Нокаут

Редактор помолчал, собираясь с мыслями, обвел тяжелым взглядом аудиторию и начал, не вставая и очень тихо, а затем, с помощью искусного «кресчендо», забирая голосом все выше, выше до могучего «форте». В процессе выполнения этого сложного ораторского приема Рюрик Ольгердович соответственно приподнимался в кресле, стоял в полусогнутом положении и, наконец, выпятив грудь колесом, вздымал вверх кулаки.

— Товарищи, — начал он. — Произошло нечто, что… так сказать… Антиной Вешнев… Вам известно… Мы должны сплотиться, извлечь урок. Мы преодолеем все трудности. Ведь преодолеем? Уверен. Не можем не преодолеть.

Слушатели понурили головы.

— Три года отделяют нас от того памятного… а точнее, трагического дня, когда сотрудник отдела информации товарищ Крупкин… Я подчеркиваю — товарищ. Он извлек урок, сплотился, и ныне он полноценный товарищ… Но три года назад товарищ Крупкин так сказать допустил недостойный поступок. Находясь в невменяемом состоянии по случаю рождения у него близнецов, товарищ Крупкин потребовал в поликлинике больничный лист, грубо лгал врачу, заявляя: «Я Крупкин. Болен. Я Крупкин фон Болен. Я Крупкин фон Болен унд Гальбах». И это было для нас уроком.

Окинем мысленным взором прошедшие с того дня три года. Это были годы больших побед и свершений нашего коллектива. И вот… Вешнев. С Вешневым придется расстаться. Факт. Но, товарищи! Что делается у нас на полосах! Где наша бдительность?! Ведь все мы…

Ошибки, «ляпы», неточности!.. Вот вы, товарищ Шатоикемов!.. Сегодня я получил письмо, люди жалуются. Пишут: зачем ваш сотрудник Шатоикемов грубо исказил факт, написав в отчете, будто бы из-за неподготовленности собрания его участникам пришлось опускать бюллетени в тазик? Зачем? Собрание не было подготовлено. Факт. Но они опускали бюллетени в шапку, а не в тазик!

— Я не виноват! — визгливо воскликнул лохматый, как пудель, Шатоикемов. — Я писал: в шапку.

— Откуда же взялся тазик?

Ответственный секретарь залился краской.

— В этом повинны вы да я, — буркнул секретарь, адресуясь редакторскому животу. — Я немного поправил отчет, а при перепечатке машинистка вместо «в шапку» напечатала, «в шайку». Вам «шайка» не понравилась, и вы заменили ее тазиком.

Редактор сбился с мысли. Растерянно посмотрев на подчиненных, он долго стоял, раскинув широко в стороны руки, как бы призывая аудиторию в свои объятия, и, наконец, жалобно воскликнул ни с того ни с сего:

— Товарищи! А ведь мы преодолеем все трудности. Уверен. Ведь преодолеем?..

Работники аппарата редакции расходились сумрачные и злые. В коллективе зрел протест. Всем становилось ясно: либо редактор образумится, либо… Нет, он не образумится. Факт.

Сразу же после летучки в кабинете редактора появился высокий интересный мужчина в элегантном костюме. Небрежно проведя рукой по волосам, отливающим бронзой, посетитель улыбнулся одними глазами и представился так, как если бы его имя было известно всему человечеству:

— Сергей Владимирович Винокуров.

— Оччень приятно, — беспокойно заерзал в кресле редактор. — Откуда будете?

Посетитель удивленно посмотрел на провинциала и повторил с некоторой досадой.

— Сергей Владимирович Винокуров. Моё имя вам ни о чем не говорит?

— Ах, да-да-да-да… — протянул Корпусов-Энтузиастов, делая просветленное лицо и в то же время мучительно гадая, кто же все-таки перед ним сидит. — Как же!..

— Вчера прибыл в ваш город, — улыбнулся элегантный посетитель, прищурив светло-синие глаза. — Как не зайти к коллегам!..

Далее выяснилось, что Сергей Владимирович — член редколлегии одной из московских газет — прибыл в солнечный край по совету врачей. Винокуров предполагает поселиться «на лоне природы», отдохнуть с годок, поправить нервную систему и заодно собрать материал для книги очерков.

— Вы, конечно, понимаете, — пояснил Винокуров. — Как газетчик я органически не могу не изучать жизнь, не писать. Больше всего меня интересуют люди, кадры. В общем, можете рассчитывать на меня…

Рюрик Ольгердович был польщен. Битый час он расспрашивал столичного коллегу о последних новостях, хотя сам недавно возвратился из Москвы; пригласил к себе домой отведать плова. Хитрый редактор действовал тонко и психологично. Вечером, принимая у себя столичного гостя, он дождался удобного момента: когда чуть раскрасневшийся Сергей Владимирович, тяжело отдуваясь, тянул из пиалы кок-чай, он с места в карьер предложил Винокурову место специального корреспондента.

— Сейчас у нас нет спецкора. Вернее, не будет. Снимаем товарища. Факт. А вы все равно… отдохнете, материальчик для книжки соберете… Ну, как, а? Мы хоть и «Вечерний Бахкент», но спецкор нужен, об области изредка писать, темы поднимать!

Столичный журналист долго ломался. Однако Корпусов-Энтузиастов проявил напористость и, сраженный доводами и щедрым угощением, москвич дал, наконец, свое согласие.

— Только в трудовую книжку — ни-ни… никаких записей, — поставил условие Сергей Владимирович. — Узнают в Москве — заедят. Я ведь отдыхать приехал.

Наутро приказ о назначении Винокурова С. В. специальным корреспондентом был подписан редактором. Корпусов-Энтузиастов еще раз с чувством глубочайшего удовлетворения перечитал его, потянулся к звонку. Вдруг дверь распахнулась, и в кабинет вбежал Винокуров. Вид его поразил Рюрика Ольгердовича. Московский гость утратил элегантные манеры, под глазом его красовался синяк средней величины.

— Боже! — выкрикнул Винокуров, падая в кресло и тяжело дыша. — Ночью… трое бандитов… Отобрали деньги, часы, паспорт! Ужасно!

В этой сложной ситуации Корпусов-Энтузиастов показал себя настоящим волшебником. Он не только сумел утешить столичного коллегу, но лично позвонил в отделение милиции, попросил принять меры к розыску преступников и «форсировать выдачу нового паспорта нашему сотруднику, нашему специальному корреспонденту товарищу Винокурову. Соответствующую справку мы пришлем».

— Справку, если хотите, — отвечал начальник милиции, — можете прислать. Но и я со своей стороны принял все меры. На мой запрос в соответствующие органы получен ответ: московский журналист Винокуров действительно существует. Мне дано распоряжение незамедлительно выдать пострадавшему новый паспорт.

Начальнику милиции редактор еще раз дал понять, что пострадавший — крупный журналист, видная фигура в газетном мире.

— В общем, прошу вас, товарищ Парпиев, сделайте все побыстрее без лишних формальностей… Будет сделано? Вот спасибо, дорогой. А то, знаете ли, неудобно получается… Еще раз спасибо. Жму руку!

Редактор повесил трубку.

* * *

В маленькой комнатке за старинным ломберным столиком Лев Яковлевич и владелец комнаты — крохотный старичок, похожий на хорька, — играли в подкидного дурака. Но в основном они предавались воспоминаниям, сплетничали.

— Уж больно молод Сергей Владимирович, — дипломатично шепелявил крохотный старичок. — Опыта у него нет.

— Не скажите, Никодим Эфиальтыч, — всплескивал ручками Сопако. — Нас с вами за пояс заткнет. Талант! Это я вам говорю, поверьте.

— Зачем пожаловать изволили? — выведывал Эфиальтыч.

— Изучаем постановку рекламного дела в братских промкооперациях.

— М-да… бывает. Очень интересно. Симпатичный гражданин Сергей Владимирович. Жениться бы ему.

Старики настолько увлеклись, что не заметили показавшегося в дверях Винокурова. Собкор с интересом слушал стариковские речи и затем вмешался:

— Пожалуй, вы правы, гражданин Златовратский. Меня грызет тоска одиночества. Мы еще поговорим на эту тему. А сейчас… примите в знак признательности… — Винокуров вручил старику сторублевку. — И пройдитесь до ближайшей будочки, уставленной бочками, где симпатичные люди дискутируют с пивной пеной у рта. Оревуар, Эфиальтыч.

Едва крохотный старичок покинул комнату, Сопако спросил быстро и страстно:

— У вас деньги? Откуда у вас деньги?

Сергей Владимирович укоризненно покачал головой:

— Ах, мой неразумный, наивный Пятница! Неужели вы подозреваете меня в краже? Меня, специального корреспондента вечерней газеты! Не верите? Взгляните на это удостоверение личности, вероломный друг. Вы уклонялись, не хотели свидетельствовать, что я не кто иной, как Сергей Владимирович Винокуров… И все же нашлась добрая душа. Смотрите и завидуйте — вот мой паспорт! Я бы, конечно, мог иметь фальшивый паспорт, но, к счастью, не доверяю фальшивкам. Они, понимаете ли, как правило, слишком хорошо сработаны, и в этом их порок. Опытный глаз без труда обнаружит «липу». Нет, я достоин настоящего паспорта. Пришлось, конечно, доказывать свою правоту. Короче говоря, финита ля комедия. Собирайтесь в дорогу. Мне не терпится нанести визит Кариму Саидову, председателю сельхозартели «Маяк». Но прежде, мой верный спутник жизни, пора нам выпить на брудершафт. Помните? Я говорил об этом в поезде. Мне не терпится получить отпущение грехов.

Глава IX. «Брудершафт»

Там, в Лунной долине, Фрэнк Стенли немного рисовался перед пожилыми, скромно одетыми джентельменами. Он отправлялся в «свободный полет», имея все же некоторые «творческие заготовки». Однако Фрэнк умолчал о них. Ему хотелось, во-первых, произвести эффект и, во-вторых, преподнести шефам сюрприз.

Однажды (это было ранней весной) «Викинг», по обыкновению, решил заглянуть в кабачок, который он не без юмора называл «Свободной Европой». В этом притоне коротали вечера и потихоньку спивались разные субъекты. Те, что навсегда порвали с родиной, продав свои душонки за тридцать сребреников. Фрэнк презирал этих субъектов. И все же он, преодолевая отвращение, поддерживал связи с этими выродками, поил их — он изучал жизнь во всех ее проявлениях.

Едва «Викинг» успел затормозить и выбраться из «Бьюика», как дверь «Свободной Европы» широко распахнулась, показался дюжий кабатчик, волочащий за ноги щуплого, орущего во все горло человека. Кабатчик не спеша привел щуплого в вертикальное положение, потом слегка пригнул и дал пониже спины такого пинка, что щуплый с воплем пролетел по воздуху футов на десять вперед, чуть не сбив с ног Стенли.

— Славный удар, — констатировал Фрэнк.

— Не платит, — коротко объяснил кабатчик. — Сует мне в руку какую-то паршивую книженцию, уверяя, будто бы она стоит много тысяч долларов… Вот дерьмо собачье, — кабатчик добродушно ухмыльнулся. — Пьет виски, как верблюд воду. До чертиков нализался.

Стенли взглянул на книжку, которую кабатчик вертел в руках. Надпись гласила: «Ремке. Очеркъ исторiи философiи 1907». Инстинкт подсказал ему: «Повозись. Может, и впрямь книженция эта представляет интерес».

— Знаете что? — объявил после минутного размышления «Викинг». — Этот тип мне, возможно, понадобится. Помогите уложить его в кар. После вашего пинка он еще не пришел в себя.

…На рассвете Фрэнк уже не мог сказать, что раскаивается в своем поступке. Он довольно потирал руки и, поглядывая на храпящего на диване пьяного владельца Ремке, беседовал с ним нежно и язвительно:

— Вы моральный труп, господин Шпун, вы алкоголик. За какие-то сто долларов вы продали целое богатство, сообщили адрес и пикантные подробности из жизни и деятельности некоего Сопако Льва Яковлевича, снабдили меня паролем к славному Мирославу Аркадьевичу Тихолюбову.

Щуплый застонал. Алкоголь будто свинцовой плитой придавил его к дивану. Шпун открыл опухшие глаза. В них таился испуг.

— Со мной что-то происходит, — прошептал он. — Как я попал сюда? Кто вы?

— Вы, должно быть, умираете, сэр, — коротко сообщил «Викинг». — Диагноз болезни прост: тоска и… алкоголизм. Пожалуй, пора вас в последний раз переместить. На лоно природы. Не люблю иметь дело с полицией. И вам хорошо. Будете лежать под деревом и любоваться, как вдали в голубом мареве врезается в хрустальное небо гранитный излом великих гор.

Пружины ветхого диванчика застонали, с верхней полочки, покачнувшись, клюнул вниз фарфоровый пастушок, больно ударив Льва Яковлевича по носу своей свирелью. Сопако покрылся липким холодным потом, в глазах плавали зеленовато-красные круги… Нет, это не круги. Это рыжие муравьи. Нет… Одного такого муравья Сопако раздавил. Это было на волжском берегу… Нет…

— Зачем же падать в обморок, мой славный искатель сокровищ? — послышался насмешливый голос Винокурова. — Обмороки — удел девиц, страдающих бледной немочью. А вы как-никак мужчина, мастер растраты, разведчик, или, вульгарно выражаясь, шпион одного иностранного государства.

Сопако в ужасе вытаращил блеклые глазки, безвольно закрыл их и прохрипел, чувствуя странную легкость внизу живота:

— Я не шпион. Я честный растратчик. Я хочу домой… к больной жене. У меня детки.

— Послушайте! — Винокуров уже сердился. — Детки наплевали на вас еще десять лет назад, жена привыкла к постоянным отлучкам мужа. И вообще, неужели вас так огорчила кончина вашего пятигорского заместителя по сексуальной части Шпуна? Все мы люди, все человеки, все смертны. И Эфиальтыч умрет, и вы, и даже я, возможно, умру. Все. Останется лишь эта дивная картина «Коварное потопление японцами броненосца «Петропавловск» и чудесное спасение его императорского высочества великого князя Кирилла Владимировича».

Винокуров указал пальцем на вправленную в резной багет литографию, украшавшую комнатушку Эфиальтыча.

«Бежать! Сейчас же бежать! — мелькнула в голове Сопако мысль. — Сообщить куда надо… Убить его?» — Лев Яковлевич, превозмогая слабость, поднялся с диванчика. Колени толстяка подрагивали. Винокуров внимательно посмотрел в лицо старика. В глазах Винокурова появился хорошо знакомый Сопако, пугающий его острый блеск.

— О! Я вижу вы человек вероломный, коварный, — улыбнулся Винокуров. — Друг открывает перед ним душу, а Пятница уже обдумывает, как бы поделиться кое с кем полученными сведениями. Придется, видимо, подыскать гувернера… Для присмотра.

Сергей Владимирович налил полстакана воды и протянул Сопако.

— Выпейте. Да не лязгайте о стакан зубами, это неприлично. А теперь слушайте. Прежде всего выбросьте из головы всякую чепуху. Бесполезно. Вы такой же агент, как и я. Кто помогал мсье Пьеру Коти покончить самоубийством? Кто сопутствует Сергею Владимировичу Винокурову? Кто, наконец, пренебрегая своими гражданскими обязанностями, осуществлял в Пятигорске идейное руководство интимной жизнью господ немецких офицеров? Кто, я спрашиваю?

— Э-это… Шшпун! Я… по части спиртного, — промямлил Сопако.

— Шпун? Вы хотите сказать: агент немецкой разведки? В свое время Шпун нарушил покой Мирослава Аркадьевича Тихолюбова. Ведь это он оставил Тихолюбову книжонки Локка и Ницше, прихватив с собой писанину Ремке. Ах, как нетерпеливо ждал Мирослав Аркадьевич гостя, который бы приветствовал его коротко и просто: «Два миллиона приветов».

Теперь мы наследники Шпуна и Тихолюбова. Вы любите деньги, нес па, как говаривал покойный Коти. И не воображайте, пожалуйста, будто бы миллион ваш явится сам собой. Работать надо! И вы станете работать. Благодарите бога — вам попался такой интеллигент, как я… Не стучите зубами и вытрите нос. Мы не станем взрывать мостов и стрелять из-за угла, отравлять колодцы и развинчивать рельсы. Для меня лично это пройденный этап. Даю вам первое боевое задание.

Лев Яковлевич весь сжался. Его сдобное тело колыхалось от волнения.

— Купите магнитофон.

Это была приятная неожиданность. Сопако даже улыбнулся.

— Магнитофон? Штука, которая записывает музыку…

— Вот именно. Ловите музыкальный момент. Сегодня вечером вы запишите все умные речи гражданина Златовратского. Он, кажется, не прошел в свое время в кавалергарды исключительно по причине маленького роста, до сих пор дуется на бывшего великого князя Николая Николаевича и, что совсем противно логике, обижен на советскую власть, ликвидировавшую кавалергардию как класс.

— Зачем? — удивился Лев Яковлевич. — Зачем записывать Никодима Эфиальтыча? Что он, Александрович или Майя Плисецкая?.. Тратить деньги на пустяки. И денег у нас нет.

Сергей Владимирович молча вытащил толстую пачку денег из бокового кармана. Блеклые глаза Сопако заблестели маслянистым глянцем. Лев Яковлевич ощутил, как в душе его ширилась песня, неслышная и звучная. Она ширилась и росла подобно органной мелодии, заполняла собой все его существо. Сивоволосый не испытывал сейчас страха перед Винокуровым. Он смотрел на своего спутника преданно и раболепно.

— Подъемные! — осенило Льва Яковлевича. — Вы получили подъемные.

— Браво, начальник штаба! Вы делаете успехи, — Сергей Владимирович похлопал Сопако по круглому плечу. — Отныне вы казначей с правом второй подписи на денежных документах. А сейчас марш-марш за магнитофоном. И еще… купите себе приличный недорогой костюм, шляпу и модные очки. В нынешнем одеянии вы плохой и, я бы даже сказал, подозрительный спутник специальному корреспонденту товарищу Винокурову.

Я тоже удаляюсь. Дела призывают меня. Приду вечером. Попробуйте только не угостить меня, усталого, обремененного тяжестью забот, художественным чтением маэстро Эфиальтыча.

* * *

Сергей Владимирович возвратился ночью. Ясноглазый, бодрый, он заполнил, казалось, собой всю комнатушку. Его элегантный светло-серый костюм был в пыли. Сопако и Златовратский прервали свой интересный разговор, сдобренный пивом, и уставились на Винокурова удивленными, изрядно хмельными глазами.

— Где вы пропадали? Что с вами? Отчего вы в пыли? — забросал Лев Яковлевич вопросами шефа.

— Я был в публичной библиотеке. Повышал свой культурный уровень, расширял кругозор, — невозмутимо отвечал Винокуров, стряхивая с брюк пыль щеткой. — Помогите мне почистить спину… Вот болваны!.. Это я не вам. Болванов было трое, да и в возрастном отношении им далеко до вас, мои благоухающие пивом друзья.

— Какие болваны? — Лев Яковлевич почесал затылок, силясь что-либо понять. Он вопросительно посмотрел Винокурову в глаза и вдруг вскрикнул женским голосом: — Что вы делаете! Зачем это орудие! Из него убивают. Мне больно смотреть на него… Ах!..

Эфиальтыч оторопело глядел на большой с длинным тонким стволом пистолет в руках Винокурова.

— «Вальтер», — пояснил Сергей Владимирович, подбрасывая пистолет на ладони. — Немецкий. В городе, оказывается, есть любители острых ощущений. Четверть часа назад, когда я возвращался из библиотеки, обогащенный знаниями, ко мне подошли в темном переулке трое молодых болванов, вообразивших себя грабителями и, показав это, как вы выражаетесь, орудие, потребовали костюм и деньги.

Сопако и Эфиальтыч ахнули. Винокуров расхохотался.

— Не могу! Ой, не могу! — хохотал Сергей Владимирович, вытирая слезы. — Ну и болваны!.. Когда я одолжил у них «Вальтер» и принялся разъяснять суть их аморального поступка, грабители стали орать во все горло и вопить: «Мили-и-иция-а-а!!!»… Ха-ха-ха! Один даже «мама» кричал. Молокососы. Они, должно быть, и сейчас все еще мчатся со сверхзвуковой скоростью. Кстати, Эфиальтыч, не знакомы ли вы с С.К. Кенгураевым? Вы ведь старожил местный.

Никодим Эфиальтыч поморщил лобик, хлебнул пива и, чуточку помедлив, сказал важно:

— Я знаю одного Кенгураева. Сейчас он заправляет трестом по заготовке какого-то утильсырья. Сигизмунд Карпович Кенгураев… А что?

— Благодарю вас. Как-нибудь на досуге объясню. А сейчас Лев Яковлевич, прошу… Доставьте удовольствие. Хочется отдохнуть душой, послушать художественное чтение нашего гостеприимного хозяина.

Минуту спустя обитатели комнатушки слушали негромкую и немного шуршащую речь Эфиальтыча. Пораженный Эфиальтыч сидел на диванчике и хлопал глазами. Ему никогда не доводилось иметь дела с магнитофоном. Старик поначалу довольно благосклонно воспринял этот «сюрприз». Однако в душу его все больше и больше закрадывалась тревога. Уж очень желчной и нелояльной была его речь, произнесенная в порыве хмельного откровения перед Львом Яковлевичем. Златовратский протрезвел. Сжав детские кулачки, он бросил взгляд, полный гнева, на Сопако. Лев Яковлевич стал сморкаться.

— Что за несерьезные шутки! — вспылил, наконец, Эфиальтыч.

Винокуров улыбнулся сыновней улыбкой.