блицев бледны министры —самоубийцы,самоубийцы,идёт всемирная Хиросима,невыносимо,невыносимо всё ждать, чтоб грянуло,а главное —необъяснимо невыносимо,ну, просто руки разят бензином!Невыносимо горят на синемтвои прощальные апельсины…Я баба слабая. Я разве слажу?Уж лучше – сразу!1963

* * *

Ты с тёткой живёшь. Она учит канцоны.Чихает и носит мужские кальсоны.Как мы ненавидим проклятую ведьму!..Мы дружим с овином, как с добрым медведем.Он греет нас, будто ладошки запазухой.И пасекой пахнет.А в Суздале – Пасха!А в Суздале сутолока, смех, вороньё,ты в щёки мне шепчешь про детство твоё.То сельское детство, где солнце и конии соты сияют, как будто иконы.Тот отблеск медовый на косах твоих…В России живу – меж снегов и святых!1963

BЕЛОСИПЕДЫ

В. Бокову

Лежат велосипедыв лесу, в росе.В берёзовых просветахблестит шоссе.Попадали, припаликрылом к крылу,педалями – в педали,рулём – к рулю.Да разве их разбудишь —ну хоть убей! —оцепенелых чудищв витках цепей.Большие, изумлённые,глядят с земли.Над ними – мгла зелёная,смола, шмели.В шумящем изобилииромашек, мятлежат. О них забыли.И спят, и спят.1963

НОЧЬ

Сколько звёзд!Как микробовв воздухе…1963

ОХОТА НА ЗАЙЦА

Ю. Казакову

Травят зайца. Несутся суки.Травля! Травля! Сквозь лай и гам.И оранжевые кожухиапельсинами по снегам.Травим зайца. Опохмелившись,я, завгар, лейтенант милиции,лица в валенках, в хроме лица,зять Букашкина с пацаном —газанём!«Газик», чудо индустриализации,наворачивает цепя.Трали-вали! Мы травим зайца.Только, может, травим себя?Юрка, как ты сейчас в Гренландии?Юрка, в этом что-то неладное,если в ужасе по снегамскачет кровиживой стакан!Страсть к убийству, как страсть к зачатию,ослеплённая и извечная,она нынче вопит: зайчатины!Завтра взвоет о человечине…Он лежал посреди страны,он лежал, трепыхаясь слева,словно серое сердце леса,тишины.Он лежал, синеву боковон вздымал, он дышал пока ещё,как мучительный глаз,моргающий,на печальной щеке снегов.Но внезапно, взметнувшись свечкой,он возник,и над лесом, над чёрной речкойрезанулчеловечийкрик!Звук был пронзительным и чистым, какультразвукили как крик ребёнка.Я знал, что зайцы стонут. Но чтобы так?!Это была нота жизни. Так кричат роженицы.Так кричат перелески голыеи немые досель кусты,так нам смерть прорезает голоснеизведанной чистоты.Той природе, молчально-чудной,роща, озеро ли, бревно —им позволено слушать, чувствовать,только голоса не дано.Так кричат в последний и в первый.Это жизнь, удаляясь, пела,вылетая, как из силка,в небосклоны и облака.Это длилось мгновение, мы окаменели,как в остановившемся кинокадре.Сапог бегущего завгара так и не коснулся земли.Четыре чёрные дробинки, не долетев,вонзились в воздух.Он взглянул на нас. И – или это нам показалось —над горизонтальными мышцами бегуна, надзапёкшимися шерстинками шеи блеснуло лицо.Глаза были раскосы и широко расставлены,как на фресках Феофана.Он взглянул изумлённо и разгневанно.Он парил. Как бы слился с криком.Он повис…С искажённым и светлым ликом,как у ангелов и певиц.Длинноногий лесной архангел…Плыл туман золотой к лесам.«Охмуряет», – стрелявший схаркнул.И беззвучно плакал пацан.Возвращались в ночную пору.Ветер рожу драл, как наждак.Как багровые светофоры,наши лица неслись во мрак.1963

ПОЭТ B ПАРИЖЕ

Уличному художнику

Лили Брик на мосту лежит,разутюженная машинами.Под подошвами, под резинами,как монетка, зрачок блестит!Пешеходы бросают мзду.И, как рана,Маяковский,щемяще ранний,как игральная карта в рамке,намалёван на том мосту!Каково Вам, поэт, с любимой?!Это надо ж – рвануть судьбой,чтобы ликом, как Хиросимой,отпечататься в мостовой!По груди Вашей толпы торопятся,Сена плещется под спиной.И, как божья коровка, автобусикмчит, щекочущий и смешной.Как волнение Вас охватывает!..Мост парит,ночью в поры свои асфальтовые,как сирень, впитавши Париж.Гений. Мот. Футурист с морковкой.Льнул к мостам. Был посол Земли…Никто не пришёл на Вашу выставку, Маяковский.Мы бы – пришли.Вы бы что-нибудь почитали,как фатально Вас не хватает!О, свинцовою пломбочкой-ночьюопечатанные уста.И не флейта Ваш позвоночник —алюминиевый лёт моста!Маяковский, Вы схожи с мостом.Надо временем, как гимнаст,башмаками касаетесь РОСТА,а ладонями – нас.Ваша площадь мосту подобна,как машины из-под моста —Маяковскому под ногиМаяковская Москва!Маяковским громит подонковМаяковская чистота!Вам шумят стадионов тысячи.Как Вам думается?Как дышится,Маяковский, товарищ Мост?…Мост. Париж. Ожидаем звёзд.Притаился закат внизу,полоснувши по небосводукрасным следом от самолёта,точно бритвою по лицу!1963

МУРОМСКИЙ СРУБ

Деревянный сруб,деревянный друг,пальцы свёл в кулакдеревянных рук,как и я, глядит Вселенная во мрак,подбородок положивши на кулак,предок, сруб мой, ну о чём твоя печальнад скамейкою замшелой, как пищаль?Кто наврал, что я любовь твою продалпо электроэлегантным городам?Полежим. Поразмышляем. Помолчим.Плакать – дело недостойное мужчин.Сколько раз мои печали отвелиэти пальцы деревянные твои…1963

ПЕСЕНКА ИЗ СПЕКТАКЛЯ «АНТИМИРЫ»

Стоял Январь, не то Февраль,какой-то чёртовый Зимарь.Я помню только голосокнад красным ротиком – парок,и песенку:«Летят вдаликрасивые осенебри,но если наземь упадут,их человолки загрызут…»

* * *

Б. Ахмадулиной

Нас много. Нас, может быть, четверо.Несёмся в машине, как черти.Оранжеволоса шофёрша.И куртка по локоть – для форса.Ах, Белка, лихач катастрофный,нездешняя, ангел на вид,хорош твой фарфоровый профиль,как белая лампа горит!В аду в сковородки долдоняти вышлют к воротам патруль,когда на предельном спидометреты куришь, отбросивши руль.Люблю, когда выжав педаль,хрустально, как тексты в хорале,ты скажешь: «Какая печаль!права у меня отобрали…Понимаешь, пришили превышение скоростив возбуждённом состоянии.А шла я вроде нормально…»Не порть себе, Белочка, печень.Сержант нас, конечно, мудрей,но нет твоей скорости певчейв коробке его скоростей.Обязанности поэтанестись, забыв про ОРУД,брать звуки со скоростью света,как ангелы в небе поют.За эти года световыепускай мы исчезнем, лучась,пусть некому приз получать.Мы выжали скорость впервые.Жми, Белка, божественный кореш!И пусть не собрать нам костей.Да здравствует певчая скорость,убийственнейшая из скоростей!Что нам впереди предначертано?Нас мало. Нас, может быть, четверо.Мы мчимся – а ты божество!И всё-таки нас большинство.1963

НОBЫЙ ГОД B РИМЕ

Рим гремит, как аварийныйотцепившийся вагон.А над Римом, а над РимомНовый год, Новый год!Бомбой ахают бутылкииз окон,из окон,ну, а этот забулдыгаванну выпер на балкон.А над площадью Испании,как летающий тарел,вылетает муж из спальни —устарел, устарел!В ресторане ловят голого.Он гласит: «Долой невежд!Не желаю прошлогоднего.Я хочу иных одежд».Жизнь меняет оперенье,и летят, как лист в леса,телеграммы,объявленья,милых женщин адреса.Милый город, мы потонемв превращениях твоих,шкурой сброшенной питонасветят древние бетоны.Сколько раз ты сбросил их?Но опять тесны спидометрытвоим аховым питомицам.Что ещё ты натворишь?!Человечество хохочет,расставаясь со старьём.Что-то в нас смениться хочет?Мы, как Время, настаём.Мы стоим, забыв делишки,будущим поглощены.Что в нас плачет, отделившись?Оленихи, отелившись,так добры и смущены.Может, будет год нелёгким?Будет в нём погод нелётных?Не грусти – не пропадём.Будет, что смахнуть потом.Мы летим, как с веток яблоки.Опротивела грызня.Но я затем живу хотя бы,чтоб средь ветреного дня,детектив глотнувши залпом,в зимнем доме косолапомкто-то скажет, что озяблабез меня,без меня…И летит мирами где-тов мрак бесстрастный, как крупье,наша белая планета,как цыплёнок в скорлупе.Вот она скорлупку чокнет.Кем-то станет – свистуном?Или чёрной, как грачонок,сбитый атомным огнём?Мне бы только этим милымне случилось непогод…А над Римом, а над миром —Новый год, Новый год……Мандарины, шуры-муры,и сквозь юбки до утралампами сквозь абажурысветят женские тела.1 января 1963

СТАНСЫ

Закарпатский лейтенант,на плечах твоих погоны,точно срезы по наклонусвежеспиленно слепят.Не приносят новостейтвои новые хирурги,век отпиливает руки,если кверху их воздеть!Если вскинуть к небесамвосхищённые ладони —«Он сдаётся!» – задолднят,или скажут «диверсант»…Оттого-то лейтенант,точно трещина на сердце —что соседи милосерднопринимают за талант.

ИЗ ЗАКАРПАТСКОГО ДНЕBНИКА

Я служил в листке дивизиона.Польза от меня дискуссионна.Я вёл письма, правил опечатки.Кто только в газету не писал —горожане, воины, девчата,отставной начпрод Нравоучатов —я всему признательно внимал.Мне писалось. Начались ученья.Мчались дни.Получились строчки о Шевченко,опубликовали. Вот они:

СКBОЗЬ СТРОЙ

И снится мрачный сон Тарасу.Кусищем воющего мясасквозь толпы, улицы,гримасы,сквозь жизнь, под барабанный вой,сквозь строй ведут его, сквозь строй!Ведут под коллективный вой:«Кто плохо бьёт – самих сквозь строй».Спиной он чувствует удары:правофланговый бьёт удало.Друзей усердных слышит глас:«Прости, старик, не мы – так нас».За что ты бьёшь, дурак господен?За то, что век твой безысходен!Жена родила дурачка.Кругом долги. И жизнь тяжка.А ты за что, царёк отёчный?За веру, что ли, за отечество?За то, что перепил, видать?И со страной не совладать?А вы, эстет, в салонах куксясь?(Шпицрутен в правой, в левой – кукиш.)За что вы столковались с ними?Что смел я то, что вам не снилось?«Я понимаю ваши боли, —сквозь сон он думал, – мелкота,мне не простите никогда,что вы бездарны и убоги,вопит на снеговых заносах,как сердце раненой страны,моё в ударах и занозахмясноемесивоспины!Все ваши боли вымещая,эпохой сплющенных калек,люблю вас, люди, и прощаю.Тебя я не прощаю, век.Я верю – в будущем, потом…»…Удар. В лицо сапог. Подъём.1963–1965

СТРЕЛА B СТЕНЕ

Тамбовский волк тебе товарищи друг,когда ты со стены срываешьподаренный пенджабский лук!Как в ГУМе отмеряют ситец,с плеча откинется рука,стрела задышит, не насытясь,как продолжение соска.С какою женственностью лютойв стене засажена стрела —в чужие стены и уюты.Как в этом женщина была!Стрела – в стене каркасной стройки,Во всём, что в силе и в цене.Вы думали – век электроники?Стрела в стене!Горите, судьбы и державы!Стрела в стене.Тебе от слёз не удержатьсянаедине, наедине,над украшательскими нишами,как шах семье,ультимативно нищаястрела в стене!Шахуй, оторва белокурая!И я скажу:«У, олимпийка!» И подумаю:«Как сжались ямочки в тазу».«Агрессорка, – добавлю, – скифка…»Ты скажешь: «Фиг-то…»

* * *

Отдай, тетива сыромятная,наитишайшую из стрелтак тихо и невероятно,как тайный ангел отлетел.На людях мы едва знакомы,но это тянется года.И под моим высотным домомпроходит тёмная вода.Глубинная струя влеченья.Печали светлая струя.Высокая стена прощенья.И боли чёткая стрела.1963

* * *

Сирень похожа на Париж,горящий осами окошек.Ты кисть особняков продрогшихсеребряную шевелишь.Гудя нависшими бровями,страшон от счастья и тоски,Париж,как пчёлы,собираюв мои подглазные мешки.1963

ПАРИЖ БЕЗ РИФМ

Париж скребут. Париж парадят.Бьют пескоструйным аппаратом.Матрон эпохи рококопродраивает душ Шарко!И я изрёк: «Как это нужно —содрать с предметов слой наружный,увидеть мир без оболочек,порочных схем и стен барочных!..»Я был пророчески смешон,но наш патрон, мадам Ланшон,сказала: «О-ля-ля, мой друг!..»И вдруг —город преобразился,стены исчезли, вернее, сталипрозрачными,над улицами, как связки цветных шаров,висели комнаты,каждая освещалась по-разному,внутри, как виноградные косточкигорели фигуры и кровати,вещи сбросили панцири, обложки, оболочки,над столомкоричнево изгибался чай,сохраняя форму чайника,и так же, сохраняя форму водопроводнойтрубы,по потолку бежала круглая серебряная вода,в соборе Парижской Богомагери шла,как сквозь аквариум,просвечивали люстры и красные кардиналы,архитектура испарилась,и только круглый витраж розетки почему-то парилнад площадью, как знак:«Проезд запрещён»,над Лувром из постаментов, как 16 матрасных пружин,дрожали каркасы статуй,пружины были во всём,всё тикало,о Париж,мир паутинок, антенн и оголённыхпроволочек,как ты дрожишь,как тикаешь мотором гоночным,о сердце под лиловой плёночкой,Париж(на месте грудного кармашка, вертикальная, как рыбка,плыла бритва фирмы «Жиллетт»)!Париж, как ты раним, Париж,под скорлупою ироничности,под откровенностью, граничащейс незащищённостью,Париж,в Париже вы одни всегда,хоть никогда не в одиночестве,и в смехе грусть,как в вишне косточка,Париж – горящая вода,Париж,как ты наоборотен,как бел твой Булонский лес,он юн, как купальщицы,бежали розовые собаки,они смущённо обнюхивались,они могли перелиться одна в другую,как шарики ртути,и некто, голый, как змея,промолвил: «Чернобурка я»,шли люди,на месте отвинченных черепов,как птицы в проволочныхклетках,свистали мысли,монахиню смущали мохнатые мужскиевидения,президент мужского клуба страшился разоблачений(его тайная связь с женой раскрыта,он опозорен),над полисменом ножки реяли,как нимб, в серебряной тарелкеплыл шницель над певцом мансард,в башке ОАСа оголтелойдымился Сартр на сковородке,а Сартр,наш милый Сартр,вдумчив, как кузнечик кроткий,жевал травиночку коктейля,всех этих таинствмудрый дух,в соломинку,как стеклодув,он выдул эти фонари,весь полый город изнутри,и ратуши, и бюшери,как радужные пузыри!Я тормошу его:«Мой Сартр,мой сад, от зим не застеклённый,зачем с такой незащищённостьюшары мгновенныелетят?Как страшно всё обнажено,на волоске от ссадин страшных,их даже воздух жжёт, как рашпиль,мой Сартр!Вдруг всё обречено?!.»Молчит кузнечик на листкес безумной мукой на лице.Било три…Мы с Ольгой сидели в «Обалделой лошади»,в зубах джазиста изгибался звук в формесаксофона,женщина усмехнулась,«Стриптиз так стриптиз», —сказала женщина,и она стала сдирать с себя не платье, нет, —кожу! —как снимают чулки или трикотажныетренировочные костюмы– о! о! —последнее, что я помню, – это белки,бесстрастно-белые, как изоляторы,на страшном, орущем, огненном лице.«…Мой друг, растает ваш гляссе…»Париж. Друзья. Сомкнулись стены.А за окном летят в векахмотоциклисты в белых шлемах,как дьяволы в ночных горшках.1963

ОЛЕНЁНОК

1

«Ольга, опомнитесь! Что с вами, Ольга?…»Это блуждает в крови, как иголка…Ну почему – призадумаюсь только —передо мною судьба твоя, Ольга?Полуфранцуженка, полурусская,с джазом простуженным туфелькой хрусткая,как несуразно в парижских альковах —«Ольга» —как мокрая ветка ольховая!Что натворили когда-то родители!В разных глазах породнили пронзительносмутный витраж нотр-дамской розеткис нашим Блаженным в разводах разэтаких.Бродят, как город разора и оргий,Ольга французская с русскою Ольгой.

2

Что тебе снится, русская Оля?Около озера рощица, что ли…Помню, ведро по ноге холодило —хоть никогда в тех краях не бродила.Может, в крови моей гены горят?Некатолический вижу обряд,а за калиточкой росно и колко…Как вам живётся, французская Ольга?«Как? О-ля-ля! Мой „Рено“ – как игрушка,плачу по-русски, смеюсь по-французски…Я парижанка. Ночами люблюслушать, щекою прижавшись к рулю».Руки лежат, как в других государствах.Правая бренди берёт, как лекарство.Левая вправлена в псковский браслет,а между ними – тысячи лет.Горе застыло в зрачках удлинённых,о, оленёнок,вмёрзший ногами на двух нелюдимыхи разъезжающихсяльдинах!

3

Я эту «Ольгу» читал на эстраде.Утром звонок: «Экскюзе, бога ради!Я полурусская… с именем Ольга…Школьница… рыженькая вот только…»Ольга, опомнитесь! Что с вами, Ольга?!..1963

ЗАПИСКА Е. ЯНИЦКОЙ, БЫBШЕЙ МАШИНИСТКЕ МАЯКОBСКОГО

Вам Маяковский что-то должен?Я отдаю.Вы извините – он не дожил.Определяет жизнь моюплатить за Лермонтова, Лоркупо нескончаемому долгу.Наш долг страшен и протяжёнкроваво-красным платежом.Благодарю, отцы и прадеды.Крутись, эпохи колесо…Но кто же за меня заплатит,за всё расплатится, за всё?1963

СТАРУХИ КАЗИНО

Старухи,старухи —стоухи,сторуки,мудры по-паучьи,сосут авторучки,старухи в сторонке,как мухи, стооки,их щёки из темигорящи и сухи,колдуют в «системах»,строчат закорюки,волнуются бестии,спрут электрический…О, оргии девственниц!Секс платонический!В них чувственность ноет,как ноги в калеке…Старухи сверхзнойнорубают в рулетку!Их общий любовникразлёгся, разбойник.Вокруг, как хоругви,робеют старухи.Ах, как беззаветноВ них светятся муки!..Свои здесьджульетты,мадонныи шлюхи.Как рыжая страстна!А та – ледяная,а в шляпке из страусакрутит динаму,трепещет вульгарно,ревнует к подруге.Потухли вулканы,шуруйте, старухи.…А с краю, моргая,сияет бабуся:она промоталаневесткиныбусы.1963

НЕИЗBЕСТНЫЙ – РЕКBИЕМ B ДBУХ ШАГАХ С ЭПИЛОГОМ

Лейтенант Неизвестный Эрнст.На тысячи вёрст кругомравнину утюжит смертьогненным утюгом.В атаку взвод не поднять,но родина в радиосеть:«В атаку, – зовёт, – твою мать!»И Эрнст отвечает: «Есть».Но взводик твой землю ест.Он доблестно недвижим.Лейтенант Неизвестный ЭрнстИдетнаступатьодин!И смерть говорит: «Прочь!Ты же один как перст.Против кого ты прёшь?Против громады, Эрнст!Против – миллионопятьсотсорокасемитысячевосемь —сотдвадцатитрёхквадратнокилометрового чудищапротив, —против армии, флота, и угарного сброда, против —культургервышибал, противнационал —социализма, —против!Против глобальных зверств.Ты уже мёртв, сопляк»?…«Ещё бы», – решает Эрнст.И делаетПервый шаг!И Жизнь говорит: «Эрик,живые нужны живым,Качнётся сирень по скверамуж не тебе, а им,не будет —1945, 1949, 1956, 1963 – не будет,и только формула убитого человечества станет —3 823 568 004 + 1,и ты не поступишь в университет,и не перейдёшь на скульптурный,и никогда не поймёшь, что горячий гипс пахнет,как парное молоко,не будет мастерской на Сретенке, которая запираетсяна проволочку,не будет выставки в Манеже,не будет сердечной беседы с Никитой Сергеевичем,и ты не женишься на Анне —не, не, не…не будет ни Нью-Йорка, ни «Древа жизни»(вернее будут, но не для тебя, а для белёсогоМитьки Филина, который не вылез тогда из окопа),а для тебя никогда, ничего —не!не!не!..Лишь мама сползёт у дверис конвертом, в котором смерть,ты понимаешь, Эрик»?!«Ещё бы», – думает Эрнст.Но выше Жизни и Смерти,пронзающее, как свет,нас требует что-то третье, —чем выделен человек.Животные жизнь берут.Лишь люди жизнь отдают.Тревожаще и прожекторно,в отличие от зверей, —способность к самопожертвованиюединственна у людей.Единственная Россия,единственная моя,единственное спасибо,что ты избрала меня.Лейтенант Неизвестный Эрнст,когда окружён бабьём,как ихтиозавр нетрезв,ты пьёшь за моим столом,когда правительства в паникехрипят, что ты слаб в гульбе,я чувствую, как памятникворочается в тебе.Я голову обнажуи вежливо им скажу:«Конечно, вы свежевыбритыи вкус вам не изменял.Но были ли вы убитыза родину наповал?»1964

ОЗА

Тетрадь, найденная в тумбочке

дубненской гостиницы

* * *

Аве, Оза. Ночь или жильё,псы ли воют, слизывая слёзы,слушаю дыхание Твоё.Аве, Оза…Оробело, как вступают в озеро,разве знал я, циник и паяц,что любовь – великая боязнь?Аве, Оза…Страшно – как сейчас тебе одной?Но страшнее – если кто-то возле.Чёрт тебя сподобил красотой!Аве, Оза!Вы, микробы, люди, паровозы,умоляю – бережнее с нею.Дай тебе не ведать потрясений.Аве, Оза…Противоположности свело.Дай возьму всю боль твою и горечь.У магнита я – печальный полюс,ты же – светлый. Пусть тебе светло.Дай тебе не ведать, как грущу.Я тебя не огорчу собою.Даже смертью не обеспокою.Даже жизнью не отягощу.Аве, Оза. пребывай светла.Мимолётное непрекратимо.Не укоряю, что прошла.Благодарю, что приходила.Аве, Оза…

1

Женщина стоит у циклотрона —стройно,слушает замагниченно,свет сквозь неё струится,красный, как земляничинка,в кончике её мизинца,вся изменяясь смутно,с нами она – и нет её,прислушивается к чему-то,тает, ну как дыхание,так за неё мне боязно!Поздно ведь будет, поздно!Рядышком с кадыкамиатомного циклотрона 3-10-40.Я знаю, что люди состоят из частиц,как радуги из светящихся пылинокили фразы из букв.Стоит изменить порядок, и нашсмысл меняется.Говорили ей, – не ходи в зону!А она…Вздрагивает ноздрями,празднично хорошея,жертво-ли-приношенье?Или она нас дразнит?«Зоя, – кричу я, – Зоя!..»Но она не слышит. Она ничего непонимает.Может, её называют Оза?

2

Не узнаю окружающего.Вещи остались теми же, но частицы их, мигая,изменяли очертания, как лампочки иллю —минации на Центральном телеграфе.Связи остались, но направление их изменилось.Мужчина стоял на весах. Его вес оставался темже. И нос был на месте, только вставленвнутрь, точно полый чехол кинжала. Не —умещающийся кончик торчал из затылка.Деревья лежали навзничь, как ветвистые озёра,зато тени их стояли вертикально, будто их вырезалиножницами. Они чуть погромыхивалиот ветра, вроде серебра от шоколада.Глубина колодца росла вверх, как чёрный сноппрожектора. В ней лежало утонувшее ведрои плавали кусочки тины.Из трёх облачков шёл дождь. Они были похожина пластмассовые гребёнки с зубьями дождя.(У двух зубья торчали вниз, у третьго – вверх.)Ну и рокировочка! На месте ладьи генуэзскойбашни встала колокольня Ивана Великого.На ней, не успев растаять, позвякивали сосульки.Страницы истории были перетасованы, как картыв колоде. За индустриальной революциейследовало нашествие Батыя.У циклотрона толпилась очередь. Проходилипрофилактику. Их разбирали и собирали.Выходили обновлёнными.У одного ухо было привинчено ко лбу с дырочкой посредине вроде зеркала отоларинголога.«Счастливчик, – утешали его. – Удобнодля замочной скважины! И видно,и слышно одновременно».А эта требовала жалобную книгу. «Сердцезабыли положить, сердце!» Двумя пальцамион выдвинул ей грудь, как правый ящикписьменного стола, вложил что-тои захлопнул обратно.Экспериментщик Ъ пел, пританцовывая.«Е9 – Д4, – бормотал экспериментщик. —О, таинство творчества! От перемены местслагаемых сумма не меняется. Важносохранить систему. К чему поэзия? Будутроботы. Психика – это комбинацияаминокислот…Есть идея! Если разрезать земной шар по эква —тору и вложить одно полушариев другое, как половинки яичной скорлупы…Конечно, придётся спилить Эйфелеву башню,чтобы она не проткнула поверхностьв районе Австралийской низменности.Правда, половина человечества погибнет, нозато вторая вкусит радость эксперимента!..»И только на сцене Президиумсохранял порядок.Его члены сияли, как яйцав аппарате для просвечивания яиц. Они быликруглы и поэтому одинаковы со всех сторон.И лишь у одного над столом вместо туловищаторчали ноги подобно трубам перископа.Но этого никто не замечал.Докладчик выпятил грудь. Но голова его,как у целлулоидного пупса, былаповернута вперёд затылком. «Вперёд,к новому искусству!» – призывалдокладчик. Все соглашались.Но где перёд?Горизонтальная стрелка указателя (не то«туалет», не то «к новому искусству!») торчала вверх на манер десяти минут третьего.Люди продолжали идти целеустремлённойцепочкой по её направлению, какпо ступеням невидимой лестницы.Никто ничего не замечал.НИКТОНад всем этим как апокалипсический знакгорел плакат: «Опасайтесь случайных связей!»Но кнопки были воткнуты остриём вверх.НИЧЕГОИссиня-чёрные брови были нарисованы не над,а под глазами, как тени от карниза.НЕ ЗАМЕЧАЛ.Может, её называют Оза?

3

Ты мне снишься под утро,как ты, милая, снишься!..Почему-то под дулами,наведёнными снизу,ты летишь Подмосковьем,хороша до озноба,вся твоя маскировка —30 метров озона!Твои миги сосчитанынаведённым патроном,30 метров озона —вся броня и защита!В том рассвете болотном,где полёт безутешен,но пахнуло полётом,и – уже не удержишь.Дай мне, Господи, крыльевне для славы красивой —чтобы только прикрыть еёот прицела трясины.Пусть ещё погуляетсяэтой дуре рисковой,хоть секунду – раскованно.Только пусть не оглянется.Пусть хоть ей будет счастьев доме с умным сынишкой.Наяву ли сейчас ты?И когда же ты снишься?От утра ли до вечера,в шумном счастье заверчена,до утра? поутру ли? —за секунду до пули.

4

А может, милый друг, мы впрямь сентиментальны?И душу удалят, как вредные миндалины?Ужели и хорей, серебряный флейтист,погибнет, как форель погибла у плотин?Ужели и любовь не модна, как камин?Аминь?Но почему ж тогда, заполнив Лужники,мы тянемся к стихам, как к травам от цинги?И радостно и робко в нас души расцветают…Роботы,роботы,роботыречь мою прерывают.Толпами автоматытопают к автоматам,сунут жетон оплаты,вытянут сок томатный,некогда думать, некогда,в офисы – вагонетки,есть только брутто, нетто —быть человеком некогда!Вот мой приятель-лирик:к нему забежала горничная…Утром вздохнула горестно, —мол, так и не поговорили!Ангел, об чём претензии?Провинциалочка некая!Сказки хотелось, песни?Некогда, некогда, некогда!Что там в груди колотитсяпойманной партизанкою?Сердце как безработица.В мире – роботизация.Ужас! Мама,роди меня обратно!..Обратно – к истокам неслись реки.Обратно – от финиша к старту заднимходом неслись мотоциклисты.Баобабы на глазах, худея, превращались в пру —тики саженцев – обратно!Пуля, вылетев из сердца Маяковского, пролетевпрожжённую дырочку на рубашке, юркну —ла в ствол маузера 4-03986, а тот, свернув —шись улиткой, нырнул в ящик стола……Твой отец историк. Он говорит, чточеловечество имеет обратный возраст.Оно идёт от старости к молодости.Хотя бы Средневековье. Старость.Морщинистые стены инквизиции.Потом Ренессанс – бабье лето человечества.Это как женщина, красивая, всё познавшая,пирует среди зрелых плодов и тел.Не будем перечислять надежд, измен,приключений XVIII века, задумчивой беременности XIX…А начало ХХ века – бешеный ритм революции!..Восемнадцатилетие командармы.«Мы – первая любовь земли…»«Я думаю о будущем, – продолжает историк, —когда все мечты осуществляются. Техникав добрых руках добра. Бояться техники?Что же, назад в пещеру?…»Он седой и румяный. Ему улыбаются дети и собаки.

5

А не махнуть ли на море?

6

В час отлива возле чайнойя лежал в ночи печальной,говорил друзьямоб Озе и величье бытия,но внезапно чёрный воронпримешался к разговорам,вспыхнув синими очами,он сказал: «А на фига?!»Я вскричал: «Мне жаль вас, птица,человеком вам родиться б,счастье высшее – трудиться,полпланеты раскроя…»Он сказал: «А на фига?!»«Будешь ты – великий ментор,бог машин, экспериментов,будешь бронзой монументовзнаменит во все края…»Он сказал: «А на фига?!»«Уничтожив олигархов,ты настроишь агрегатов,демократией заменишькороля и холуя…»Он сказал: «А на фига?!»Я сказал: «А хочешь – будешьспать в заброшенной избушке,утром пальчики девичьибудут класть на губы вишни,глушь такая, что не слышнани хвала и ни хула…»Он ответил: «Всё – мура,раб стандарта, царь природы,ты свободен без свободы,ты летишь в автомашине,но машина – без руля…Оза, Роза ли, стервоза —как скучны метаморфозы,в ящик рано или поздно…Жизнь была – а на фига?!»Как сказать ему, подонку,что живём не чтоб подохнуть —чтоб губами тронуть чудопоцелуя и ручья!Чудо жить – необъяснимо.Кто не жил – что спорить с ними?!Можно бы – да на фига?

7

А тебе семнадцать. Ты запыхалась послегимнастики. И неважно, как тебя зовут.Ты и не слышала о циклотроне.Кто-то сдуру соткнул на приморской набережнойдва ртутных фонаря. Мы идём навстречу. Ты отодного, я от другого. Два света бьют нам в спину.И прежде чем встречаются наши руки,сливаются наши тени – живые, тёплые,окружённые мёртвой белизной.Мне кажется, что ты всё время идёшьнавстречу!Затылок людей всегда смотрит в прошлое.За нами, как очередь на троллейбус, стоитвремя. У меня за плечами прошлое, как рюкзак,за тобой – будущее. Оно за тобой шумит,как парашют.Когда мы вместе – я чувствую, как из тебяв меня переходит будущее, а в тебя —прошлое, будто мы песочные часы.Как ты страдаешь от пережитков будущего!Ты резка, искренна. Ты поразительноневежественна.Прошлое для тебя ещё может изменитьсяи наступать. «Наполеон, – говорю я, – былвыдающийся государственный деятель».Ты отвечаешь: «Посмотрим!»Зато будущее для тебя достоверно и безусловно.«Завтра мы пошли в лес», – говоришь ты.У, какой лес зашумел назавтра! До сих пору тебя из левой туфельки не вытряхнуласьсухая хвойная иголка.Твои туфли остроносые – такие уже не носят.«Ещё не носят», – смеёшься ты.Я пытаюсь заслонить собой прошлое, чтобы тыникогда не разглядела майданеков и инквизиции.Твои зубы розовы от помады.Иногда ты пытаешься подладиться ко мне.Я замечаю, что-то мучит тебя. Ты что-тоёрзаешь. «Ну что ты?»Освобождаясь, ты, довольная, выпаливаешь,как на иностранном языке: «Я получилабольшое эстетическое удовольствие!А раньше я тебя боялась… А о чём тыдумаешь?…»Может, её называют Оза?

8

Выйду ли к парку, в море ль плыву —туфелек пара стоит на полу.Левая к правой набок припала,их не поправят – времени мало.В мире не топлено, в мире ни зги,вы ещё тёплые, только с ноги,в вас от ступни потемнела изнанка,вытерлось золото фирменных знаков…Красные голуби просо клюют.Кровь кружит голову – спать не дают!Выйду ли к пляжу – туфелек пара,будто купальщица в море пропала.Где ты, купальщица? Вымыты пляжи.Как тебе плавается? С кем тебе пляшется?……В мире металла, на чёрной планете,сентиментальные туфельки эти,как перед танком присели голубки —нежные туфельки в форме скорлупки!…

9

Друг белокурый, что я натворил!Тебя не опечалят строки эти?Предполагаяподарить бессмертье,выходит, я погибель подарил.Фельфебель, олимпийский эгоист,какой кретин скатился до приказа:«Остановись, мгновенье. Ты – прекрасно!»?Нет, продолжайся, не остановись!Зачем стреножить жизнь, как конокрад?Что наша жизнь?Взаимопревращенье.Бессмертье ж – прекращённое движенье,как вырезан из ленты кинокадр.Бессмертье – как зверинец меж людей.В нём тонут Анна, Оза, Беатриче…И каждый может, гогоча и тыча,судить тебя и родинки глядеть.Какая грусть – не видеться с тобой,какая грусть – увидеться в толкучке,где каждый хлюст, вонзив клешни, толкуя,касается тебя, – какая боль!Ты-то простишь мне боль твою и стон.Ну, а в душе кровавые мозоли?Где всякий сплетник, жизнь твою мусоля,жуёт бифштекс над этим вот листом!Простимся, Оза, сквозь решётку строк…Но кровь к вискам бросается, задохшись,когда живой, как бабочка в ладошке,из телефона бьётся голосок…

От автора и коё-что другое

Люблю я Дубну. Там мои друзья.Берёзы там растут сквозь тротуары.И так же независимы и талычудесных обитателей глаза.Цвет нации божественно оброс.И, может, потому не дам я дуба —мою судьбу оберегает Дубна,как берегу я свет её берёз.Я чем-то существую ради них.Там я нашёл в гостинице дневник.Не к первому попала мне тетрадь:её командировщики листали,острили на полях её усталои засыпали, силясь разобрать.Вот чей-то почерк: «Автор-абстрактист»!А снизу красным: «Сам туда катись!»«Может, автор сам из тех, ктотешит публику подтекстом?»«Брось искать подтекст, задрыга!ты смотришь в книгу – видишь фигу».Оставим эти мудрости, дневник.Хватает комментария без них.

* * *

…А дальше запись лекций начиналась,мир цифр и чей-то профиль машинальный.Здесь реализмом трудно потрястись —не Репин был наш бедный портретист.А после были вырваны листы.Наверно, мой упившийся предшественник,где про любовь рванул, что посущественней…А следующей фразой было:ТЫ

10

Ты сегодня, 16-го, справляешь деньрождения в ресторане «Берлин».Зеркало там на потолке.Из зеркала вниз головой, как сосульки, свисалигости. В центре потолка нежный, как вымя,висел розовый торт с воткнутыми свечами.Вокруг него, как лампочки, ввёрнутыев элегантные чёрные розетки костюмов,сияли лысины и причёски. Лиц не было видно.У одного лысина была маленькая, как дыркана пятке носка. Её можно было закраситьчернилами. У другого она была прозрачна,как спелые яблоко, и сквозь неё, как зёрнышки,просвечивали три мысли (две чёрные и однасветлая – недозрелая).Проборы щёголей горели, как щели в копилках.Затылок брюнетки с прикнопленным прозрачнымнейлоновым бантом полз, словно муха но потолку.Лиц не было видно. Зато перед каждым, кактаблички перед экспонатами, лежали бумажки,где кто сидит. И только одна тарелка былабелая, как пустая розетка.«Скажите, а почему слева от хозяйкипустое место?»«Генерала, может, ждут?», «А может,помер кто?»Никто не знал, что там сижу я. Я невидим.Изящные денди, подходящие тебя поздравить,спотыкаются об меня, царапают вилками.Ты сидишь рядом, но ты восторженночужая, как подарок в целлофане.Модного поэта просят: «Ах, рваните чего-тоэтакого! Поближе к жизни, не от мира сего…чтобы модерново…»Поэт подымается (вернее опускается,как спускают трап с вертолёта). Голос егостранен, как бы антимирен ему.

МОЛИТBА

Матерь Владимирская, единственная,первой молитвой – молитвой последнею —я умоляю —стань нашей посредницей.Неумолимы зрачки Её льдистые.Я не кощунствую – просто нет силы,жизнь забери и успехи минутные,наихрустальнейший голос в России —мне ни к чему это!Видишь – лежу – почернел, как кикимора.Всё безысходно…Осталось одно лишь —грохнись ей в ноги,Матерь Владимирская,может, умолишь, может, умолишь…Читая, он запрокидывает лицо. И на егобелом лице, как на тарелке, горел нос,точно болгарский перец.Все кричат: «Браво! Этот лучше всех. Ну итостик!» Слово берёт следующий поэт.Он пьян вдребезину. Он свисает с потолкавниз головой и просыхает, как полотенце.Только несколько слов можноразобрать из его бормотанья:– Заонежье. Тает теплоход.Дай мне погрузиться в твоё озеро.До сих пор вся жизнь моя —Предозье.Не дай Бог – в Заозье занесёт…Все замолкают.Слово берёт тамада Ъ.Он раскачивается вниз головой, как длинныймаятник. «Тост за новорожденную».Голос его, как из репродуктора, разноситсяс потолка ресторана. «За её новоерождение, и я, как крестный… Да, а какзовут новорожденную?» (Никто не знает.)Как это всё напоминает что-то!И под этим подвешенным миром внизурасположился второй, наоборотный, со своимпоэтом, со своим тамадой Ъ. Они едва не касаютсязатылками друг Друга, симметричные,как песочные часы. Но что это? Где я?В каком идиотском измерении? Что этоза потолочно-зеркальная реальность?Что за наоборотная страна?!Ты-то как попала сюда?Ещё мгновение, и всё сорвётся вниз,вдребезги, как капли с карниза!Надо что-то делать, разморозить тебя,разбить это зеркало, вернуть тебя в твой мир,твою страну, страну естественности, чувства —где ольха, теплоходы, где доброе зеркалоОнежского озера…Помнишь?Задумавшись, я машинально глотаюбутерброд с кетовой икрой.Но почему висящий напротив, как окорок,периферийный классик с ужасом смотритна мой желудок? Боже, ведь я-то невидим,а бутерброд реален! Он передвигаетсяпо мне, как красный джемпер в лифте.Классик что-то шепчет соседу.Слух моментально пронизывает головы,как бусы на нитке.Красные змеи языков ввинчиваются в ушисоседей. Все глядят на бутерброд.«А нас килькой кормят!» – вопит классик.Надо спрятаться! Ведь если они обнаружатменя, кто же выручит тебя, кто жеразобьёт зеркало?!Я выпрыгиваю из-за стола и ложусьна красную дорожку пола. Рядом со мной,за стулом, стоит пара туфелек. Они, видимо,жмут кому-то. Левая припала к правой.(Как всё напоминает что-то!)Тебя просят спеть…Начинаются танцы. Первая пара с хрустомпроносится по мне. Подошвы! Подошвы!Почему все ботинки с подковами?Рядом кто-то с хрустом давит по туфелькам.Чьи-то каблучки, подобно швейноймашинке, прошивают мне кожу на лице.Только бы не в глаза!..Я вспоминаю всё. Я начинаю понимать всё.Роботы! Роботы! Роботы!Как ты, милая, снишься!«Так как же зовут новорожденную?» —надрывается тамада.«Зоя! – ору я. – Зоя!»А может, её называют Оза?

11

Знаешь, Зоя, теперь – без трёпа.Разбегаются наши тропы.Стоит им пойти стороною,остального не остановишь.Помнишь, Зоя, – в снега застеленную,помнишь Дубну, и ты играешь.Оборачиваешься от клавиш.И лицо твоё опустело.Что-то в нём приостановилосьи с тех пор невосстановимо.Всяко было – и дождь, и радуги,горизонт мне являл немилость.Изменяли друзья злорадно.Сам себе надоел, зараза.Только ты не переменилась.А концерт мой прощальный помнишь?Ты сквозь рёв их мне шла на помощь.Если жив я назло всем слухам,в том вина твоя иль заслуга.Когда беды меня окуривали,я, как в воду, нырял под Ригу,сквозь соломинку белокуруюты дыхание мне дарила.Километры не разделяют,а сближают, как провода,непростительнее, когдамиллиметры нас раздирают!Если боли людей сближают,то на чёрта мне жизнь без боли?Или, может, беда блуждаетне за мной, а вдруг за тобою?Нас спасающие – неспасаемы.Что б ни выпало претерпеть,для меня важнейшее самое —как тебя уберечь теперь!Ты ль меняешься? Я ль меняюсь?И из леточертанья, что были нами,опечаленно машут вслед.Горько это, но тем не менеенам пора… Вернёмся к поэме.

12

Экспериментщик, чёртова перечница,изобрёл агрегат ядрёный.Не выдерживаю соперничества.Будьте прокляты, циклотроны!Будь же проклята ты, громадапрограммированного зверья.Будь я проклят за то, что яслыл поэтом твоих распадов!Мир – не хлам для аукциона.Я – Андрей, а не имярек.Все прогрессы —реакционны,если рушится человек.Не купить нас холодной игрушкой,механическим соловейчиком!В жизни главное – человечность —хорошо ль вам? красиво? грустно?Выше нет предопределения —мирк спасениюпривести!…«Извиняюсь, вы – певец паровозов?»«Фи, это так архаично…Я – трубадур турбогенераторов!»Что за бред!Проклинаю псевдопрогресс.Горло саднит от тех словес.Я им голос придал и душу,будь я проклят за то, что в грядущем,порубав таблеток с эссенцией,спросит женщина тех времён:«В третьем томике Вознесенскогочто за зверь такой Циклотрон?»Отвечаю: «Их кости ржавы,отпужали, как тарантас.Смертны техники и державы,проходящие мимо нас.Лишь одно на земле постоянно,словно свет звезды, что ушла, —продолжающееся сияние,называли его душа.Мы растаем и снова станем,и неважно, в каком бору,важно жить, как леса хрустальныпосле заморозков поутру.И от ягод звенит кустарник.В этом звоне я не умру».И подумает женщина: «Странно!Помню Дубну, снега с кострами.Были пальцы от лыж красны.Были клавиши холодны.Что же с Зоей?»Та, физик давняя?До свидания, до свидания.Отчуждённо, как сквозь стекло,ты глядишь свежо и светло.В мире солнечно и морозно…Прощай, Зоя.Здравствуй, Оза!

13

Прощай, дневник, двойник души чужой,забытый кем-то в дубненской гостинице.Но почему, виски руками стиснув,я думаю под утро над тобой?Твоя наивность странна и смешна.Но что-то ты в душе моей смешал.Прости царапы моего пера.Чудовищна отвественность касатьсячужой судьбы, тревог, галлюцинаций!Но будь что будет! Гранки ждут. Пора.И может быть, нескладный и щемящий,придёт хозяин на твой зов щенячий.Я ничего в тебе не изменил,лишь только имя Зоей заменил.

14

На крыльце,очищая лыжи от снега,я поднял голову.Шёл самолёт.И за нимНа неизменном расстоянииЛетел отставший звук,Прямоугольный,Как прицеп на буксире.Дубна – Одесса, март 1964

БОЛЬНАЯ БАЛЛАДА