Потом

— Принцесса, справедливо бы было, чтобы наши потерпели поражение?

— Нет… я не верю!

— Побеждают те, которые окружили, значит, это наши.

— Да? — молвила она замирающим голосом. — Да… Спасибо. Вижу. Теперь понимаю. Конечно.

Юлий подле зубца глядел туда, где жестокая сеча оборачивалась резней и бойней, на щеках проступили желваки… но глаза его были закрыты. Он зажмурился.

Глаза Золотинки полнились слезами.

— Почему она плачет? — спросила Нута.

— От радости! — с ожесточенным возбуждением в голосе сказал Рукосил. — Если бы принцесса Септа, которая на самом деле, как установлено, не Золотинка, а царевна Жулиета, если бы она плакала от огорчения, то пришлось бы признать, что нашим туго. А поскольку дело-то обстоит как раз наоборот: наши терпят не поражение, а победу, наши терпят победу! то, значит, царевна Жулиета плачет от радости. В противном случае, опять же, пришлось бы допустить, что она не Жулиета, а Септа.

Золотинка рыдала, прислонившись к камню. Временами до ее сознания доходили деловитые замечания Рукосила, слышала она перемежающуюся дрожь и надежду в голосе Нуты. Треск и звон слабел — мечей становилось все меньше.

— Ага! Вот и последний, кажется! — сообщил Рукосил. — Гляди-ка размахался! Скотина-скотиной, а туда же… Сейчас мы его по башке! Трах! Бац!.. Отлично! Что надо! Получил?! Не нравится?! Готово.

Золотинка прянула к забралу башни и успела еще ухватить миг: человек упал на колено, пытаясь прикрыться мечом. Разили его со всех сторон, меч вывернулся, человек упал, потерявшись в толкучке.

Оставшиеся без дела победители с неостывшими еще мечами и распаленным сердцем двинулись на жмущихся ко рву беженцев. Железо смолкло — душераздирающий вопль пронзил слух. Потеряв мужество, беженцы прикрывались руками, все шарахнулись назад — к пропасти, так что одни срывались, цепляясь за соседей, другие бросались на колени с мольбой о пощаде — их месили мечами, секирами без разбора, пронзали копьями — головы, руки, плечи, лодыжки, скулы, кишки и печень… В считанные мгновения — дух не перевести — покончено было с этим ревущим, мычащим стадом.

И всё. На осклизлой, заваленной трупами земле остались победители. Не похожие на самих себя победители с безумным взором. Скорее ошалевшие, чем ликующие.

— Всех! Всех!.. — разевая рот, пыталась сказать Золотинка, но заглатывала слезы.

Отвернувшись от пропасти, взлохмаченный ветром Юлий уставился на нее в противоестественном забытьи.

— Драные кошки, — без выражения произнесла Нута. У нее стали стеклянные, не видящие глаза. Слепо двинулась она вслед за Рукосилом к лестнице.

А Рукосил, проводив Нуту на десяток ступеней вниз, возвратился под действием возбуждения — торжествующего и злобного.

— Кто, как не ты, погубил несчастных? — выпалил он с налету, не обращая внимания на немо присутствующего здесь Юлия. — Рыдаешь?! Теперь ты рыдаешь! Отлично! Вольно же тебе рыдать! Я проиграл сражение у Медвежьей Тони, я потерял корабли, людей, потерял союзников. Что же ты не рыдала, когда я просил о пустячном волшебстве? О мелкой услуге? Что мешало тебе навести на курников наваждение? Наваждение! И тысячи жизней были бы спасены! — Нос Рукосила выразительно изогнулся, но это был единственный миг, когда конюший говорил неискренне, не то, что действительно ощущал, и потому лицо, мимолетно исказившись, вернулось к обычным ожесточенным очертаниям. — Нет, ты хотела остаться в стороне. Положим. Но чего же теперь реветь? Что такого случилось? Один проиграл, другой победил. Победитель всегда найдется. Во всяком событии две стороны. Кто же заставляет тебя безошибочно выбирать черную? Кто заставляет сочувствовать слабому? Сострадай богатому, защищай сильного, ухаживай за здоровым и будешь крепко спать. А будешь брать сторону слабого… страдание твой удел. Ты выбрала проигравших. Сама их выбрала! Да. А стала бы ты рыдать, если бы мессалоны, войдя в замок, перерезали мне горло и всех перерезали, как сговорились? — Рукосилов нос предательски колыхнулся, о чем конюший, конечно же, не имел понятия. — Я кончил с предателями и дармоедами. Не реви! Не реви, говорю! Не выплакать всех страданий, всех обездоленных не утешить. Захлебнешься в слезах, если примешь на свои плечи все страдания мира. И еще, — сказал он, ступив на лестницу, чтобы уходить. — Никогда не пытайся помочь тому, кто не в состоянии помочь себе сам. Это тебе урок. — Он начал спускаться.

— Где мой Поплева? Что ты сделал с Поплевой? — выкрикнула Золотинка, не владея собой.

Несдержанный, жалкий в своей ненависти, вопль ее отозвался Рукосиловым хладнокровием. Возбужденный до злобы, он почти сразу же успокоился, словно только этого и ждал — чтобы Золотинка вышла из себя. Словно бы только этого — такой малости! — не доставало ему, чтобы утешиться в своих неудачах. Он ухмыльнулся — снисходительно.

— Ищи! — развел он руками. — Все, что найдешь, твое! — И ступил вниз.

— Где он? Где Поплева? — крикнула Золотинка вслед.

— Здесь! — послышался зычный голос в глубине башни.

И, поразительное дело! так глубоко забылась она мыслью, такое несчастье теснило сердце, что Золотинка, обнаружив рядом с собой Юлия, не уразумела, в каких отношениях к нему находится, она — совсем уж невероятно! — позабыла тут вовсе, кто он такой, — ничего не возникло в сознании, кроме ощущения, кроме изначального, надежно похороненного в душе чувства приязни и товарищества, которое без всяких основательных причин зародилось между ними в пору помойного приключения.

— Ах, Юлька, Юлька! — сказала она, глубоко страдая, и тронула его за руку.

Захваченный врасплох, под впечатлением того страстного горя, которое изобличало страдающее лицо девушки, он ухватил Золотинку с опередившим мысль побуждением.

А Золотинка уставилась в ошеломлении, тут только постигнув, кто такой Юлий. И после томительного, целебного мига промедления, с мукой в лице отпрянули они друг от друга.

Как в пропасть, ринулась Золотинка в витой проем лестницы и провалилась.

Юлий долго стоял, словно закоченев на холодном ветру. Потом сделал шаг, что-то припомнив… но опять забыл. И разрыдался. Безутешно и горько, как не рыдал уже с детства. Сжимал кулаки и тискал зубы, и все равно рыдал, раскачиваясь; нечем было заградить эту прорву слез.

А Золотинка, сбежавши до половины лестницы, едва не сшибла мессалонских старцев, одному из которых стало дурно от застарелой грудной жабы. Золотинка остановилась — внезапно. И, не дослушав пространных разъяснений, так же внезапно ринулась вниз по лестнице.

На нижнем дворе Золотинка нашла готовую к вылазке толпу ратников. Со стен стреляли: из луков, тяжелых самострелов, которые взводили по два человека сразу, пускали камни пращами и, сверх того, имелась у них катапульта.

Запоздалое усердие защитников крепости никого не могло спасти. Что толку было теперь яриться? Больше они гомонили и улюлюкали, чем стреляли, и под этот шум воротники подняли решетку, заверезжали цепи и со стоном упал мост. Заградившись щитами, ратники устремились под своды воротного проезда на пробивавшее впереди солнце. А вслед за воинами храбро двинулась досужая челядь и даже женщины, совершенно ничем не вооруженные. Поток увлек Золотинку, которая поняла, что значит эта храбрость, когда вышла на перекинутый через ров мост и окинула взглядом окрестности. Курники отступали — скатились к подножию холма и уходили в сторону деревни. Валившая из замка толпа рассыпалась по обочинам дороги, занятая не столько ранеными, сколько добычей — храбрецы обшаривали еще не остывшие тела поверженных.

Во рву, на дне пропасти жутко стонали люди. Как они могли уцелеть? Или это стонали здесь, на залитом кровью склоне? Спотыкаясь и скользя, Золотинка сделала несколько шагов и, обхватив голову, остановилась, не имея сил ступать среди поваленных в безвольных положениях тел. Среди шелестящих стонов и умирающего дыхания. Взор останавливали чудовищные раны: отваленная щека, разрубленная челюсть, скошенное кровавым мазком плечо…

А стервятники уже тащили добычу: запятнанные кровью доспехи, одежду, сапоги, ремни, оружие. Если бы курники надумали сейчас вернуться скорым шагом, всех бы захватили врасплох, разя направо и налево и, может статься, ворвались бы в замок. Но, верно, у них было много раненых, победа досталась им тяжело; взобравшись на лошадей, они уходили нестройным табором, удалившись уже на версту или полторы.

Как оглушенная, опустилась Золотинка возле белокурого мужчины с узкой бородкой на бледном лице. Истыканная в нескольких местах куртка его потемнела от бурой влаги, лужа крови натекла в каменистую рытвину под боком. Подобравши кинжал, Золотинка отрезала у себя от подола длинную полосу ткани, потом спорола одежду на изрубленной груди и, взявшись уж было перевязывать, уразумела, что мужчина мертв. Он испустил дух прежде, чем Золотинка остановила на нем исполненный ужаса и жалости взгляд. Конечности похолодели, осмысленное выражение сошло с лица, пустые глаза глядели в пустое небо.

Но кто-то взывал о помощи! Бродившие по склону добытчики обращали внимание лишь на тех, кто способен был говорить. Увы, они болботали по-мессалонски, и добытчики, не желая понимать, чего хотят раненые, ограничивали свое участие тем, что не решались их раздевать. И пока Золотинка, торопливо отрезая от платья новые и новые полосы, перевязывала одного, другой тут же под боком испускал дух. Многих, наверное, можно было бы еще спасти, но каждый миг промедления уносил жизни.

— Нужен мох, сушеный сфагнум! Чистые повязки! Пожалуйста, кто-нибудь! — крикнула Золотинка в пространство, всякому, кто слышит, и тотчас кинулась к бледному, как смерть, мальчишке, который стонал, придавленный хладеющим телом латника.

С усилием, надрываясь, она перевернула тяжелого мертвеца и быстро нашла рубленную до кости рану. Мокрый липкий рукав куртки нужно было удалить, а потом Золотинка зажала разруб, стянула скользкие от крови края, и, с отчаянием чувствуя, как уходит жизнь, припала к рубцу ртом, для чего пришлось ей прилечь на землю. Плечо мальчишки горело, как раскаленная головешка, жгучая кровь заливала пальцы, но Золотинка обволакивала рану дыханием, делая неясное для себя самой усилие… И головешка под окровавленными руками притухла, новый, прохладный ток пошел в плече. Еще недолгий час не оставляла Золотинка усилия, и когда расцепила онемевшие пальцы, то страшная рана не разошлась, она слиплась, сомкнулась и покрылась тонкой красноватой корочкой, какая бывает через две недели лечения.

— Нужно перевязать, чтобы не повредил сам себе, — сказала Золотинка каким-то образом очутившейся рядом Любе, — и ради бога, дайте ему пить.

Подол изуродованного, куцего платья, колени, живот — все было в бурой грязи, потому что Золотинка встала из лужи крови. Она передала мальчишку Любе и пошла дальше на поиски живых — наклоняясь, чтобы ощупывать руки, губы, приподнимать сомкнутые веки и слушать сердца. Теперь она останавливала кровь и затягивала раны почти сразу, немногим больше времени потребовалось бы ей, чтобы зашить распоротый шов нитками. Залеченных Золотинка передавала помощникам, которые у нее объявились неведомо откуда и как — Золотинка не понимала этого, как не сознавала ничего вообще, кроме остановившихся зрачков, едва ощутимого тока крови в жилах, кроме помертвевших уст, страшно располовиненных членов. И так она обошла десятки людей, спасая не считанные жизни…

Когда наткнулась на Тучку. Перевернула его на спину — кто-то помог ей в этом — и нащупала запястье. Рука Тучки похолодела и жилы не бились. Она приподняла веки — зрачки застыли. Она расстегнула на груди одежду и припала…

Потом она села наземь.

Тучка глядел презрительно прищуренным глазом. А другой оставался закрыт. Тучка. Неподвижный, немой и строгий. Словно бы и там, за чертой смерти, знал он и помнил о несправедливых подозрениях дочери, которые отравили его последние дни.

Ни во что Тучка не обратился после смерти — он не был оборотнем. Ничего ужасного с ним не произошло, кроме опять же — смерти.

— Но он же мертв, — сказал кто-то.

— Да-да, — согласилась Золотинка. Ее не оставили в покое, и она поднялась, потому что люди еще жили.

Покалеченных и недужных перенесли в крепость и уложили на деревянном полу большого темного покоя. Здесь среди удушливых запахов крови Золотинка оставалась до глубокой ночи. Она спотыкалась от усталости, когда Люба увела ее, наконец, спать.

Утром было условленно перемирие, чтобы убрать тела. Скоморохи похоронили Тучку и Галича на склоне крепостного холма. Мессалонов свалили в одну большую яму, а курники хоронили своих поодаль в другой большой яме. Их яма была немногим меньше нашей.

Завернувшись в плащ, Золотинка стояла у могилы Тучки, пока на стенах крепости не заиграла труба. Она была последней, кто вошел в ворота, — решетка за спиной упала, как рявкнула.

Однако к Рукосилу ее пустили не сразу.

Смазливый юноша с тонкими, опасно заостренными усиками, оглядел поношенный Золотинкин плащ, который достался ей от Лепеля, и с развязной свободой розовощекого красавца потрогал стриженную Золотинкину шерстку. Он назвал девушку цыпкой. Ушел, а потом вернулся с известием, что конюшенный боярин Рукосил просит царевну Жулиету обождать. Опасно заостренные усики как будто бы не притупились, однако на этот раз розовощекий юноша не подобрал для Золотинки ни одного уменьшительного имени, хотя в запасе у него имелись, разумеется, еще и крошки, и лапки, и зайчики и множество других незначительных по размеру существ.

С некоторой осторожностью он спросил не та ли царевна Жулиета девица, что лечила вчера раненых. Золотинка призналась, что та самая. Одному хорошему, можно сказать, очень хорошему знакомому, сообщил тогда молодой человек, чертовски не везет в кости. Так вот, не возьмется ли царевна Жулиета за известную мзду этому делу пособить? Нет, Золотинка за трудные дела не берется. Ага, сказал молодой человек, ясно. Но дело не представляется ему трудным. Нет, Золотинка ни за какие дела не берется. Ага, сказала молодой человек еще раз и с трудом, как кажется, удержался от цыпки.

Ее оставили ждать в узком и темной коридоре, под сводами которого свисали на цепях кованые светильники. Выцветшие ковры на стенах повествовали о земной жизни всемилостивого господа нашего Рода. Последовательно были изображены зачатие солнечным лучом и рождество Рода. Подвиги Рода в колыбели, посрамление учителей, словопрение о вере, чудесное плавание на мельничном жернове, воскрешение семисот семидесяти мертвых, проповедь высшего блага и, наконец, мученическая смерть на колесе.

Золотинка имела достаточно времени, чтобы изучить ковры, поучительное содержание которых так мало вязалось с образом жизни Рукосила. Как большинство образованных людей своего времени, Рукосил, конечно же, не принимал на веру благочестивую ложь составителей Родословца.

Снова явились Острые Усики, совсем присмиревшие, и, проведя Золотинку через сени, растворили перед ней тяжелую двустворчатую дверь.

Золотинка ступила в обширный и высокий покой с тремя большими окнами на запад, судя по положению солнца. Несколько в стороне от окна и боком к свету покоился на двух резных столбах тяжелый стол, за которым сидел в окружении письменных принадлежностей и каких-то мелких вещичек Рукосил — в золотом халате с белыми отворотами. Поодаль в глубине покоя высилась обширная кровать под грязно-розовым балдахином. Подле нее на маленьком столице стоял таз и кувшин для умывания. В огромных напольных вазах торчало составленное диковинными букетами оружие — копья, бердыши и дротики, мечи, сабли и кончары.

— Я пришла за Поплевой, — молвила Золотинка, остановившись у порога. Дверь за спиной прикрылась без ее участия.

Оторвавшись от бумаг, — по всему выходило, что Рукосил очень занят — он кинул небрежный взгляд.

— Не вижу радости.

Свежие щеки чародея румянились, бодро топорщились усы, пышно лежали завитые волосы, но глаза, больные глаза, ушли в темную сеть морщин, которая волшебству не поддавалась.

— Подойди сюда.

Она прошла пустым пространством комнаты и стала перед столом.

— Сними капюшон.

Она откинула капюшон и тогда он стал смотреть на нее, поигрывая большим белым пером.

— На причешись. — Он потянулся за гребнем, который лежал обок с чернильницей, отвороты халата разошлись, обнажая волосатую грудь.

Золотинка провела гребнем несколько раз и вернула его на край стола. Рукосил пристально наблюдал всякое движение девушки. Потом он отодвинулся вместе с креслом от стола, взял из готовальни маленький подпилок для ногтей и занялся руками, поглядывая на Золотинку.

Бесчувственное выражение в ее лице, которое так занимало Рукосила, имело еще и ту причину, что Золотинка ощущала покалывающую ломоту в затылке — предвестник мучений, которые неизбежно должно были последовать за потраченным на раненых волшебством.

— Хорошо, — раздумчиво играя бровями, молвил Рукосил. — Получишь ты своего Поплеву. Но сначала…

— Вот сейчас ты солгал, — бесстрастно сообщила Золотинка, бросив взгляд на выкатившиеся из орбит глаза.

Рукосил осекся, подпилок в руке замер. Уловил он в голосе девушки что-то такое, что заставило его поежиться в предощущении беды, размеров которой невозможно было наперед и помыслить.

— Да-да, — кивнула Золотинка. — Я читаю у тебя на лице каждое слово лжи так же верно, как… Ну, словом, всякий раз, когда ты сознаешь свою ложь, у тебя глаза на лоб лезут… и другие столь же выразительные коленца. Это открылось вчера, когда ты витийствовал на башне.

Рукосил облизал губы. Потом очень осторожно положил подпилок на исписанный лист и запахнул халат, прикрыв обнаженную грудь. Он не произнес ни слова.

— Отдай Поплеву и отдай Миху Луня и я уйду. Теперь уж тебе от меня не будет проку. Что толку в человеке, при котором зазорно и рот открыть? Да и мне не в радость глядеть, как ты хлопаешь ушами и орудуешь носом.

— А как ты это видишь? — молвил он, сообразив, ни к чему не обязывающий вопрос. Затруднительно ведь солгать вопросом, хотя, конечно, и это можно.

Золотинка пожала плечами:

— Ну, я сказала. Лицо перекошено и кривляется.

Непроизвольно он приподнял руку, чтобы тронуть нос, и устыдился движения.

— Невозможно. Это никак невозможно! — сказал он, но голос дрогнул и нос шевельнулся.

— Врешь! — отрезала Золотинка. — Ты вовсе не убежден в том, что это невозможно.

— А вот и нет! — вскричал он, распаляя в себе негодование. Сердито выдвинул ящик стола и схватил маленький ключик, который принялся увеличиваться в размерах.

Слева от входной двери он провел рукой по голой, тесаного камня стене, и образовалась скважина. Заметно подросший ключ точно к ней подошел — стена побежала трещинами, часть ее начала поворачиваться со слабеньким крысиным писком. Растворилась глубокая выемка, где стояли на деревянных полках десятки припухлых от непомерной мудрости и почтенного возраста книг. Рукосил выхватил одну из них размером в восьмую долю листа.

— Указатель к полному изводу «Дополнений». К полному! — сказал он и начал листать, без всякого уважения к книге слюнявя палец. — Вот же, вот… Не сказано… Пропущено… — Он останавливался и снова начинал листать. — Нет! Нигде. Ничего такого нет. Не до-пол-не-но! — с напором провозгласил он. — Великие умы древности забыли, видишь ли, упомянуть, а она, сопля несчастная, внесет свое дополнение! Не рассказывай мне сказки!

И швырнул книгу на место.

— Как хочешь, — ровно сказала Золотинка. — Я предупредила.

Он заходил по комнате, возбуждено запахивая халат — хотелось ему укутаться по самое горло, — и потерял меховой шлепанец.

— Потолок этот из рыбьей кости! — воскликнул он, вскинув руку, а взор устремивши на Золотинку.

Она только хмыкнула, глянув на дубовые балки над головой.

— Но это невозможно! — повторил он, остановившись перед Золотинкой в одном шлепанце. — Невежественная самонадеянная девчонка! — почти выкрикнул он. И остановился: — Что? Солгал?

— Почему? — пожала плечами Золотинка. Дерганное возбуждение Рукосила ничего в ней не задевало. — Что тут не так? Ты пытаешься ловить на пустяках, потому что сразу понял, что я права. Бывали вещи и более невероятные, но это вот задевает тебя лично. Потому оказалось и невероятным, и невозможным, и бесстыдным, и нечестным, по видимости.

Он остановился, тут только, кажется, осмыслив все Золотинкой сказанное вполне и до конца, во всех далеко идущих следствиях. И прошипел, приблизив застылое лицо:

— Но ты-то понимаешь, что за такую проницательность убивают?!

— Догадываюсь, — отвечала Золотинка. — Поэтому я и хочу уйти. Чтобы не вводить тебя в искушение. Так вышло. Извини. Отныне между нами ничего не возможно. Никакие отношения вообще. Извини еще раз. И отдай мне Поплеву с Михой Лунем. Больше меня здесь ничто не держит. Я уйду и обещаю ни в чем тебе не противодействовать.

Подождав не скажет ли чего Рукосил, она добавила:

— И я поняла, зачем ты лгал, будто не знаешь ничего о Поплеве. Казалось бы, такой пустяк — что там Поплева, когда весь мир у ног! А тут не весь мир — одного человека отдать. Но ты боялся Поплевы. Ты ревновал. Заранее уже ревновал. Ты боялся, что придется делить меня с Поплевой, а, может быть, и того хуже…

Рукосил сделал несколько неровных шагов, не замечая, что потерял шлепанец, отодвинул книги и взгромоздился на стол. Множество сложных и трудных чувств выказывал его взгляд, но не было в нем уже той липкой и холодной одновременно сладости, с какой он просил Золотинку откинуть капюшон и причесаться. От этого, кажется, Рукосил излечился — от сладости. Взгляд его выказывал скорее недоверие, настороженность, враждебность… А более всего растерянность.

— Поплевы нет в замке, Поплева далеко, — соврал он, покачивая на весу единственным шлепанцем.

— Врешь, — заметила Золотинка, не распространяясь.

Щеки чародея пошли пятнами. Таким Золотинка Рукосила никогда не видела и даже представить себя не могла: краснеющего от смущения Рукосила!