Нокаут

Мало-помалу жизнь в «Идеале» вошла в свою колею. У кормила правления артели встал бесстрашный Галифе. Сотрудники навестили Тихолюбова. Доктора произнесли заковыристое латинское слово и, печально кивая головами, советовали «не терять надежды».

Вскоре уголовному розыску удалось поймать грабителей. Воры успели продать лишь каракулевую шапку Мирослава Аркадьевича, его зимнее пальто да две-три случайно прихваченные ими книжки. Как объяснили рецидивисты, «один очкарик дал пятерку за какие-то «Мысли» в сером переплете, а узбек или таджик отвалил полсотни за растрепанную книгу с чудным названием: не то «Тот говорил», не то «Так заговорил». Учебник физики еще маханули. Вот и все, гражданин начальник».

Доктора привозили несчастного Тихолюбова в его квартиру, показывали вещи, стеллаж с книгами, на котором висел картонный плакатик, выполненный собственноручно Мирославом Аркадьевичем:

«Книги никому не выдаются, ибо приобретены аналогичным способом».

Тщетно. Умалишенный, впавший теперь в меланхолию глупо улыбался и повторял как попугай устоявшуюся в его поврежденном мозгу бессмысленную фразу:

— Два миллиона талантов. Система рухнула. Отдайте мне мое миросозерцание!

Лишь однажды, когда больного пришел проведать технорук и заявил: «Вы поправитесь. Два миллиона приветов! Это я вам сказал», Мирослав Аркадьевич встрепенулся, посмотрел на сослуживца до жути умными глазами и отчеканил внятно, четко и непонятно:

— Вы сказали: «Два миллиона приветов»?!.. Наконец-то! Джон Локк, «Мысли о воспитании», серый переплет. Санкт-Петербург, 1890 год, на корешке штамп: «Библиотека Бахкентского кадетского корпуса. Отдел номер два. Номер двадцать два. Страницы сорок-сорок один».

* * *

Лев Яковлевич Сопако не считал себя жуликом потому, что органически не мог не воровать. Специализировался он на хозяйственных преступлениях и более или менее регулярно попадался. Всякий раз, как следователь клал перед собой бланк протокола допроса обвиняемого, Лев Яковлевич прежде всего заявлял о том, что имеет сообщить нечто, смягчающее его вину.

— Видите ли, — ласкал глазами следователя Сопако. — Я очень люблю своих детей. Они такие смышленные, музыкальные. Это я вам сказал. Кроме того, я страдаю клептоманией крупного масштаба.

«Гранд-клептоман» сидел часто — в соответствии с периодами развития страны. Сидел при военном коммунизме и при нэпе, в периоды индустриализации страны и коллективизации сельского хозяйства, во время Отечественной войны и в годы восстановления народного хозяйства.

Сидел понемногу. Ему везло. То выручала презумпция невиновности: прокуратура не смогла собрать достаточно веских улик; то подоспевали амнистии и актации. В лагерях Сопако чувствовал себя превосходно. Он умудрялся и там, заведуя баней или читальней, проявить свою своеобразную «любовь к детям». Соседи с удивлением, например, наблюдали, как однажды к подъезду Льва Яковлевича подъехала трехтонка и шофер, кликнув «гражданку Сопако» — женщину рыхлую, чуть ли не с пеленок жалующуюся на больное сердце, — сообщил:

— Уголек от мужа. Кланяется. Скоро домой пожалует. Грыженосец он… Да, осторожно. В корзинке сотня яиц. Принимайте гостинец.

Воровал Сопако капитально. Хапнет, обеспечит на время отсидки жену всем необходимым и бодро ожидает удобного случая покинуть места, не столь отдаленные.

Давно уже сын и дочь Льва Яковлевича обзавелись собственными детьми. Долго уговаривали они любвеобильного папашу покончить с «гранд-клептоманией» и под конец даже отреклись от отца. Но Сопако-старший оставался неумолим. «Вот доживу до пенсии, тогда посмотрим, — угрюмо говорил он. — Пусть отреклись от меня неблагодарные дети. Пусть. Но я-то их все равно продолжаю любить. Это я вам говорю!»

Тип профессионального, квалифицированного растратчика ныне окончательно вымирает. Но все же такие субъекты, вроде Сопако, еще существуют, причиняя ущерб народу и множество хлопот следственным органам, ибо запускают лапы в карман государства умело, тонко, не оставляя почти никаких следов.

При всем своем более чем интимном знакомстве с местами заключения технорук Сопако смертельно боялся «всего политического». А такое именно случилось у Сопако в Пятигорске. Приехав во время войны в этот курортный город «по личным делам», Лев Яковлевич замешкался и попал под оккупацию.

Тысячи, сотни тысяч патриотов боролись против оккупантов, саботировали их приказы, предпочитая страдания и даже смерть предательству и унижению. Но Лев Яковлевич принадлежал не к тысячам и сотням тысяч, а к единицам. Он внимательно и вдумчиво заглянул в черный глазок красивого «Вальтера» в руке обер-лейтенанта, проглотил слюну и… взялся за организацию публичного дома для гитлеровских офицеров.

Сопако вовсе не симпатизировал оккупантам и их взглядам. Он по-своему ценил Советскую власть, давшую его детям образование, специальность и прочие блага, привык жить на ее счет, пользоваться правами, предоставленными советским людям, и страшно огорчался, когда в обвинительных речах прокурора называли его «врагом, если не хуже».

Когда гитлеровское воинство, огрызаясь, покинуло Пятигорск, Лев Яковлевич не последовал примеру своего заместителя, бежавшего вместе с оккупантами. Он вышел на улицу, радостными криками встретил усталых, с красными от бессоницы глазами бойцов, быстренько связался по телеграфу с женой и вскоре (от греха подальше) обосновался в Бахкенте, поступив техноруком в небольшую артель. После окончания войны он возвратился в тихий подмосковный городок.

* * *

…Сопако сидел на своем огромном бауле, горестно вздыхая. Солнце уже покрывалось багрянцем и заваливалось за поросший леском холмик. Плакали чайки. Им, очевидно, было жаль Льва Яковлевича, ежившегося в легком коломенковом пиджачке. Старику было холодно и страшно. Где-то внизу неумолимо и вечно журчала река, ветер, ворвавшись в заросли кустарника, насвистывал реквием.

Бывшему техноруку «Идеала» захотелось есть. Раскрыв баул, он нашарил узел с неизведанными еще котлетами и стал жевать, не ощущая вкуса. Льву Яковлевичу все время почему-то казалось, что вот-вот раздвинется кустарник, появятся люди, обросшие свирепыми бородами, и начнут бить его, Льва Яковлевича. Бить долго, безмолвно, по почкам, с перерывами на перекур.

Большой рыжий муравей взбежал по штанине на его колено. Сопако встрепенулся, сбросил щелчком пришельца наземь. Однако муравей упрямо продолжал свои восхождения, добираясь до узла со снедью. Льву Яковлевичу надоела эта возня. Он поднял ногу, обутую в тяжелый «свитовский» башмак, прижал нахального муравья к земле и для верности несколько раз повертел каблуком.

Муравья не стало. Лев Яковлевич усмехнулся и неожиданно подумал: чем он сам не муравей? Сколько раз его сбрасывали, а он все лез и лез на сладкое. Настанет время, когда и он будет втоптан в землю тяжелыми рабочими башмаками.

Льва Яковлевича стали грызть муки совести. Зачем он раздавил муравья?

Вдруг захрустели ветки кустарника. Кто-то большой и сильный шел напролом, тяжело дыша. Сопако почувствовал, что ноги у него отнялись, горло сжала невидимая и могучая рука страха.

— А-а-а! — протянул знакомый баритон. — Пятигорский Бахус! Вы так замаскировались в этом кустарнике, как если бы мы договорились играть в прятки. Сутки разыскиваю! Подавайте-ка первым делом ваши котлеты.

— Мсье Коти! — радостно выдохнул Сопако. — Я было совсем голову потерял.

— Это вы еще успеете сделать.

— Боялся. Кровь на палубе обнаружили. Ширина здесь во какая. Как это вы доплыли?

Мсье Коти улыбнулся.

— Мой милый, глупый и старый малыш, — сказал он, присаживаясь на траву и потягиваясь, — вы всего лишь царь растратчиков и немного теоретик сексуальных проблем — не более. Что вы можете знать о людях? Что умеете делать: плавать, фотографировать, давать апперкоты, прыгать с парашютом, управлять автомашиной или вертолетом?.. Может быть, вы умеете убивать людей?

Сопако в ужасе вытаращил глаза.

— Ничего вы не умеете. Вы можете только воровать. Это плохо. Разожгите костер… Тоже не умеете? Придется это сделать самому.

Пьер Коти быстро развел огонь, достал из баула белье и свежий костюм.

— Перевяжите мне руку носовым платком, — потребовал он. — Я, кажется, немного перестарался… Что? Не умеете? Ничего, я научу… Саднит, черт! Впрочем, ранка пустяковая, поверхностная.

Обнаженный, в одних трусах, Пьер производил еще более внушительное впечатление. Он явно был создан для борьбы и приключений: мускулы перекатывались под белой блестящей кожей упругими шарами; тонкая талия, широкая грудь, упрямый подбородок, острый блеск глаз, четкие отработанные движения — все говорило о силе, воле, энергии и ловкости этого человека.

Коти заметил на себе завистливый и трусливый взгляд спутника.

— В здоровом теле — здоровый дух, — пояснил он. И, окинув мельком пышные формы Льва Яковлевича, прибавил: — Гнусная же у вас фигура… Это, должно быть, от сидячей жизни. Много сидите. Какой номер бюстгальтера носите? Ну-ну, не надувайте губок. Пошутить нельзя? Доложите теперь, начальник штаба, коротенько обстановочку.

Начальник штаба начал доклад, перемежаемый одобрительными возгласами жизнерадостного шефа.

— О самоубийстве французского туриста мсье Пьера Коти составлен акт. Это я вам говорю, — сообщил Сопако.

— Отлично! — перебил «погибший». — Но учтите: что бы вы мне ни докладывали впредь, я буду исходить из предположения, что говорите это вы, а не кто-либо другой. Трупа моего не нашли, надеюсь?

— Никак нет, — по-солдатски ответил начштаба, — предсмертное письмо, что вы передали Нарзановой, вручено следственным работникам. Книжку «Очерк истории философии» Ремке, которую вы привезли с собой, и Локка Нарзановых я прихватил. Это говорю…

— Именно. Это вы, а никто иной, мне говорите. Где Ницше?

Начальник штаба потупился.

— Ставлю вам двойку по поведению, — жестко отчеканил «утопленник». — Нерадиво отнеслись к заданию, не смогли стащить маленького потрепанного томика! Удивляюсь, как это вам удавалось хапать машинами и вагонами? Впрочем, вы темный человек, наверное, не любите книгу — источник знаний.

— В каюте председателя колхоза, оказывается, проживает громадный бульдог… — начал было Лев Яковлевич.

— Послушайте, гражданин, вы никогда не видели соловья-разбойника?.. Сейчас вы его, пожалуй, увидите. Не выводите меня из терпения. Причем тут бульдог?!

— Он кусается, — жалобно промолвил Сопако.

Собеседник Льва Яковлевича сделал удивленные глаза:

— Кусается? И правильно делает. Скольких трудов стоило мне установить, кто же приобрел Локка и Ницше у домушников, столь несвоевременно, буквально накануне нашего визита очистивших квартиру уважаемого Мирослава Аркадьевича!.. Нам повезло: философ и раис — председатель колхоза — оба ехали на одном теплоходе — и на тебе! На моем жизненном пути появился какой-то паршивый пес!.. Антонио из «Венецианского купца» за сравнительно незначительную сумму дал согласие вырезать из своего тела фунт мяса. А ведь вам причитается миллион! Бульдог вырвал бы от силы полкило вашего зада. Только во сне может привидеться такая фантастическая цена на старое жесткое мясо — два миллиона за килограмм!

Сопако сидел, подавленный тяжестью этих аргументов. Наконец шеф выговорился до дна и сменил гнев на милость. Плотно перекусив и запив ключевой водой сопаковские котлеты, он согрел в металлическом стаканчике немного воды, побрился и с возгласом «долой излишества!» сбрил тоненький жгутик модных усиков.

Бывший француз сразу же приобрел облик симпатичного аспиранта, увлекающегося баскетболом.

— Разрешите представиться, — церемонно раскланялся он перед опешившим «начальником штаба»: — Сергей Владимирович Винокуров, журналист. И упаси бог называть меня мсье Винокуровым. Язык вырежу!.. С кем имею честь?

— Сопако Лев Яковлевич, — как загипнотизированный, промямлил толстяк.

— Очень приятно, — одобрительно закивал головой журналист. — Артельщик, выехавший в творческую командировку для изучения рекламного дела в братских промысловых кооперациях? Итак, пора, пора, трубят рога. Недалеко Сталинград. Доберемся под видом дачников-натуралистов. Оттуда до Куйбышева — и в Бахкент. Надеюсь, бульдог и впредь будет зорко сторожить старика Ницше…

— Мсье…

— Но, но… без старорежимных церемоний, — с угрозой пробурчал бывший француз. — Я вам не какой-нибудь Лориган де Коти! Гражданин Винокуров не любит глупых шуток.

— Э… мг… кх… Винокуров! Сергей…

— Владимирович.

— Слушаю вас, гражданин Сопако.

— Сергей Владимирович!

— У нас нет… денег. Вы запретили брать что-либо из вашего чемодана. У меня же всего две сотенных…

— Не унывайте, доблестный искатель кладов! — Винокуров хлопнул огорченного Сопако по плечу и улыбнулся. — Председатель артели «Идеал» Мирослав Аркадьевич Тихолюбов поступил весьма разумно, рехнувшись от жадности. Он был великий стяжатель и скряга, как это вам известно еще по совместной работе в артели.

Сергей Владимирович сложил руки на груди:

— Как он ждал «Очерк истории философии» Ремке 1907 года издания! Ему очень хотелось заполучить два миллиона талантов, то бишь рублей. Стоило некоему Сопако сказать «Два миллиона приветов», как сумасшедший тут же отрапортовал отклик… Бедный Мирослав Аркадьевич. Не любите, гражданин Сопако, универсальный эквивалент так нежно, как бывший председатель артели «Идеал»: рискуете рехнуться.

* * *

…Странная пара шла вниз по берегу реки навстречу собачьему лаю, возвещавшему о близости жилья, парного молока и душистого сена.

Луна разлила жидкое серебро по бескрайней поверхности великой реки, посеребрила сивую шевелюру Сопако.

— Вы становитесь красивым, — серьезно заметил Сергей Владимирович. — Меня гложет зависть… Кстати, о зависти: умеет начальник штаба делать деньги?

— Сергей Владимирович!

— Ах, да! Я забыл. У вас другой уклон — деньги растрачивать. Виноват. Придется мне самому заняться изготовлением валюты… Не делайте круглых глаз! До миллионов — добрых три тысячи километров.

Винокуров захохотал, и эхо разнесло его хохот на всю округу.

— Шире шаг, мой начштаба и верный Пятница. Чувствуйте себя конквистадором, сверхчеловеком, Гулливером в стране лилипутов. Иначе и вам придется, подобно Тихолюбову, приставать к докторам с дурацкими вопросами и вопить: «Отдайте мне мое миросозерцание!»

Глава IV. Обитатели Лунной долины

Ночь окутала землю бархатным плащом, усыпанным серебряными звездами. Такие плащи носили, кажется, средневековые алхимики.

Спит деревушка, где нашли ночлег «дачники-натуралисты». Ровно дышит, по-детски закинув мускулистые руки, странный гражданин Винокуров, бормочет и улыбается кругленький Лев Яковлевич. Ему снится нечто приятное, должно быть, заветный миллион, ради поисков которого оставил он тепленькое местечко в «Идеале», уютную квартиру с двумя пианино и бесчисленным множеством вечно позвякивающих статуэток; жену — кадровую сердечницу; следователя, дотошно собиравшего данные о новом проявлении любви к детям «гранд клептомана» Сопако.

Но нейдет, видно, вещий сон Льву Яковлевичу. Вотще будет гоняться «начальник штаба» за богатством. Не найти ему двух миллионов. Сопако обманут. Жестоко обманут — точно так же, как и Мирослав Аркадьевич, который лишился рассудка от горя и, сидя сейчас на больничной койке, скорбно ковыряет в носу, оглашая притихшую в ночи палату воплями и требованиями о возврате ему, Тихолюбову, миросозерцания.

Двух миллионов нет и в помине. Они — блеф, выдумка!

…Необъятно чернобархатное звездное покрывало. И все же оно куцевато — не прикрыть им всю нашу страну. Опустится ночь одним краем на Приморье — другого едва хватает до Свердловска; погрузится в сон Поволжье — розовеет небосклон на Дальнем Востоке; смежит очи седое Прикарпатье — закипает тракторный гул на бескрайних полях Алтая и Сибири…

Вечно бодрствует социалистическая отчизна. Прорезают ночную тьму с ревом и грохотом сияющие огоньками поезда, мчатся вперегонки с солнцем стремительные «ТУ-104», величаво плывут по рекам, морям и океанам корабли…

Занимается зарево на темном небосклоне: это не спят заводы-гиганты, созданные героизмом людей, простые фамилии которых навсегда вошли в историю под общим именем — народ!

Много, очень много «ночных» профессий. Трудятся до зари рабочие ночных смен, дежурные врачи, телеграфистки и дворники, печатники и милиционеры, телефонистки и пограничники. Одни заботятся о том, чтобы к утру почувствовала себя наша страна еще сильнее, другие оберегают ее мирный труд.

Ночь.

Очень любопытные люди не спят по ночам. Загляните в освещенные окна. Это не совсем скромно, но бывает иной раз поучительно: студент, «штурмующий» толстенный фолиант накануне экзамена; влюбленный — он страдает, как это и положено влюбленному, если он не пользуется взаимностью; несокрушимый бухгалтер пишет лирические стихи…

А вот совсем странный молодой человек. Он ерошит волосы, окутан папиросным дымом. Уставившись в заглавную строку фотокопии какого-то письма, мучительно думает.

Между тем в строке этой нет никаких сверхъестественных сообщений, написано: «Я пишу вам в последний раз!»

— Почему в последний? Почему? — шепчет молодой человек, отхлебывая холодный чай. — Почерк его… Почему?

Странная личность. Столь же загадочная, как и Сергей Владимирович Винокуров. Впрочем, мы еще встретимся с загадочным молодым человеком.

А сейчас… Не пора ли, кстати говоря, поближе познакомить нас с бывшим Пьером Коти, владельцем часового магазина?

Кто он?

— Кто он?

* * *

— Кто он?

— «Викинг».