Я внук твой …

Ну, он остался с матерью старой. Так мы бабушку называли – мать старая. А мы сами туда ушли. Сто грамм хлеба за целый день дают. Мы с мамой полем, полем… Просо пололи. День проходит, – мы сто грамм маминых съедим, а мои в загашник положим, в сумочку, и бережем.

Вот мы дней десять, что ли, уж с ней там проработали или больше.

Нас еще подкормила птица… как ее… жаворонка. Яичками. Нашли яйца, вот мы с ней поели. Обидели мы эту курочку.

Потом мы пошли домой. Потому что мать старая дома осталась, Ленька остался – а ведь они голодные. Идем. А очень далеко, километров пятьдесят, наверное, идти-то. Глядим – скот гонят. Это в Пожнях было, за Черкасском, Черкасск-то мы уже прошли. Смотрим, – батюшки мои! Ленька со скотом идет! А он уже от голодухи-то пошел вот в эту деревушку и нанялся коров гонять. А бабушка… Она ж одна, есть совсем нечего, только вот этот хлебушек мы ей несем.

Здесь мы, в Пожнях, еще остались ненадолго, поработали недельку, наверное. Как раз клубника полевая пошла. Клубника пошла, мама мне и говорит: “Зинька, иди домой к матери старой. Погляди, что там. У меня что-то больно сердце кипит. А потом придешь”.

Ну ладно, я подхватила хлебушек для нее и иду. Прихожу – вроде бы, все нормально.

Я переночевала, а наутро думаю – что делать? Надо за клубникой сходить. Взяла кастрюлечку, пошла. Таскалась почти целый день. Ну, набрала я этой клубники. Почему мало набрала, потому что – все в рот, ведь есть-то хочется. К вечеру прихожу. Смотрю, – бабушка наша в окно… там еще лавка у окошка была… она на лавку села, в окно на улицу смотрит. А волосы у ней дыбом-дыбом поднялись. Я на нее поглядела, у меня аж мороз по коже пошел. Что такое?

Я говорю: “Мать старая, мать старая, хочешь клубнички?”.

Она только рукой махнула, – я скорей оттуда, из избы, убежала. Из избы убежала, на завалиночку села… Подружка пришла какая-то, болтаем. А уже как-то поздно было, – коров пригнали, все…

Батюшки мои, – мама бежит! Прибежала.

“Ну, Зиньк, ну как?”

Я говорю: “Да ничего, все хорошо”.

“Как мать-то?”

Я говорю: “Да сидит”.

Она: “Поди, – говорит, – водички мне принеси, больно пить хочу”.

Потому что бежала она, и все-таки жарко, лето… Я дверь-то открываю избяную, а бабушка, как сидела на своем месте, так и сидит, только головой пол достает. Вот так согнулась она. Я как оттуда…

Говорю: “Мам, мам, мать старая чей-то согну-у-улась…”

“Как согнулась?”

“Она, – говорю, – головой пол достает”.

Мать вошла: “Мам-мам, мам-мам…”.

А мама – готова.

Ой, батюшки мои, ну что же делать-то? Она туда-сюда… Ничего нет…

Ой, господи, да что ж такое? Ну, воды-то надо ведь, надо ее ведь обмыть. Ты знаешь, у ней… по ней вша пошла здоровая, белая. Вот именно крупная и белая. Я таких больше никогда не видела.

Потом мама обмыла ее. Попросила там соседей помочь, – никто не пришел, мама одна все… И голодная, и холодная, и даже непитая, ведь, наверное, даже не пила… Ну она меня спать положила, а сама с ней это, ночь-то провозилась. А наутро говорит: “Побегу на Батрак”.

Меня-то закрыла и сама на Батрак – это километров пять надо было бежать к тете Маше – к ее сестре.

Приходит туда: “Машк, ведь вот мать-то умерла. Что делать-то?”.

Ну что им делать?

“Мы все сами пухлые сидим”.

Хорошо, что вот Алеша говорит: “Ну, как же так? Надо помочь-то”.

Ну, Алеша с ней собрался, и вот Алеша пришел. Ты его помнишь, наверное? Пришел, – надо могилу рыть. Еще кого-то все-таки попросили. Могилу выкопали. Вот даже я не помню, как ее, на чем ее отвезли, – вот не помню, никак не помню.

А потом думаем, Боже мой, ведь надо поминку собрать. Ну, там у нас несколько кусочков хлебушка осталось. Смотрим, – наша курица одна бегает. Откуда она взялась? Ведь давно уже пропала куда-то. Мы эту курицу – оп и суп сварили. Ну вот и помянули.

Бабушка – хороший рассказчик. Она стала хорошим рассказчиком после тридцати лет вдовства. Может, она раньше и не рассказывала ничего, именно потому, что не умела. А теперь у нее уже не наворачиваются на глаза слезы, она забыла обиды и перестала надеяться. Уплыли муде по вешней воде. Осталась одна любовь.

Мама-то хорошая была. Дралась, правда, сильно… Что не так сделаю, так схватит за волосы и таскает меня по полу. А ты ведь знаешь, у меня волосы чуткие такие, иногда расчесаться больно. Всю жизнь так было, что дотронуться неприятно. А она знала об этом. Поэтому и хватала. Так ведь и ей-то жизнь выпала – не позавидуешь.

Прошлое отошло, стало уже неизменным, может быть, даже немного черно-белым. И бабушка начинает убирать из него мелочи, все случайное и личное. Она как будто превращает свою большую жизнь, все бесчисленное количество вечеров, дней и ночей, все краски и запахи, всю боль и радость в то, что можно передать другому человеку, во что-то законченное и компактное. В предание.

Ты парня-то своего за меня поцелуй. Ведь он уж большой стал, два годика скоро. И знаешь, как поцелуй? В макушечку. Именно что в макушечку. Как я говорю. Ведь я что уже для него могу сделать? Бабка совсем негодная стала. И приехать-то сама не смогу, если захочется.

Ты его люби хорошенько. Я следить буду. С того света сральницу тебе надеру, если парнишку плохо будешь любить. Запомнил, что бабка сказала?

За мной заезжает на машине молодой поляк, Тадеуш, чтобы отвезти в город Гент на чтения. Он говорит по-польски, я отвечаю по-русски.

Так мы болтаем всю дорогу. Он расспрашивает меня о жизни в России и о ценах на бензин, на автозапчасти, лекарства, золото и кожу.

Половину я не понимаю. Цен толком не знаю.

Для пробы по-дружески признаюсь ему в том, что у меня был такой дед.

– Понимаешь, Тадеуш, мы должны были пережить катарсис, чтобы строить нормальное общество. Чтобы весь тот ужас не повторился в будущем. Не исключено, что в скором будущем.

– Так. – Он взглядывает на меня. – Иле коштуэ билет до Москвы?

Нет, с такими, как он, бесполезно об этом. Вообще я замечаю, что с молодыми, особенно с нашими или которые из бывших соцстран, мне как-то труднее говорить. Самое лучшее – пожилые европейцы.

В Генте он долго ищет, где припарковаться. Крутит головой и иногда восхищенно тормозит, провожает глазами какую-нибудь дзевчину с красивыми нужками, говорит, что в славном городе Генте половина населения – студентки.

Наконец мы вылезаем из машины и находим польский книжный магазин, где продается литература из Восточной Европы. Там Тадеуш оставляет меня в компании украинцев, поляков, русских, которые из вежливости переходят на русский с моим появлением. Потом подтягиваются студентки-филологини и седогривый, похожий на Тургенева профессор-русист.

Этот профессор и ведет встречу. Он заранее просит меня говорить поподробнее. Он рассказывает, что у него был один такой русский автор, из которого приходилось вытягивать каждое слово.

– Главное, не волнуйтесь, – убеждает он меня.

А как тут не заволнуешься – почти одни наши, да еще и молодые. Про

Сибирь придется, дед тут вряд ли прокатит. В общем-то, с Сибири я начинал три-четыре года назад, пока не сообразил, что с дедом лучше получается.

– …живя там, я получил возможность взглянуть на одни и те же вещи с разных точек зрения – как москвич и как житель захолустья. Эта возможность видеть мир по-разному очень помогла мне как начинающему писателю… Сибирь – мультикультурное пространство, пример взаимопроникновения…

Тургенев, однако, переводит беседу в нужное ему русло.

– В интервью телевидению вы делились своими планами написать о вашем отце… нет, о дедушке, который был высокий чиновник в Советской России.

Значит, все-таки придется.

После выступления мне вручают бокал вина, и я оказываюсь в компании эмигрантов. Русистки уходят вместе со своим профессором.

– Нормально говорили, не переживайте. Очень мило смотрелось, только все время ногой под столом трясли. Студентки даже, я видела, в блокнотики что-то дружно записывали. И вообще не думайте, они все съедят, эти бельгийцы. Они же все немного отсталые такие, вам просто трудно понять – вы здесь не жили. А я прожила уже десять лет.

– Не слушай ее, это все пурга. Ты успел посмотреть город? Нет? Да ты че? Прекрасный город.

Накачанный, коротко стриженный мужик отводит меня в угол и не дает вставить ни слова. Его зовут Сергей.

– Я в детстве книжек начитался, правильных или неправильных – не знаю. Типа, короче, Джека Лондона. И понял – хочу увидеть Аляску.

Вот и все. Понял, чего я хочу, и начал действовать. Просто чтобы не загнить там, в поселке.

Чего нужно было сделать? Первое – прорваться на Запад, второе – бабки. И, как ты говоришь, нам повезло, что наша молодость пришлась на это золотое время. У меня портрет Горбачева дома висит, сам увидишь. Я ему по гроб жизни обязан, что он начал войска из Германии выводить.

Я как раз там очутился в то время. Первый из всех наших прорвался.

Потом уже брата вывез и все такое. И там больших мозгов-то не нужно было. Просто чуть-чуть двигаться, делать что-то. Они же все там зашевелились, забегали, крысы эти военные. Я, уже сказал, с Германии начал. Прикинь, беру сигареты у нашего прапора по сорок пфеннигов пачка и толкаю по две марки вьетнамцу в тот же день. Это только сигареты. Да, блин, там деньги текли просто. Я видел, как Аляска все ближе и ближе становится.

Потом нужно было закрепиться. Это труднее, но во всякой системе есть дырки. Нужно просто сказать себе, что ты сложнее, чем любая придуманная система, потому что ты не придуманный, а настоящий, созданный, короче, Богом. Люди же обычно живут как? Как будто они придуманные. Как роботы – придуманные и бессмертные. Это все херня.

Мы сложнее, чем мы думаем. И у нас есть куча полезных органов – голова, член, руки, жопа, мозги. Нужно просто использовать все это, а не жмотничать.

Дырка в системе была такая, что если ты платишь пять лет налоги в

Бельгии, то ты можешь стать гражданином Бельгии. Я поступил тогда в университет здесь, в Генте, и послал запрос в министерство, могу ли я по студенческой визе еще и работать, так как мне не хватает денег на еду.

Они же все тут гуманные до не моги. Пока не сообразят, что к чему.

Они мне дали право работать. И я окончил исторический факультет.

Просто мне история нравилась. И эти пять лет я потихоньку работал и платил налоги. А потом опять послал запрос. И мне дали гражданство.

Понимаешь, двух зайцев убил. Кем бы я был без образования? Сколько всего мне открылось!

Вот сейчас мне, например, интересна стала польская культура, я раз

– и язык выучил, на выставки хожу, книги польские читаю. А так бы сидел на своих бабках. Как некоторые и делают. Все-таки смотри – у меня сейчас английский, голландский и немецкий. Польский тоже выучил, жизнь как-никак интереснее становится.

А потом опять эти бабы все подпортили. Какая в жопу сейчас Аляска, когда у меня дочка тут по-русски ни одного слова не понимает? Я же ведь любимую сюда тоже вывез, пристроил. А она быстренько сориентировалась, замуж за местного вышла. Главное – я не пойму, зачем? Теперь девчонка моя по-русски не понимает, приходится с ней по-голландски говорить. Ей сейчас шесть лет исполнилось, вот летом, в августе.

Я же им дом отдал, вот такой, как этот. Полностью выкупил и отдал.

Лишь бы не говорила потом, что ее папа жмот и для себя живет.

Три раза уже судился. И три раза мне давали право на участие в воспитании, на встречи. А эта сука каждый раз потом придумывала что-нибудь. Только не пойму – зачем.

Я женщин вообще не пойму – смотри, вот сейчас моя Анка, с которой живу, не работает, не учится. Просто так живет. Ни себе, ни людям, как говорится. Жрет и женские журналы читает.

Серега ведет свой велосипед, придерживая за руль. Я иду рядом по ночному Генту вдоль какого-то канала с плавучими домами, иду ночевать к нему, воспользовавшись приглашением. Завтра смогу осмотреть город, а потом уже – на поезде к себе. Когда еще побываю здесь?

– Слушай, за книжку – вообще спасибо. Прочитаю обязательно. Если будут вопросы какие – спрашивай, помогу. Вот только ты херовенько придумал, мне кажется, со своим дедом. Извини, конечно. Но это здесь не покатит, правда. Это, знаешь, честно сказать, на старушек наших рассчитано и на всяких славистов ненормальных. Или диссиденту какому-нибудь понравится. Это – ноль-ноль-один процент покупателей.

Понял, нет? Остальным просто на русского интересно посмотреть или ностальгия давит, как у меня. А твои сложности с неправильным дедом

– это здесь никому не интересно. Никому. У всех своих забот – море просто.

Поэтому… Слышь, ресторан видишь? Блин, такие гангстера раньше его держали – караул. Пока их всех не вышвырнули из города. Чеченцы.

Все, все в Брюссель перебрались. Теперь там полный бардак устраивают.

Поэтому, короче, лучше придумать, что у тебя с дедом полное, как говорится, взаимопонимание. Понял? Тогда это – как лекарство в глянцевой обложке. Они решат, что это может помочь, это психотерапия, так сказать, за двадцать евро. А нормальный психотерапевт здесь берет не меньше сотни за прием. Так что считай.

Вот, слушай, как бы я сделал. Сейчас, я тебе говорю, девяносто процентов здесь такие же недовольные своими дедами. Кто – эсэсовец, кто – коммунист, кто – я не знаю – педофил из дедов, из бабок, да?

Скажи, нужно им читать про твои проблемы? Сто лет им на фиг не обосралось все это. Им нужен выход. Вот если ты придумаешь выход, что, типа, у вас с твоим дедом – все чудесно, тогда продажи будут.

А у тебя как раз все для этого есть. Не понял? Гляди, дарю тебе интересную схему по твоим же рассказам сегодня, да? – Серега загибает пальцы: – Первое. Дед – коммунист, душегуб, кровопийца, гноил людей в лагерях, заставлял, блин, бабку с детьми на фабрике батрачить. Внес сумятицу в последующие семейные поколения. Так?

Второе. Отец твой, его зять, да? – либерал, весь такой демократ.

Приучает сына, то есть тебя, к либеральным идеям.

Ты, блин, дитя разброда и бардака – перестройки короче, к тому же не способный к чему-то дельному, прощаешь всех, объединяешь свою семью с гуманистической идеей.

Нормальный расклад, по-моему. Это продастся, будут статьи писать в газетах. У тебя и внешность подходит, извини, конечно, – худенький, небритый, херово одетый. Главное, все эти домохозяйки с эсэсовскими папами и дедами будут покупать. А скажи, у кого сейчас нормальные отношения с предками? Только у меня, по-моему. Я к бате в прошлом году первый раз за пятнадцать лет приехал, знаешь, что там было?

Блин, вся деревня собралась. Серега – герой, типа, бизнесмен дипломированный. Батя весь сиял просто.

– Мне кажется, что сейчас писателю в России не нужно придумывать ничего, вокруг сплошная фантастика, абсурд, фикшн. Достаточно просто записывать то, что видишь, и через сто лет читатель может подумать, что у тебя было прекрасное воображение.