Нокаут

— Дальше в том же духе? — поинтересовался он у Сопако. «Начальник штаба» утвердительно кивнул. — В таком случае выключите. Мое сердце не выдерживает. Нехорошо получается, Никодим Эфиальтович. Похоже на то, что в коммунизме вы приемлете только лишь электрификацию всей страны, да и то условно, без магнитофонов. Советская власть вас не устраивает, не так ли?

Эфиальтыч засопел.

— Сколько вам лет? — неожиданно спросил Сергей Владимирович.

— Шестьдесят четыре.

— М-м-да… приличный возраст. А какие наметки на будущее? Ваши сухопарые предки, насколько мне известно, отличались завидной долговечностью. С десяток лет вы, надо полагать, свободно протянете. Старик сделал рукой протестующий жест.

— Десять лет — мало? — усмехнулся Винокуров. — Возьмите пятнадцать.

— Попросил бы без хамства. Вы находитесь в моем доме. Я…

— Вы правы, — примирительно заметил Винокуров. Этот прекрасный двухэтажный дом действительно ваш. Очень жаль, что после революции его у вас отобрали, как, впрочем, и остальные ваши дома и текущий счет в банке. Все отобрали, господин Златовратский, даже дворянство. Вы правы, утверждая, что до революции жилось куда лучше, чем сейчас. Широкие трудящиеся массы, правда, вряд ли согласятся с этим суждением и могут даже побить за такие разговорчики. Ведь могут, не так ли, господин Эфиальтыч? И все же вы правы: дворянину, домовладельцу и богачу Никодиму Эфиальтовичу Златовратскому революция принесла одни неприятности. Ему пришлось стать бухгалтером. Раньше он не трудился, а ел. И как еще ел! Ел и пил. Впрочем, ныне этот дворянин в отставке получает семьсот рублей пенсионных и продолжает есть, не трудясь.

— Что вы затеяли, Сергей Владимирович? — Златовратский погладил подрагивающими подагрическими пальцами пергаментные виски. — Разве я скрываю дворянское происхождение?

— Не пугайтесь, ради бога не пугайтесь, несостоявшийся кавалергард, — подбодрил старика Винокуров, засовывая «Вальтер» в задний карман брюк. — Просто мне пришла в голову счастливая мысль найти вам смысл жизни. Это благородно с моей стороны. Кем был до этой дивной ночи Никодим Эфиальтович Златовратский? Экспроприированным брюзгой. Вы жили ожиданием. Ожиданием того лазоревого дня, когда добрые дяди явятся к вам и, приветственно размахивая пистолетом с пальмовой веткой, возвестят: «Господин дворянин! Мы избавили вас от советской власти. Получайте ваши дома и текущий счет. Пожалуйте-с только на чаек-с!»

Сергей Владимирович сделал рукой широкий жест, крепко взял Эфиальтыча за колючие плечи и, чуточку повернув его, стал как бы представлять Льву Яковлевичу, смущенному и подавленному. Златовратский сделал было попытку освободиться из могучих объятий, но потерпел неудачу.

— Стремительно неслись в небытие минуты, часы, дни и годы. Добрые дяди не появлялись, не досаждали просьбами о чаевых. Никодим Эфиальтович Златовратский потерял смысл жизни. Он стал ненавидеть социализм тихой, подпольной ненавистью, мстил ему мелко и глупо, скажем, на выборах: все опущенные им в урну бюллетени систематически входили в жалкие сотые доли процента капризных избирателей, отвергающих кандидатов блока коммунистов и беспартийных…

— Воды, — беззвучно пролепетал синими губами Эфиальтыч. И, вдруг рванувшись, крикнул резко, по-петушиному: — Это шантаж! Меня шантажируют!

— Ах, какое шикарное слово — шантаж! — будто обрадовался Сергей Владимирович. — Сразу видно, что вы благородного происхождения. Дайте жертве революции пива, Лев Яковлевич… Вот так, отлично. Пейте пиво, любите меня. Какая неблагодарность! Пенсионеру-подпольщику предлагают смысл жизни и приличное содержание, а он… Слышите?! Перестаньте валять дурака, вы, аристократ с незаконченным высшим образованием! — Винокуров посмотрел строго на старика, физиономия которого от волнения приобрела землисто-желтый оттенок, и отчеканил медленно и энергично: — Вы будете нашим сотрудником.

— Кем? — не понял Златовратский.

— Нашим сотрудником. Гражданин Сопако, разъясните коллеге все преимущества вашей второй профессии.

Лев Яковлевич опешил. Старики сидели, тяжело дыша, точно кошка к шороху в норке, прислушиваясь к биению своего сердца. Несколько минут все трое молчали. Из теремочка старинных часов выскочила кукушка и прокуковала два раза. Винокуров удовлетворенно потер руки и произнес торжественно:

— Молчаливый сейм объявляю закрытым. Господин Златовратский, вам предоставляется заключительное слово.

И тут Эфиальтыча словно прорвало. Разбрызгивая слюну, он стал осыпать отборной бранью Сопако, укорять его в подлости. Златовратский помог подлецу Сопако устроиться на работу, когда он, этот мерзавец, прибежал из Пятигорска. И как этот иуда Сопако отплатил за добро? Он записал на магнитофон слова дружбы. Маленький старичок до того разъярился, что не удержался и стукнул костлявым кулачком подлеца Сопако по мягкой в испарине спине. Лев Яковлевич испуганно взмахнул руками, угодил Эфиальтычу по затылку и извинился. Эфиальтыч бросился на противника, как хорек на курицу, но тут вмешался Сергей Владимирович и, схватив хорька за шиворот, бросил на диван.

— Разведчики! Полковники Лоуренсы, — веселился Винокуров. — В наше время дуэли запрещены и приравнены к хулиганству.

— Я не хочу! — воскликнул вдруг Златовратский с безумной храбростью. — Я не умею выкрадывать документы и чертежи, не могу совершать диверсии. Оставьте меня в покое!

Винокуров дал Эфиальтычу выговориться, а когда тот, наконец, умолк, похлопал его по плечу и сказал с укоризной:

— Никогда не принимайте непродуманных решений. Был у меня знакомый фармацевт, страшный торопыга. И что же? Однажды он второпях смешал азотнокислое серебро с фенолом и вручил лекарство больному. Несчастный не успел понюхать этого прелестного бальзама, как взлетел на воздух. Не будьте торопливым, Эфиальтыч. Лев Яковлевич тоже не первоклассный диверсант. Работать вы будете. Запомните это, уважаемый агент. Занятие ваше доставит лишь удовольствие. Вам надлежит всего-навсего давать приют всякому, кто передаст от некоего Викинга два миллиона приветов. Пароль запомните хорошенько. Первый визит состоится месяца через три. Вознаграждение за постой получите не по терзающей душу спекулянтов жилфондом таксе горисполкома, а весьма значительное и за год вперед. Короче, у вас будет явка. Рекомендую выполнять все мелкие поручения посетителей. И еще… осторожно, через надежных людей, регулярно распространять анекдоты.

— Анекдоты? Зачем? — Сопако и Златовратский, забыв о вражде, изумленно переглянулись.

Винокуров пропустил мимо ушей стариковский возглас. Он заговорил, обращаясь к фарфоровому пастушку, стоявшему на полочке дивана.

— Милый мальчик, — задумчиво произнес Сергей Владимирович, взяв пастушка в руки. — Ты однажды вразумил моего казначея и начальника штаба, ударив его по носу свирелью. Сделай одолжение, разъясни старичкам, что есть анекдот. Анекдот — это маленькая идеологическая бомбочка. Друзья и сподвижники, — обратился Винокуров к слушателям. — Внимайте пастушку. Вот что он имеет сообщить вам. Если вы хотите убедить в чем-либо человека, никогда не оперируйте фактами и примерами. Жизнь слишком сложна и многообразна. Любой факт, любой пример можно опровергнуть множеством других фактов и примеров. В анекдотах нет фактов, но они остроумны, их весело рассказывать и слушать, они незаметно и постепенно отравляют сознание ядом обывательщины. Это очень полезно — распространять вредные анекдоты: они запоминаются, смешат. А ведь не перевелись еще так называемые честные граждане, что ради красного словца не пожалеют и родного отца! Вам, должно быть, и невдомек, а между тем это факт: разведывательная служба, к коей вы теперь имеете прямое отношение, тщательно собирает разные литературные миниатюры, систематизирует и изучает их, держит специалистов по сочинению безобидных, на первый взгляд, вещичек. В общем комплексе борьбы против коммунизма эта форма пропаганды играет далеко не последнюю роль. В особенности яркое впечатление она производит на молодые неокрепшие умы.

А сейчас я расскажу вам для начала несколько веселых юморесок. И берегитесь, Никодим Эфиальтович, ежели мне не доведется услышать что-либо подобное из других уст.

Кукушка еще дважды выскакивала из своего терема. Наконец в комнатушке Златовратского погас свет. Сергей Владимирович спал спокойно. Лев Яковлевич, против обыкновения, не храпел. Он лежал с открытыми глазами и прислушивался к таинственным звукам тьмы. «Получу свою долю — и сбегу. Получу свою долю — и сбегу», — неотвязно жужжала в его голове спасительная мысль.

В окно заглядывал черный бархатный глаз ночи. Тоненько посапывал на диванчике Эфиальтыч. Однако и он не спал. Душа его звенела от счастья. Перед мысленным взором Златовратского возникла картина: ядовитые змеи ползут, извиваясь и жаля, ползут из его комнаты. Они мстят за Никодима Эфиальтовича, мстят, мстят!.. Змеи эти не жалят смертельно. Печально. Они лишь досаждают, искушают кое-кого. Их яд все же опасен, он вредит, тормозит развитие организма… А там — придут неизвестные с двумя миллионами приветов от «Викинга»!.. Деньги, радость мести!

«Нет, прав этот бронзововолосый наглец. Я действительно обрел смысл жизни, — подумал маленький сухонький старичок. — А мальчик этот — дай боже, побольше таких».

Златовратский, имитируя сон, продолжал посапывать. И он похолодел от ужаса и восторга, когда вдруг услышал ироническое замечание Винокурова:

— А ведь вы оба не спите, коллеги. Держу пари, не спите.

Раскладушка застонала под грузным телом Льва Яковлевича. Эфиальтыч перестал посапывать.

— Так-то лучше, мистеры Лоуренсы. В Златовратском я уверен. Но меня беспокоит Сопако. Его одолевают нехорошие мысли.

— Меня? Что вы!..— откликнулся Лев Яковлевич.

Но, сообразив, что выдал себя, умолк.

— Не доведут они вас до добра. А теперь — все спать по-настоящему, живо. Морфей давно уже распростер свои объятия.

Глава X. Превратности судьбы

Крохотный, похожий чем-то на кузнечика, зеленый «ЯК-12» вырулил на выложенную бетонными плитами стартовую дорожку. Вот он взвыл мотором, разбежался и стал карабкаться в прозрачное, озаренное солнечным сияньем, нежно-голубое поднебесье. Легкий ветерок потряхивал самолет, упругой струей врывался в кабину.

Земля с высоты не воспринималась всерьез, она представлялась отлично сработанным учебным пособием, огромным ящиком с рельефом местности, на котором курсанты военных училищ решают задачи по тактике. Только мастер постарался на славу: узенькими ленточками серпантина обозначил дороги, искусно вырезал из желтоватого стекла причудливые извивы арыков, расстелил светло-зеленый, чуть потертый бархат полей, поставил даже детскую железную дорогу, а на самом краю небрежно набросал груду гор, обернув две-три вершины сверкающей на солнце станиолевой бумагой.

Нечто подобное игрушечное, фантастическое, должно быть, грезится по ночам детям, начитавшимся крылатых, как мечта, сказок Андерсена и братьев Гримм.

И все же, внимательно приглядевшись, даже с этой шестисотметровой заносчивой высоты нетрудно приметить внизу биение жизни. Это и дымки фабричных труб, и ползущие со скоростью километров этак шестьдесят в час вереницы автомобилей, и тракторы, любовно проглаживающие зеленую поросль хлопковых полей, и розовато-зеленая пена садов, и огненные озера цветущих маков…

Глубоко-глубоко внизу маленькие точечки непоколебимо и планомерно переделывают облик земли, деловито) по-хозяйски благоустраивают свою жизнь, забирая власть над природой, подобно сказочным великанам и волшебникам.

…Сергей Владимирович сидел рядом с летчиком. Он наслаждался полетом. Ему нравилось смотреть на землю свысока. Винокуров воображал себя вольтеровским Макромегасом, шагающим через моря и горы, растаптывающим по дороге города, селения и их обитателей. «Так оно и в действительности, — улыбнулся он сам себе. — «Викинг» — не какая-нибудь букашка. Расовая теория — не такая уж глупая штука. Она не нравится лишь импотентам, вообразившим себя защитниками человечества. Эгоизм управляет всеми так называемыми благородными поступками. Хилые и трусливые людишки добились запрещения дуэлей, ущербные субъекты ратуют за отмену сегрегации, голодранцы вопят о необходимости переустройства мира на основе социальной справедливости… А стоит такому крикуну обзавестись десятком тысяч долларов, и он тут же начинает убеждаться в том, что мир, в котором он живет, не так уж плох. Оно и правда, гениально сказано в «Материализме и эмпириокритицизме»:

«Если бы математические теоремы задевали интересы людей, они опровергались бы».

Отличная мысль. Советский социальный эксперимент задевает мои интересы. Я сильный человек. Зачем мне вынянчивать недоносков? Я хочу властвовать. То, чем так усердно заняты в этой стране — строительство коммунизма, — искусственная штука. Без борьбы за существование народы не могут не деградировать…»

Самолетик сделал крутой вираж, земля повалилась набок, и Винокуров почувствовал, что его схватили за воротник цепкие пальцы. Сергей Владимирович резко рванулся, но тут же устыдился своей оплошности: сзади сидел всего-навсего Лев Яковлевич. Казначей впервые летел на этом, как он выразился, «примусе», порядочно трусил, в голову ему лезли разные странные мысли, вроде: «А вдруг пилот — сердечник, и у него начнется припадок!» Вираж напугал Сопако, и он уцепился за своего всесильного шефа.

Винокуров перегнулся через спинку сиденья, прокричал на ухо Льву Яковлевичу:

— Когда-нибудь я заставлю вас прыгнуть с парашютом!

— Только через мой труп! — прокричал в свою очередь Сопако. — У меня слишком богатое воображение!

Летчик повел своего кузнечика на посадку. Через несколько минут Винокуров и Сопако уже шагали по зеленому полю.

По соседству с посадочной площадкой паслось колхозное стадо. Лев Яковлевич опасливо поглядывал на здоровенного быка, который раздувал ноздри и смотрел на путников пьяными глазами закоренелого хулигана.

— Он хочет бодаться, — высказал предположение казначей и начальник штаба. — Очень сильный бык.

Шеф утвердительно кивнул головой и пояснил:

— Это естественно, доблестный оруженосец. В жизни именно все так и устроено: кто-то кого-то бодает, кусает, душит. Стоит ли удивляться? Самое печальное в нашей ситуации — вовсе не бык. Вчера я наводил справки и установил, что в области двенадцать председателей колхозов — Каримы Саидовы, из коих три возглавляют сельхозартели «Маяк».

Сопако остановился. Глазки его тревожно забегали. Он отер лоб огромным носовым платком, почесал подбородок, обросший бурой щетиной, и задумался. Вдруг он щелкнул пальцами:

— У меня есть идея! Побываем в трех «Маяках».

— Гип-гип ура! Виват! Банзай начальнику штаба! — воскликнул Винокуров. — Удивляюсь, как вы до этого додумались? Вы определенно делаете успехи. А теперь в путь. Перед нами кишлак, в кишлаке правление колхоза, в правлении Карим Саидов номер один.

Спутники увидели вскоре одноэтажное здание, фасад которого украшали отштукатуренные колонны. Стены здания были расписаны лозунгами, призывающими колхозников выполнить обязательства по сбору хлопка. На доске объявлений детская рука вывела мелом рожицу с косичками и написала под ней вкривь и вкось крупными буквами «КАМИЛЯ».

— М-да, — усмехнулся Сергей Владимирович, глядя на «Камилю», — любопытное объявление. Председатель, видимо, увлекся чтением Ницше. Я полагаю, здесь можно будет неплохо порезвиться. Что может быть печальней беседы с крестьянином на философские темы! Опасаюсь, не извел ли он книжечку на самокрутки.

Сопако тяжело задышал.

— Не волнуйтесь, — успокоил его Винокуров. — Будем надеяться, что раис некурящий.

К приезжим подошел старичок в сером ватном халате, с воздушным ружьем через плечо. Реденькая его борода просвечивала насквозь. Он оказался сторожем, общительным и веселым сторожем. Говорил он с какой-то особенной интонацией, отчего даже самая обыденная фраза звучала как острота.

Поздоровавшись, старичок вежливо осведомился о цели приезда уважаемых гостей.

— Председателя надо повидать, — объяснил Сергей Владимирович. — Какой у вас председатель — хороший человек, плохой человек?

Колхозный сторож удивленно вскинул брови:

— Уж не из Бахкента ли вы? Комиссия?

— Из Бахкента. Комиссия, — нагло улыбнулся Винокуров.

Сторож помял в руках бородку и заметил не без яду:

— Опоздали, уважаемые. Сняли мы председателя, не дождавшись комиссии. — У Винокурова и Сопако перехватило дыхание. — Еще два года назад сняли бездельника Мамурджана. Теперь у нас новый раис. Мудрый, справедливый человек. Карим Саидов его зовут.

— Нам и нужен Карим Саидов! — не удержался Лев Яковлевич, — а никакой не Радж Капурджан.

— Мамурджан, — поправил Сопако старичок. — Мы в свое время жалобу на него писали. Очень глупый человек. Очень любил озадачивать людей. Соберет бригадиров и шумит: «Это какой порядок?! Директива есть, установка тоже есть, решение есть. Все есть. Навоза нет. Не заготовили, не вывезли на поля. Нет у вас вкуса к местным удобрениям… Какие сводки писать будем? Обязательство кто выполнять будет, я, что ли?!»

Старичок явно копировал голос и интонации снятого председателя.

— Как же это вы осмелились его снять с работы? — поинтересовался Винокуров.

— Очень просто, уважаемый. Надоел Мамурджан. Все хозяйство запустил. А особенно зло взяло из-за стекол… На стол которые кладут. Мы стекло на стол кладем, а Мамурджан по стеклу хлоп — и нет стекла. Мы опять кладем — он опять озадачивает, опять бьет. Надоел. Собрали общее собрание, и слетел Мамурджан…

Сергей Владимирович поморщился. Он не ожидал столь демократических порядков в кишлаке.

— Ладно, старик, — оборвал он грубо- общительного сторожа, — надоел мне твой Мамурджан. Расскажи-ка лучше, как разыскать Карима Саидова.

Старичок обиженно заморгал, но все же, видимо, не захотел ответить грубостью на грубость.

— Прямо, затем налево и километров пять через поля. Он в дальних бригадах.

— Нет, уж лучше здесь его подождать. Где дом его?

— Понимаю! — сторож лукаво блеснул глазами. — Жарко.

Проглотив «пилюлю», Винокуров с Сопако отправились разыскивать дом Саидова. У арыка симпатичная черноглазая девчушка лет шести мастерила кораблик. Во дворе шумела детвора. Здесь был детский сад.

— Эй, мелочь пузатая! — крикнул ей Винокуров. — Где дом председателя колхоза?

— Я не мелочь, — серьезно ответила девочка, — я Джамиля, а председатель — мой папа. Живем мы во-о-н там… Во-о-н сад, а в саду Петя, мой брат…

— Петя?.. Брат?! — уставился на Джамилю Сергей Владимирович.

— Брат. У меня мно-о-ого братьев и сестер. Пятнадцать штук… Тулкун, Грицко, Хейно, Сирануш, Рива, Шота… — Девочка старательно загибала пальцы, пересчитывая братьев и сестер.

— Пошли, — Винокуров ткнул в бок Сопако. — Нечего стоять, разинув рот. Дети любят фантазировать.

Однако Джамиля не фантазировала. В садике действительно оказался Петька, русоволосый мальчуган с облупившимся носом. Он твердо и решительно заявил, что Карим Саидов его отец.

Лев Яковлевич долго почесывал загривок, разглядывая диковинного Петьку. Вдруг Винокуров тихо рассмеялся.

— Не соображаете? — шепнул он Льву Яковлевичу. — Ну, конечно! Серьезно думать — не ваше амплуа. Карим Саидов попросту байско-феодальный пережиток. Многоженец он.

Бодро зашагали они к дому, белевшему из-за серебристых стволов могучих тополей. У крыльца их встретила женщина лет сорока пяти в широком мягких тонов платье без талии. Узнав, что в гости пожаловали журналист и фотокорреспондент, она нисколько не смутилась.

— Очень приятно. Прошу в беседку. Чаю попьете. Матлуба Ибрагимовна меня зовут… Проходите, пожалуйста, а я кое-что приготовлю. У нас говорят: гость в доме — счастье в дом!.. Простите… Сергей Владимирович… так, кажется? Отчего вы все время оглядываетесь? Может, с вами еще кто приехал? Пусть заходит.

У Винокурова уже созрел план, как «ухватить за больное место» Саидова, если понадобится его шантажировать. Он бросил небрежно:

— А где же остальные жены председателя. Разве мать Петьки живет отдельно или, скажем, мать… как ее — Сирануш?

Матлуба Ибрагимовна посмотрела на гостей недоуменным взглядом.

— Нет… Разве вам неизвестно?.. Какие жены? В нашем колхозе, да и во всем районе многоженство давно ликвидировано… Обидные слова говорите.

— В таком случае откуда у вас Петька, Сирануш, Грицко, Рива и так далее? — щуря глаза, съехидничал Сергей Владимирович. — Ха-ха!.. Понимаю! Аист принес.

Больше Винокурову смеяться в этот день не пришлось. Матлуба Ибрагимовна с сомнением оглядела Винокурова и Сопако, заметив словно невзначай:

— Никогда таких неосведомленных журналистов не встречала. О нас, пожалуй, вы могли и не знать, но так глу… извините… так поверхностно судить о нашем народе!