Помоги проекту - поделись книгой:
Здесь есть некий парадокс. Американское государство финансирует Международный валютный фонд (МВФ), который тратит значительные усилия, чтобы привить правительствам развивающихся стран вкус к низкой инфляции и сбалансированным бюджетам. Но если эти попытки завершаются успехом, в реформированной стране может вырасти доверие к национальной валюте и начаться дедолларизация. Тогда мировой спрос на доллар падает, а предложение как минимум остаётся прежним. Таким образом, формируется тенденция к обесценению американского доллара.
Впрочем, о чистом альтруизме со стороны американских спонсоров МВФ говорить трудно. Ведь фонд, помимо прочего, достаточно активно продвигает идею, что центробанкам развивающихся стран следует накапливать золотовалютные резервы, большую часть которых рекомендуется держать именно в долларах США, то есть брать пример с китайцев, японцев, тайваньцев, корейцев, сингапурцев и индийцев. А такие действия приводят к увеличению спроса на доллар. Таким образом, финансовая стабилизация означает, что частные лица теперь долларом интересуются меньше, а национальные денежные власти – больше. В результате сохраняется некий баланс, и обвала американской валюты не происходит. Однако ее стабильность по-прежнему зависит не от нее самой, а от прихотей разработчиков денежной политики в азиатских странах.
В 1990-е годы многие люди рассчитывали, что валюта объединенной Европы станет мировыми деньгами и доллар будет низвергнут с пьедестала. У них были определенные основания для таких мыслей. По населению и валовому продукту зона евро опережала США. Кроме того, в послевоенную эпоху в Западной Европе сложились традиции поддержания твердых денег, причем в Германии, например, они были более сильными, чем в Америке. А после подписания Маастрихтских соглашений 1992 года эти традиции только укрепились. Ведь страны, принявшие решение перейти на евро, взяли на себя серьезные обязательства:
1) не допускать инфляции свыше 3% в год;
2) не допускать бюджетного дефицита свыше 3% ВВП;
3) не допускать государственного долга в размере свыше 60% ВВП.
Такое самоограничение европейских правительств было уникальным, беспрецедентным шагом. В США сторонники ответственной политики могли только мечтать об этом. Казалось, евро действительно может перевернуть мировые финансы.
Однако американский доллар как был мировой валютой, так и остался. Его доля в мировых валютных резервах составляет около 70%. И даже в таких странах, как Россия, которая связана с Европой сильнее, чем с Америкой, доллар гораздо популярнее, чем евро.
Почему же европейская валюта не смогла претендовать на мировой приоритет? Можно назвать несколько причин. Вопервых, на протяжении последних 15 лет европейская экономика росла гораздо медленнее, чем американская. В результате сегодня ВВП США заметно превышает ВВП еврозоны. Судя по всему, Америка побеждает в этой гонке благодаря более низким налогам, гибкому рынку труда и меньшему количеству государственных монополий. И сегодня размер европейской экономики, хоть он в абсолютных цифрах и огромен, в сравнении со США маловат. А денежная единица малой экономики, даже если она в высшей степени надежна и стабильна, вряд ли может стать мировой валютой.
Во-вторых, крупнейшие европейские государства – Германия, Франция, Италия – не смогли выдержать маастрихтские критерии. Сегодня в этих странах дефицит бюджета не укладывается в рамки 3% ВВП и даже подступает к уровню 5%. Немецкое и французское правительства, впрочем, пытались провести реформы, сократив государственные расходы, уменьшив дефицит и сделав трудовое законодательство более гибким, но встретились с большими политическими трудностями. Во Франции массовые социальные протесты (см. выше про Пьера) привели к тому, что правительство заморозило реформы рынка труда и продвигается маленькими шажками в сфере налоговых реформ. В Германии канцлер Ангела Меркель (Христианско-демократический союз) и её министр финансов Петер Штайнбрюк (социал-демократ) намерены сократить бюджетный дефицит до разрешенных 3% уже в этом году, но это будет непросто.
Среди стран, входящих в «большую восьмёрку», только Россия и Канада сводят консолидированный государственный бюджет без дефицита. Впрочем, Россия отличается наихудшей динамикой бюджетного сальдо (разницы между доходами и расходами бюджета) – в бюджете-2006 оно на 1,8 процентного пункта меньше, чем в предыдущем году. Наиболее крупные дефициты характерны для лидеров Европейского Союза, США и особенно Японии.
Дефицит и профицит бюджета в крупнейших странах,% ВВП
Наконец, в третьих, сами денежные власти Европы оказались под влиянием мифа о реальном валютном курсе и поверили в благотворность девальвации. Они решили, что в ситуации, когда окружающий мир девальвирует свои валюты, а евро растёт, конкурентоспособность европейских товаров снизится. В связи с этим принята тактика, когда на девальвацию доллара и японской иены европейские денежные власти отвечают девальвацией евро.
Таким образом, слабость европейской политики не позволила сделать из евро валюту, качественно превосходящую доллар США. Европейские руководители сами боятся её ощутимого укрепления, а без него достичь статуса мировой валюты невозможно. Рынок чувствует эту боязнь, и все его участники понимают, что никакой «эпохи евро» в мировой экономике не будет. Европейские деньги будут обесцениваться параллельно с американскими, иногда чуть быстрее, иногда чуть медленнее, но в целом тем же самым темпом.
Как починить денежную систему
Проблема борьбы с инфляцией – это одна из самых старых задач, которые ставили перед собой экономисты. В настоящее время существует несколько рецептов победы над механизмами, которые ведут к раздуванию денежной массы. Эти рецепты укладываются в три основных подхода.
Во-первых, существует идея, что запрет на инфляционную политику должен быть зафиксирован в конституции. Данный подход поддерживают монетаристы, или сторонники чикагской школы, возглавляемой Милтоном Фридменом, а также экономисты «школы общественного выбора», или вирджинской, которыми предводительствует Джеймс Бьюкенен. И Фридмен, и Бьюкенен являются нобелевскими лауреатами.
Второй подход основан на идеях австрийского экономиста Фридриха фон Хайека. Его суть – в денационализации денег, в расчистке путей для конкуренции между разными валютами, как существующими ныне государственными, так и будущими частными.
Третий подход, наиболее консервативный, основан на классических принципах австрийской школы политэкономии, и его отстаивают такие жесткие последователи Карла Менгера и Евгения Бём-Баверка, как Людвиг фон Мизес и Мюррей Ротбард. В отличие от Хайека, Фридмена и Бьюкенена, они не получили нобелевских премий, однако их предложения наиболее просты и в наибольшей степени проверены историческим опытом.
Лидер монетаристов[9] предлагает всем государствам зафиксировать в своих конституциях, что никакой орган власти не может принимать решений, способных увеличить денежную массу больше, чем на 3-4% в год. Почему именно 3-4%? Потому что таковы максимальные долгосрочные темпы роста реального производства в экономике разных стран. Если денежная масса будет увеличиваться теми же темпами, что и реальный ВВП, то инфляция устремится к нулю. А вот если реальная экономика растёт, тогда как денежная масса остаётся стабильной, то цены будут снижаться. Монетаристы, и в этом их сходство с кейнсианцами, считают, что снижение цен само по себе вредно и опасно. Если выбирать между небольшой инфляцией и небольшой дефляцией, они предпочтут инфляцию. Вот поэтому конституционный лимит на эмиссию денег и устанавливается на таком уровне.
В истории человечества подобные конституционные нормы раньше никогда не встречались. До сих пор, если у власти находились противники инфляции, они просто старались рисовать поменьше денег, и этого вполне хватало, чтобы цены не росли. А если к рулю приходили инфляционисты, им и в голову не приходило запрещать эмиссию – своё любимое орудие экономической политики.
Логика Фридмена такова: если сторонники твердых денег когда-нибудь получат большинство, позволяющее изменить конституцию, а потом потеряют власть, то те, кто придет им на смену, уже не смогут так легко устроить инфляцию, как раньше. До тех пор, пока конституционное большинство не получат сторонники эмиссии, которые сразу отменят этот запрет.
При этом Джеймс Бьюкенен[10] указывает, что отменить конституционный запрет на эмиссию будет не так-то легко. По его теории, когда речь идет о поправках к конституции, политики рассуждают не так, как при обычном распиле бюджета. Соображения абстрактного здравого смысла и общего блага играют при этом несколько большую роль. Так происходит из-за того, что конституционные формулы мало у кого связываются с непосредственной краткосрочной выгодой, они имеют слишком обобщенный вид.
В современных условиях создание политической коалиции, которая может пробить денежную эмиссию и раздел свеженарисованных денег между участниками – дело достаточно легкое и быстро окупаемое. Но если предположить, что эта коалиция сначала должна отменить антиинфляционную конституционную поправку, то процесс затягивается. А поскольку политические альянсы недолговечны, то всякий участник такого блока в глубине души подозревает: «Вот сейчас мы отменим поправку, а потом мои партнеры по коалиции договорятся с вражеской партией Икс, а нас кинут, и эмиссионные деньги пойдут не на поддержку наших избирателей, фермеров, а куданибудь в ВПК».
Но с этой поправкой есть и другая проблема. Конституционное ограничение эмиссии не уничтожит всей «машины по производству инфляции», которая вмонтирована в государственное устройство современных стран.
Сама по себе эта мера не уменьшит влияние банковского картеля во главе с центробанком, который по прежнему будет требовать себе привилегий и особого статуса во всем, что касается денег. Никуда не денутся и политически влиятельные профсоюзы, которые постоянно и неуклонно добиваются повышения номинального уровня заработной платы. Если экономический рост не очень быстр, то такое давление должно привести или к массовой безработице (представьте, что будет, если в современной России запретят платить зарплату меньше, чем 30 тысяч рублей в месяц) или к эмиссии, которая обесценит деньги, но позволит профсоюзным вожакам отчитаться о формально достигнутом успехе. Подобные особенности современной политики заставляют экономистов искать более радикальные антиинфляционные рецепты.
В 1976 году, когда Хайек[11] уже стал нобелевским лауреатом, а его учитель Мизес скончался, этот экономист выпустил работу под названием «Denationalization of Money», что в русском издании было переведено как «Частные деньги».
Логика этой книги такова. Баланс политических сил делает невозможным, чтобы правительство воздерживалось от эмиссии. Что ж, рассуждает Хайек, если так, попробуем зайти с другой стороны и сделать нормальных субъектов экономики независимыми от инфляционистских действий правительства. Для этого достаточно, чтобы нынешние государственные валюты не считались легальным средством платежа по любым обязательствам. При заключении контракта стороны вправе указать в качестве расчетной валюты любую мыслимую единицу, и именно в этих единицах должники обязаны расплачиваться. Любая организация должна получить право выпускать собственные деньги и предлагать их публике, если та ими заинтересуется. При найме рабочей силы и при назначении любых цен заинтересованные лица будут выбирать те деньги, которые сочтут наиболее надежными и стабильными. Возникнет настоящая конкуренция.
В результате этого предложения те валюты, чьи эмитенты проводят инфляционную политику, просто перестанут пользоваться спросом. Они не будут никому нужны, и те, кто рисует эти «деньги», не смогут на них ничего купить. А популярность приобретут только те валюты, издатели которых смогут убедить публику в том, что их ценность сохранит постоянство.
Как они этого добьются? Если бы я был банкиром, выпускающим частные деньги, пишет Хайек, я бы действовал так. Прежде чем запустить в обращение свои деньги, я бы накопил достаточные резервы золота и валют, уже заслуживших репутацию. Затем создал бы надежный и заслуживающий доверия механизм по раскрытию информации об этих резервах, их публичному мониторингу. Далее, принял бы на себя официальное обязательство, что все деньги, выпущенные моей конторой, я готов в любой момент забрать обратно и выдать взамен них золото или признанную валюту по раз и навсегда установленному фиксированному курсу. И, наконец, никогда бы не выпускал больше денег, чем смогу погасить, потратив все свои золотовалютные резервы.
Остроумное предложение Хайека имеет свои специфические достоинства. В отличие от рекомендаций Фридмена, оно никак не регламентирует деятельность государственных учреждений. Центральный банк не уничтожается, и от него не требуют немедленно прекратить эмиссию. Он просто-напросто ставится в положение, где должен выбрать одно из двух: или эмитировать свои банкноты в строгом соответствии с объемом своих резервов, или смириться с тем, что они перестанут быть общепринятым платежным средством. Всё-таки здесь есть какойто выбор, определенная свобода маневра. В рамках данной системы Центробанк может выжить и стать нормальным коммерческим банком. Относительная плавность перестройки и гибкость схемы, бесспорно, увеличивают политическую реализуемость данного типа реформы.
С другой стороны, логика частных или денационализированных денег предполагает, что в каждой стране и в каждом городе параллельно будет обращаться несколько конкурирующих валют. Вместе с тем, сам смысл существования денежной единицы предполагает, что от нее тем больше пользы, чем большим количеством людей она признаётся.
Если у людей есть выбор между двумя одинаково обеспеченными и стабильными валютами, одна из которых имеет более широкое обращение, они предпочтут те деньги, которые уже приобрели популярность. (Именно поэтому большинство из нас скорее пожелает получать плату за свой труд в американских долларах, а не в канадских). Таким образом, логично ожидать, что в условиях конкуренции между валютами мы увидим постепенно усиливающийся процесс концентрации рынка и в итоге – всемирное торжество одной-единственной денежной единицы, по-настоящему доказавшей свою надежность.
Некоторые критики считают, что денежная реформа по Хайеку на ранних этапах будет тормозить этот процесс, искусственно затягивать не самое удобное состояние «мультивалютности». Кажется довольно очевидным, что в процессе хайековской конкуренции между валютами будут вытеснены все денежные единицы, которые не обеспечены на 100% золотом. Но если это так, почему бы вместо такой реформы не перейти сразу к классическому золотому стандарту?
Золотой стандарт – это система, хорошо известная в XIX веке, но в XX столетии лишь немногие экономисты решались выступить в его защиту. Самым влиятельным из этих авторов был Людвиг фон Мизес[12]. Перечислим основные элементы, из которых состоит система золотого стандарта.
Во-первых, правительство держит золотые резервы.
Во-вторых, оно выпускает бумажные купюры, банкноты.
В-третьих, государство гарантирует, что каждый, кто предъявит в государственное учреждение такую бумажную купюру, может обменять её на определённое количество золота.
В-четвертых, количество золота, на которое меняется бумажная денежная единица, определено законом раз и навсегда и указано на самой купюре.
В-пятых, золотой резерв – не меньше того количества, которое потребуется, чтобы разменять все выпущенные в обращение бумажные купюры, если вдруг они будут предъявлены к погашению одновременно.
Но и это еще не всё.
В-шестых, при размене бумажных купюр на золото металл выдаётся в виде отчеканенной монеты установленного образца, ясно определенного веса и пробы.
В-седьмых, такую же монету может получить всякий, кто принесёт на монетный двор соответствующее количество золота.
Наконец, в-восьмых, золото в любой форме может свободно и беспошлинно быть предметом купли-продажи, экспорта и импорта.
Фактически при такой системе деньгами являются не золотые монеты, а само золото, в какой форме бы оно ни существовало. Ведь государство гарантирует, что любой кусок золота легко может быть перечеканен в монету, если это потребуется его хозяину. При этом нет никаких ограничений на добычу, ввоз или вывоз металла.
Таким образом, объём денежной массы определяется не правительством, а публикой. Если люди будут добывать много золота и захотят, чтобы всё оно было перечеканено в монету, монеты будет много. Если, наоборот, добыча металла прекратится, и общественность захочет перелить монеты в слитки или украшения, монет станет меньше.
То же самое и с банкнотами – их количество в обращении определяется рынком, а не правительством. Если люди хотят пользоваться в быту звонкой монетой, они относят бумажные купюры в государственное казначейство и разменивают их на золото. Если же банкноты кажутся им более удобными, то золотые монеты отправляются в подвалы казначейства, а вместо них предъявителям выдаются бумажные деньги на ту же сумму. Система золотого стандарта позволяет свободно конвертировать друг в друга слитковое золото, монету и бумажные купюры – в любом направлении и в любом объёме. Соотношение их цены жестко зафиксировано, поскольку выпуск необеспеченных банкнот не допускается, а издержки по перечеканке слитков в монету довольно низки и стабильны.
В отличие от конституционного ограничения эмиссии и денационализации денег, золотой стандарт имеет длинную «историю успеха». В ХIX – начале XX века эта система денежной политики стала в развитых странах общепринятой. Там, где её требования строго соблюдались, не возникало практически никаких проблем с денежным обращением. Например, в Англии 1914 года цены почти всех товаров были примерно такими же, как в 1815 году, то есть в течение 99 лет инфляция держалась в среднем на нулевом уровне. В России золотой стандарт существовал с 1897 по 1914 год. Установление этой системы объединило российский финансовый рынок с мировым и способствовало притоку иностранных капиталов. Без этого притока царское правительство не смогло бы в 1906 году получить крупные займы от Франции и, скорее всего, рухнуло бы уже во время революции 1905-1907 гг. К сожалению, старый режим не смог в полной мере использовать возникшую передышку, в 1914 году вступил в Первую мировую войну и, стремясь финансировать военные расходы за счет эмиссии, тотчас уничтожил свободный размен бумажных денег на золото.
В современных условиях нет никаких объективных препятствий к тому, чтобы Россия первой в мире восстановила золотой стандарт.
Отечественные золотовалютные резервы составляют 265 миллиардов долларов, что при цене унции золота в 620 долларов равнозначно 427 миллионам унций или 14 тысячам тонн золота.
Денежная база[13] в России равна 3,3 триллионам рублей. Таким образом, на каждый рубль денежной базы приходится около 4 миллиграмм золота.
Это значит, что, если бы наше правительство обратило все свои золотовалютные резервы в золото, эти 14 тысяч тонн золота можно было бы перечеканить в 3,3 миллиарда золотых монет весом по 4 грамма каждая. На каждой из этих монет поставить клеймо «1000 рублей» и объявить, что отныне и навсегда любой, кто принесет в государственное казначейство 1000 рублей бумажными деньгами, будет взамен них получать такую монету. Это было бы очень простой и удобной пропорцией обмена. Впрочем, какое конкретно соотношение будет использоваться – не так важно. Гораздо существеннее, чтобы оно строго выдерживалось в любых обстоятельствах.
Денежная система современного мира до сих пор несёт в себе наследие мировых войн, тоталитарных диктатур и «прогрессивных» экспериментов с плановой экономикой. Время этих явлений ушло, но мышление политиков подвержено инерции. Впрочем, любая инерция рано или поздно иссякает, и возможно, мы доживём до того дня, когда человечество откажется от системы контролируемых государством необеспеченных бумажных денег.
Великая депрессия
Великая депрессия является, безусловно, самым известным экономическим бедствием западного мира в XX веке. Так называют период, начавшийся в 1929 году кризисом фондового рынка в США. Окончание Великой депрессии относят к разным моментам – встречаются интервалы 1929-1932, 1929-1936 и 1929-1939 гг. В тысячах книг и сотнях тысяч статей экономическая политика американского президента Франклина Рузвельта, который в первый раз победил на президентских выборах в 1932 году, используется как хрестоматийный пример успешного государственного вмешательства, исправившего «дефекты свободного рынка».
Широкая известность словосочетания «Великая депрессия» объясняется многими обстоятельствами. Играет свою роль то, что мировая депрессия начала свое шествие по странам и континентам с экономики Соединенных Штатов – страны, бывшей символом свободного мира вообще и свободной рыночной экономики в частности. Сказалась и необычайная глубина экономического спада, масштаб безработицы, количество разорившихся компаний и банков. Наконец, всем запомнилась невиданная в истории длительность экономического застоя, который не был преодолен до начала второй мировой войны. Так или иначе, в общественном восприятии Великая депрессия вышла за пределы собственно экономического явления, превратившись в один из символов XX века.
Чтобы понять, чем была Великая депрессия, мы должны найти ответы на следующие вопросы:
• Почему спад был таким глубоким, а фаза депрессии такой длительной?
• Какую роль в этих событиях сыграли механизмы свободного рынка, а какую – государственное регулирование?
• Почему Великая депрессия стала символом успеха государственных программ?
Но прежде чем приступить к обсуждению этих вопросов, напомним, как протекает обычная, «не великая» депрессия.
Что такое обычная депрессия?
Депрессия в экономике представляет собой одну из фаз экономического цикла. Экономическим циклом называется чередование, повторение однотипных состояний экономики, называемых фазами цикла. Экономический цикл часто называют также «деловой цикл», «цикл деловой активности», «торговопромышленный цикл», «бизнес-цикл» и т.п. Все эти названия являются синонимами, и мы будем использовать термин «экономический цикл». Ниже приводится описание фаз, и начнем мы с фазы экономического кризиса. Подчеркнем, что пока мы не приводим теоретического объяснения цикла, а ограничиваемся описанием наблюдаемых явлений (теоретической загадке цикла посвящен следующий раздел).
A) Предвестником классического кризиса является накопление непроданных запасов готовой продукции. Когда продавцы видят, что они не могут сбыть произведенное по тем ценам, на которые рассчитывали, они прекращают заказывать новые товары для пополнения товарных складов и полок магазинов. Через какое-то время признаки кризиса становятся явными – начинается обвальное падение цен практически всех товаров и услуг.
Поскольку цены на средства производства определяются доходностью того, что можно производить с их помощью, вслед за ценами на товары падают цены и на материальные активы – дешевеет промышленное оборудование, фабричные здания, складские запасы, строительная техника, офисные помещения, шахты, буровые вышки. Обесцениваются акции[14] соответствующих компаний. Акции, цены на которые взлетели до невиданных высот во время бума, дешевеют в разы, иногда – в десятки и сотни раз. Это означает гигантские финансовые потери для тех, кто купил акции, особенно в период бума и перед самым крахом.
Если в стране имеется развитый фондовый рынок (рынок акций с ежедневной торговлей по формальным правилам и публикацией итогов сделок в деловых и общедоступных СМИ), то он выполняет функции экономического барометра. Профессионалы рынка, политики и публика следят за индексами акций (сводные показатели состояния фондового рынка в целом), гадая, является ли падение цен началом кризиса или оно представляет собой обычные колебания.
Итак, вслед за падением цен на готовую продукцию падают цены на средства производства. Люди являются одновременно производителями и потребителями. Как производители, они получают доходы: предприниматели – прибыль, работники – заработную плату. Как потребители, они делают покупки. В условиях сокращения доходов они начинают отказываться от покупок. Этот процесс имеет свою последовательность – вначале откладываются те траты, которые в новых условиях представляются наименее необходимыми (например, путешествия или смена автомобиля). Замирают стройки – ведь нельзя продать даже готовые здания – жилые дома, склады, офисные комплексы и т.д. Затем дело доходит до отказа от других привычек, сформированных до кризиса – скажем, вместо того, чтобы ходить в кино каждую неделю, люди ограничиваются походом в кинотеатры раз в месяц или реже. Здесь важно то, что кризис затрагивает всех – массовый отказ от походов в кино разоряет владельцев кинотеатров, одновременная приостановка строительства практически всех новых жилых домов разоряет строительные компании, что, в свою очередь, резко снижает цены на рынке строительных материалов. Дилеры не могут продать автомобили и перестают заказывать новые у автозаводов. Произведенные, но непроданные машины загромождают производственные площади, а на банковские счета автомобильных компаний перестает приходить выручка. Они перестают закупать или резко снижают закупки металла и комплектующих и т.д.
То, что вчера было предметом ажиотажного спроса, сегодня отдается по любой цене. Но покупатели редки – сбережения многих были потрачены в период эйфории, а производство стоит – значит, нет зарплаты.
B) Экономисты называют
Однако в ее недрах идет не всем видимая работа. В период депрессии имеет место чрезвычайно низкий (по сравнению с докризисным периодом) спрос на то, что люди покупали до кризиса, но какие-то товары и услуги люди покупают каждый день. Падает спрос на предметы роскоши, милые безделушки, увеселительные поездки, хорошую одежду и обувь. Сохраняется и даже растет (за счет новых покупателей) спрос на постное масло, лук, спички, носки, картошку и т.п.
Кроме того, после – и вследствие! – кризиса выявляются те товары и услуги, которые люди признают стоящими и тогда, когда у них становится меньше денег. До Великой депрессии в Нью-Йорке работало 86 театров. В период депрессии их осталось 28, в остальные публика перестала ходить и они закрылись. Таким образом, кризис и депрессия имеют важную общественную функцию – в этот период выясняется, какое заведение, по мнению зрителей, является театром, а какое нет.
Следовательно, те ресурсы, которые до кризиса (в период бума) затрачивались на производство оказавшейся ненужной продукции, необходимо «перенаправить» на производство того, что пользуется спросом. В рыночной экономике такой направляющей силой являются решения предпринимателей. Стремясь угадать предпочтения публики, предприниматели нанимают работников, снимают или строят помещения, закупают сырье, организуют сбыт и т.д. Кризис дает им неожиданные возможности – то, что еще вчера казалось невозможным из-за дороговизны, сегодня представляется вполне рентабельным. Кроме того, экономика полна безработных – кризис разорил множество предприятий и они закрылись. Для производства это означает, в частности, снижение затрат – в отличие от ситуации подъема, когда предприниматели конкурируют за работника друг с другом, теперь они легко «переманивают» его у почти единственного «нанимателя» под названием «нет работы».
С) Итак, постепенно ситуация выправляется – понизившаяся зарплата и падение цен на ресурсы производства, а также изменившийся спрос указывают предпринимателям на новые прибыльные виды деятельности. Те банки, которые уцелели после краха, начинают выдавать предпринимателям кредиты. Рынок постепенно оживает. Это означает, что фаза депрессии закончилась, что началась новая фаза, которая так и называется –
D) По мере оживления производства зарплата и цены начинают расти, привлекая новых участников рынка. Оживление переходит в
E) Через некоторое время такой жизни подъем превращается в настоящий
F) Опытные люди, однако, уже различают признаки скорого кризиса и краха. Толчком для изменения настроения в деловом сообществе может быть что угодно. В один момент банки, еще вчера стремившиеся буквально всучить кредиты заёмщикам, поднимают процентную ставку и отказываются перекредитовывать на льготных условиях. Инвестиционные проекты больше никого не вдохновляют – всем срочно нужны наличные. Люди начинают штурмовать банки – ведь остановка инвестиционных проектов (прекращение начатых строек заводов и фабрик) запускает волну банкротств в строительстве и металлургии. Вдруг оказывается, что денег совсем не столько, сколько полагала публика, планируя свои траты. Цены падают, компании разоряются, разоряя кредитовавшие их банки, города оказываются мгновенно переполнены безработными, а склады забиты непроданными товарами. Это и есть тот
* * *
Экономический цикл появляется одновременно с промышленной революцией. До начала XIX века экономические бедствия были связаны исключительно с действием внеэкономических причин, прежде всего с войнами, эпидемиями, стихийными бедствиями и т.п. Кризисы нового типа (т.е. те, которые были фазой упомянутого выше экономического цикла), начались в XIX веке и повторялись в среднем каждые 8-10 лет: в 1825, 1837, 1847, 1857, 1866-1867, 1877, 1882-1883, 1890-1892, 1900-1902, 1907 гг. К середине XIX века кризисы стали предметом широкого внимания публики. Экономисты, однако, сумели объяснить это явление только в начале XX века. Пока кризис и цикл не имели теоретического объяснения, и сформировалась существующая и сегодня устойчивая традиция считать кризисы чем-то вроде врожденного порока капитализма.
При всех особенностях каждого из этих циклов, все они неизменно сохраняли структуру своих фаз. В каждом была и своя фаза депрессии. Максимальная продолжительность этой стадии не превышала двух лет, как правило, оживление наступало уже через несколько месяцев.
Последняя американская «нормальная» (не «Великая») депрессия имела место после кризиса 1920-1921 гг. и сменилась оживлением уже во второй половине 1922 года. К 1923 году объем промышленного производства, доходы компаний и заработная плата работников превысили докризисный уровень, а безработица сократилась с 4,8 млн. в 1921 до 0,7 млн. человек в 1923 году. Помимо абсолютных значений (в миллионах человек), безработицу измеряют также относительными величинами – долей безработных в общей численности населения в трудоспособном возрасте. Эта относительная величина в США составляла: в 1920 – 1,3%, 1921 – 11,2%, 1922 – 6,8%, 1923 – 1,7%.[15]
По сравнению со всеми предыдущими депрессиями и, в частности, по сравнению с депрессией 1921-1922 гг. период Великой депрессии представляет собой беспрецедентное явление. Объем производства приблизился к докризисному уровню 1929 года только к 1936-1937 гг. и вновь упал в 1938 году. Количество безработных в 1937-1938 гг. превышало уровень 1929-1932 гг.
Загадка экономического цикла
Люди давно заметили, что начало эпохи кризисов совпало по времени с началом эпохи свободной конкуренции и промышленной революции. Множество историков, социологов, политэкономов, политиков и публицистов сотни и тысячи раз твердили, что причиной кризисов является сама свободная рыночная экономика эпохи массового фабричного производства. На этом основании делался вывод о том, что экономический цикл и кризисы суть неотъемлемые свойства капитализма. Отметим, что успех социалистических и других учений левого толка был связан, в частности, с неудачами экономической теории в поиске причин и объяснении механизма экономического цикла.
Однако впоследствии работы экономистов-теоретиков показали, что причины цикла коренятся не в свободе рынка с ее якобы разрушительной конкуренцией и анархией производства. Цикл генерируется специфической организацией кредитно-денежной системы, причем именно теми ее свойствами, которые противоречат и свободе, и рынку.
Тот факт, что цикл начал проявляться с начала XIX века, не случаен. Именно к этому времени относится широкое распространение банковской практики частичного резервирования. Банковский бизнес представляет собой посредничество при кредитовании. Привлекая деньги вкладчиков, банк ссужает ими своих заемщиков. Таким образом, по отношению к вкладчикам банк является заемщиком, а по отношению к тем, кто берет банковский кредит, – кредитором. Разница между процентом, получаемым банком от заемщика, и процентом, который банк уплачивает вкладчику, образует – за вычетом операционных расходов – прибыль банка.
Особенно наглядно это проявляется в случае так называемых срочных вкладов, т.е. таких вкладов, которые вкладчик обязуется не забирать из банка в течение оговоренного договором периода времени. В то же время банк привлекает и вклады до востребования, открывает текущие счета частным лицам и компаниям, хранит деньги в депозитных ячейках и т.п. Все эти операции предполагают, что клиент банка в любой момент может забрать все или часть своих денег. Аналогичная возможность лежала в основе выпуска банкнот – обезличенных свидетельств, которые банк выпускал против сданных ему на хранение металлических (золотых) денег. Каждый держатель банкноты в любой момент мог потребовать ее погашения, т.е. выдачи держателю золота в количествах, равных номиналу банкноты.
На заре банковского бизнеса банки более или менее последовательно придерживались практики полного резервирования банкнот и вкладов до востребования. Обязательство предоставлять золото по первому требованию владельцев текущих счетов и банкнот гарантировалось металлической наличностью. К началу XIX века эта практика постепенно изменилась. С ростом числа вкладчиков банки стали держать не полный, а лишь частичный резерв металла, выдавая большую его часть в кредит своим заемщикам. Банкиры рассчитывали на то, что вкладчики и владельцы банкнот не будут требовать возврата положенных на счета банков денег и предъявлять все выпущенные банкноты одновременно. Постепенно люди стали обращаться с банкнотами и текущими счетами как с полноценными деньгами. Банкноты и чеки позволяли создавать деньги «из ничего». Средства вкладчиков были выданы в качестве банковских кредитов, и в то же самое время вкладчики покупали товары и услуги, рассчитываясь чеками и банкнотами, выпущенными против этих – уже использованных банком! – металлических денег.
Частичное резервирование представляет собой род мошенничества. Банки, гарантируя вкладчикам выдачу денег по их требованию, фактически обещают то, что они в принципе не могут осуществить – ведь средства вкладчиков выданы в качестве кредитов. Эта практика обязана своим существованием государственному вмешательству. В начале XIX века государство в большинстве стран изъяло договоры банковского вклада и правила банкнотной эмиссии из сферы общего коммерческого права в части исполнения обязательств. Это сделало мошенническую практику банков легальной.
Чем ниже была доля вкладов, обеспеченных металлом, тем больше было предложение банковских денег. Это увеличение предложения денег изменяло поведение участников экономики. Предприниматели начинали новые проекты и расширяли производство, полагая, что увеличенное количество денег есть свидетельство растущего спроса на их продукцию. Именно это происходит в фазе экономического подъема и бума. Проблема, однако, в том, что количество реальных ресурсов в экономике не увеличивается только из-за того, что банки эмитируют необеспеченные платежные средства. Рано или поздно публика обнаруживает, что банки построили гигантскую пирамиду кредита – все ведут дела в долг, который, в конечном счете, обеспечен все теми же металлическими деньгами. Ажиотажный спрос сменяется бегством от банковских денег – все стремятся получить не чек, не вексель, не банкноту, а металлическую наличность. Крах основанных на кредите проектов развивается по принципу домино – разорение должников приводит к разорению кредиторов. Публику охватывает паника – начинаются знаменитые «набеги на банки». До всех доходит тот простой факт, что количество выпущенных банкнот и выписанных чеков много больше количества металлических денег. Это означает, что те, кто первыми предъявят чеки и банкноты в кассы банков, имеют шансы получить по ним деньги, а те, кто опоздает – не получит ничего.
В ответ банки резко повышают ставки по кредитам и по вкладам. Первая мера призвана охладить аппетиты заемщиков, цель второй – побудить вкладчиков не забирать деньги, предлагая им за это повышенное вознаграждение. Кроме того, банки осуществляют интенсивные заимствования золота за границей и – после учреждения центрального банка – в центральном банке. Паника прекращается, прекращается отток вкладов. Какое-то время экономика пребывает в депрессии: банки более аккуратно подходят к выдаче кредитов и стараются поддерживать резервы против банкнот и текущих счетов в более или менее полном объеме. В это время и происходит та невидимая созидательная работа, когда предприниматели ищут новые сферы прибыльного приложения капитала, а работники – новых работодателей. Депрессия переходит в оживление. Это сопровождается очередным понижением процентных ставок и очередным «вбросом» необеспеченных платежных средств. Начинается новый подъем и бум, в ходе которого будут посеяны семена нового кризиса.
Экономический цикл и центральный банк
Причиной экономического явления под названием «экономический кризис», или «крах», или «рецессия», или «быстрый и неожиданный спад» является предшествующий бум. Это не шутка и не метафора – ситуация
Поделиться книгой: