Помоги проекту - поделись книгой:
В этой главе мы будем глазеть на историю, как толпа на вскрытие трупа. Нам любопытно посмотреть, как устроен лежащий на столе человек… и очень хочется знать, что будут делать его наследники.
Кто творит историю
История не сообщает нам, что чувствовали 5000 или около того норманнов в 1066 г., когда перед ними возникло побережье Англии; мы не знаем, что они ели па завтрак, и как обходились без них и тот день их жены и дочери. История не донесла до нас, как крестьяне в Тонкарвилле заговаривали теленка, у которого голова росла не в ту сторону, или сердечные слова, сказанные священником старухе во дворе церкви. Мы даже не знаем о том, как купец заметил, что его торговля оскудела с уходом рыцарей, и как он сумел поправить дела, перебравшись в Париж, чтобы сбывать ткани, привозимые из Голландии.
Вместо этого история привлекает наше внимание исключительно к событиям в самой Англии, где небольшой отряд воинов высадился на берег для боя. Их предприятие казалось совершенно безнадежным. Каким образом столь малая армия может надеяться, что хотя бы избежит уничтожения, не говоря уж о покорении целого народа? Но это и есть история… повесть о подобных примечательных военных кампаниях, о битвах, революциях, восстаниях, народных движениях, обо всем, что предположительно способствовало прогрессу человечества, обо всех якобы «хороших вещах». Потому что где бы мы были без всего этого? Никто не знает. А что если бы норманны остались дома? Что если бы они предпочли возделывать свои тюля, повышать урожай злаков, строить красивые здания и ласкать своих жен и детей? Стал бы мир от этого хуже? Неизвестно.
Однако на рынках, как и в политике, историю делают не портной, булочник или капиталист, занимающиеся каждый своим делом. Историю делают толпы портных, булочников и капиталистов, принявшихся за что-то, что далеко выходит за пределы понимания каждого из них, и что обычно является делом абсурдным и зачастую фатальным.
События XX в. были добрее к американцам, чем к их европейским кузенам. Американцы участвовали в главных войнах столетия, но их потери были существенно меньше, чем у других воюющих держав. В Первую мировую войну Франция потеряла почти 6 млн человек, США - 116 516. Во Второй мировой войне США потеряли 405 399 человек, а СССР - более 21 млн (включая жертвы среди гражданского населения). Ни один американский город не был разрушен. Не было значительных жертв среди мирного населения. Американская промышленность не была разрушена, как промышленность Германии и Японии, а, напротив, в конце войны была более мощной, чем в начале.
Таким образом, не разум сформировал веру американцев в прогресс, а… опыт. После столь длительного периода явного прогресса (прерванного лишь несколькими кварталами отрицательного экономического роста во время Великой депрессии) американцы к концу XX столетия уверовали, что прогресс - это в порядке вещей, и что достигнутый ими уровень технологического и организационного совершенства делает прогресс более быстрым, чем когда-либо в прошлом. И даже более того: многие из них думали, что временные заминки и краткие периоды регресса, испытанные страной после Второй мировой войны, преодолены и больше не повторятся. Мыслящие американцы объясняли это гигантское продвижение вперед не милостью Божьей и не благосклонностью природы, а собственной одаренностью.
К тому времени, когда достигли зрелости самые старшие бэби-бумеры23 (конец 1990-х годов), прогресс начал казаться чем-то простым, логичным и даже неизбежным. Американцы начали чувствовать себя господами экономического цикла, технологий, планеты.
Мифы прогресса
В 1959 г. в колхозе близ Львова Ярослав Чиж установил рекорд: за 5 часов 36 минут он разделал борова, превратив его в 100 кг мяса - все равно что пробежать милю за 4 минуты. Может показаться, что это не так уж быстро, но в Америке на ту же работу тратили на час больше.
Эпоха коммунизма началась сразу после изобретения телеграфа, и он оставался влиятельным после того, как повсеместными стали радио, телефон и телевизор. Но, как мы увидим, информация не защищает от преувеличений и мифов. Г-н Чиж, например, не был одинок в своей вере, что может так замечательно повысить производительность. На самом деле, согласно одному из коммунистических мифов, рост производительности должен был быть быстрым и непрерывным. Эта идея не основывалась па каком-либо опыте. Она вытекала из теории.
Подобно интернет-инвесторам, отцы-основатели коммунизма верили, что новая эпоха уже наступила. 17 марта 1883 г., выступая на похоронах Маркса на Хайгейтском кладбище, Энгельс почтил его титулом «Дарвина» экономической истории. Подобно тому, как Дарвин открыл ключевые законы эволюции природного мира, сказал Энгельс, Маркс открыл законы, направляющие ход экономической и политической истории. Эти законы, вроде закона «прибавочной стоимости», на который опиралась марксистская критика капитализма, были совсем не законами, а просто, по характеристике Пола Джонсона24, претенциозными
Миф детерминизма, например, означал, что все уже было предрешено в соответствии с описанными Марксом принципами. Миф прогресса, в соответствии с которым жизненные условия должны были улучшаться год от года, был опровергнут практикой коммунистического строительства. Миф марксистской новой эпохи утверждал, что весь мир будет воссоздан заново, причем не Богом и не природой, а волей человечества, следующего рациональным научным концепциям исторического детерминизма. Наконец, существовал еще миф о новом человеке. Марксистский новый человек, освобожденный от традиционных жестких ограничений, должен был стать совершенно другим существом. Например, его деятельность не будет связана мотивом прибыли. Ему не придется заботиться о накоплении богатства или о благосостоянии своей семьи, потому что все его материальные нужды будут обеспечены коллективным достоянием.
При всей иррациональности этих идей они были взяты на вооружение и с энтузиазмом поддерживались всевозможными деспотами и сумасшедшими XX столетия. О них не только бесконечно спорили в парижских кафе, но даже положили в основание совершенно надуманного мира.
Советские вожди, например, не видели причин (совершенно как интернет-инвесторы) для сохранения существовавших в прошлом ограничений темпов роста. Они думали, что при отсутствии частной собственности и частных предприятий можно будет не беспокоиться о циклических спадах.
Коммунистические проектировки роста стали показателями (иллюзорными) действительного роста: утверждали, что с 1913 по 1959 г. экономика СССР выросла в 36 раз. А в США за тот же период, например, она выросла только в 4 раза. Советские вожди предсказывали, что через 10 - 20 лет объем производства в СССР станет больше, чем в США.
Но даже такие темпы роста показались вялыми северокорейскому диктатору Ким Ир Сену. Если можно законом определять темпы экономического роста, рассудил он в 1969 г., чего ради ограничиваться 15%? В работе «О некоторых теоретических проблемах социалистической экономики» он провозгласил, что не существует факторов, способных замедлить темп роста социалистической экономики, а значит, можно поддерживать ежегодные темпы роста на уровне 30 - 40%. 30 лет спустя миллионы северокорейцев страдали от голода.
Киму следовало бы обратить внимание па то, как подходил к решению проблем сельского хозяйства его коллега по галлюцинациям, румынский лидер Чаушеску. Тот постановил, что его страна должна стать «лидером мирового сельского хозяйства». Он добился этого самым простым и прямолинейным образом: умножил на четыре урожайность с гектара. Согласно марксистскому мифу, колхозы должны были быть намного более производительными, чем старомодные частные хозяйства. Так что Чаушеску реализовал миф в духе самой мифологии - мифически.
Даже сами коммунистические лидеры были мифическими фигурами: г-н Джугашвили, не слишком одаренный семинарист и страстный поклонник Новой эпохи, стал «человеком из стали», Иосифом Сталиным. Ким Ир Сен сделал из себя некое божество и стал объектом поклонения для своего нищего народа.
Поражает то, с какой готовностью люди верили в подобные мифы. Американские экономисты подсчитали, что растущая экономика СССР уже составляет 50 - 60% от экономики США и продолжает расти. Несколько десятилетий СССР считался второй экономической державой мира. Но все это было ложью. Советский Союз и Северная Корея не богатели, а нищали. Производительность труда в них не росла, а падала.
Прогресс, обращенный вспять
В науке и технике ошибки способствуют росту знаний: технологии, подобно коэффициентам в актуарных таблицах, могут со временем складываться и накапливаться. Но в любви, финансах и во всем остальном люди снова и снова повторяют старые ошибки. Люди повторяют любые древние безумства, как только память о них порастает мхом забвения. Точно так же человечество использует технологии - ради прибыли, войны или даже для повышения уровня жизни - следуя глубинным циклам человеческого сердца, которое от самоуверенности алкоголика после первой рюмки сменяется падением в пучину страха и неуверенности, когда наступает время протрезвления.
«Прогресс» не есть нечто данное. Помимо циклов алчности и страха, уверенности и отчаяния существуют и другие события, не подвластные человеческим желаниям и возможностям. Когда в 476 г. рухнула Римская империя, никто в Европе не хотел стать беднее. Генетически население осталось прежним, люди не стали менее разумными, менее способными к развитию технологий, они ценили комфорт не меньше прежних поколений. И тем не менее технический и материальный прогресс остановился почти на тысячу лет. Как утверждают историки, вместо порядка, создававшего условия для труда и процветания, воцарились хаос и нищета. Кто хотел таких изменений? Почему люди допустили это? Почему они ничего не предпринимали, видя, как падает уровень жизни? Ведь, казалось бы, государственные чиновники могли выработать новую политику, чтобы восстановить порядок?
Точно так же, в 1914 г., с началом Первой мировой войны, мир, вопреки урокам войн XIX столетия, еще раз вступил на дорогу бедствий.
С военной точки зрения, война, по существу, была «выиграна» Францией в первой битве на Марне в сентябре 1914 г. Французы понесли поражение немецкой армии и заставили ее отступить па позиции, не слишком далеко отстоящие от тех, с которых она начала наступление. Подобно многим другим сражениям, битва на Марне, в которой погибло около 512 733 человек, только подчеркнула бессмысленность войны. Выигрыш, за который пришлось отдать столько жизней, был совершенно ничтожен.
Несмотря на это, «великая война» продолжалась еще четыре года. К 1916 г. бессмысленность этой бойни стала настолько очевидной, что французы были на грани мятежа. Солдаты по обе стороны фронта, не видя смысла в продолжении этого кровопролития, нередко договаривались друг с другом о прекращении огня. Старшим офицерам приходилось постоянно следить за тем, чтобы их солдаты не прекращали убивать друг друга. Когда обе стороны безнадежно завязли в окопной войне, где ни одна из них не имела ни решающих преимуществ, ни даже обоснованных военных целей, здравомыслящие люди могли бы решить, что с них довольно. Даже сегодня немногие способны предложить приемлемое объяснение того, почему народы ввязались в войну, чего они хотели достичь и почему не прекратили сражаться, когда стало ясно, что это провальная затея. Это была самая расточительная война в истории человечества, в которой более 31 млн человек были убиты, ранены или пропали без вести.
К тому же, в обычном смысле, это была не настоящая война, потому что ни одна из сторон не могла в ней ничего приобрести, да никто ничего и не приобрел.
Полет фантазии
Всего лишь за два десятилетия до этого, в начале XX в., царил дух оптимизма:
В начале XX в. род людской оповестили, что теперь люди смогут делать машины, летающие по воздуху. Неизмеримо расширились перспективы и горизонты человечества, и новые идеи появлялись с. невероятной скоростью.
Уинстон Черчилль
В самом начале нового столетия, 17 декабря 1903 г., братья Орвилл и Уилбур Райт продемонстрировали, что вожделенная мечта о путешествиях по воздуху стала реальностью. На ветреных лугах Северной Каролины впервые в истории самолет оторвался от земли и полетел.
К 1919 г. в конструировании и производстве самолетов и танков был достигнут значительный прогресс. Стало ли от этого положение человечества лучше или хуже, чем в 1914 г.? Вряд ли можно дать положительный ответ с учетом опустошения, произведенного Первой мировой войной. Перед авиацией открывались большие перспективы. Самолеты оказались очень полезны, но всего через пару десятилетий, во время Второй мировой войны, они послужили целям еще более яростного разрушения, бомбы сыпались на Лондон, был даже поврежден командный бункер Черчилля.
«Мы принимали почти за данность, что наука будет для нас и впредь источником всяческих благ, - объяснил Черчилль. По это не сопровождалось соответствующим ростом самого человека, будь то умственное или моральное возвышение. Его мозги не стали лучше, хотя работать им приходится напряженнее… Кодексы чести, морали и поведения, разделяемая сотнями миллионов страстная приверженность принципам свободы и правосудия для нас намного ценнее всего, что могут дать любые научные открытия». Человек настолько уверился в своей непогрешимости, заключает Черчилль, что «пока он лелеял иллюзию своей растущей власти над миром и ликовал по поводу новых уловок, он стал игрушкой, а теперь и жертвой всевозможных волнений и течений, вихрей и торнадо, по отношению к которым он оказался таким беспомощным, каким не бывал уже долгое время».
К концу Первой мировой войны погибло почти 8 млн человек, более 21 млн было ранено и почти 2 млн пропало без вести26, по это было лишь начало. XX в. только начинался.
Резня в промышленных масштабах
До Французской революции и индустриализации войны носили более локальный характер. Армии отправлялись в поход на короткое время, обычно на летние месяцы, когда дороги были проходимы, а время уборки урожая еще не наступило. Они творили свои бесчинства и возвращались домой. Массовые войны были редки. В вооруженных конфликтах участвовали лишь те, чья жизнь и земли были под угрозой, например, со стороны восточных варваров. Чаще имели место локальные стычки, скажем, один монарх против другого, во главе сравнительно небольшого числа наемных солдат. В 1066 г. Вильгельм Завоеватель (до того известный как Вильгельм Ублюдок) завоевал Англию с отрядом примерно в 5000 человек.
В XX в. войны, наоборот, стали массовыми. Даже гражданские лица были призваны на военную службу, чтобы выполнять вспомогательные функции. Во время Второй мировой войны американских женщин призвали на предприятия авиационной промышленности, чтобы заменить ушедших в армию мужчин. Мобилизация охватывала все население, и эти войны оказались более дорогостоящими, в плане денег и человеческих жизней, чем любые войны в прежние времена, и это несмотря на то что единственной целью этих войн было разрушение.
Почему такие войны были характерны для XX в., но не для более ранних времен? Мы предлагаем два объяснения. Первое стандартно: никогда прежде не была возможна жестокость в таких масштабах. Чтобы вести войны с промышленным размахом, потребовалась поддержка промышленности, опирающейся на постоянно обновляющиеся технологии. Второе объяснение: никогда прежде столь большое число людей не могло одновременно разделять столь много дрянных идей. Благодаря развитию средств связи люди устремились к коллективистским идеям, как мошкара на пламя. Они начинали вторить всякой бессмыслице и делали свою жизнь жалкой посредством войн и мятежей, которые не улучшали их благосостояние, а всего лишь помогали отвлечься от личных проблем.
Интернет вовсе не был таким уж революционным явлением, как воображали пророки Новой эпохи. В последние 200 лет стоимость средств связи непрерывно падала - от телеграфа к телефону, радио, телевидению и любительской радиосвязи. В сочетании с дешевой прессой все это увеличивало доступность информации почти для каждого, но одновременно облегчалось возникновение огромных толп и финансовых пузырей. В начале XX в. железные дороги, телеграф и популярные газеты сделали возможными самые большие и дорогостоящие войны в человеческой истории, в которых участвовало больше людей, чем когда-либо прежде. К концу столетия Интернет и телевидение сделали возможными самые гигантские финансовые пузыри в истории, также отличавшиеся небывалым числом участников.
Исторические оптимисты
«В мире все еще много плохого, но жизнь постоянно улучшается. Так или иначе, со временем трудности преодолеваются через новые возможности», написал в 2001 г. Портер Степсберри в летнем выпуске своего бюллетеня27. Тем самым он обозначил свою принадлежность к большой группе исторических оптимистов, технофилов и Истинно верующих в свободный рынок, таких, как Джордж Гилдер, Пол О'Нил, Джеймс Глассмеп, Лоренс Кудлоу, Майкл Мэрфи и почти все остальные благонамеренные республиканцы и демократы Запада. Все они убеждены, что поступательное движение прогресса неизбежно и неостановимо.
«Большинство людей сегодня богаче, чем 100 лет назад»28, пишет Степсберри. И сегодня они живут дольше. Это выглядит достаточно убедительным доказательством. Нет сомнений, что в будущем люди будут жить еще богаче и дольше, не так ли? Может, да, а может, и нет. Может быть, Господь шепнул на ухо Степсберри о Своих планах. А может, и нет.
В конце XIX в., как и в конце XX в., тоже казалось, что прогресс неизбежен. Люди ожидали, что прогресс охватит все стороны жизни. Мировая экономика процветала. Промышленная революция шпарила па полном газу, и ее дымный выхлоп разносился по всему миру. Из Парижа до Москвы уже можно было добраться со всеми удобствами на поезде. Лондонец мог выписывать свои ароматизированный чай прямо с Востока, а ковер - из Стамбула. Можно ли было усомниться, что это изобилие новых товаров, свободных рынков и просвещенного политического руководства - - будет длиться и впредь?
К концу XIX в. в странах Запада было искоренено рабство и вышло из употребления применение пыток (по крайней мере открытое).
Но всего через несколько лет началось движение вспять, наступила эпоха самых кровопролитных и варварских войн в истории. За 1914-1918 гг. Франция потеряла 20% молодых мужчин призывного возраста, а ведь столетие только начиналось! С 1914 по 1945 г. почти без передышки люди с невиданным размахом стреляли друг в друга, пытали, убивали, взрывали, травили газами и морили голодом себе подобных.
XX век оказался, по выражению Бжезинского, периодом «мегаубийств», жертвой которых стало почти 187 млн человек. К 1945 г. экономики почти всех крупных стран мира, кроме США, были разрушены. Япония, СССР и Германия лежали в руинах. Разрушения во Франции и Британии были незначительны, по их промышленность была переориентирована исключительно на военные нужды. Что еще хуже, обе страны оказались в руках социалистов и профсоюзов, которые настолько замедлили процесс восстановления народного хозяйства, что обе страны вскоре отстали от своих побежденных врагов - от Германии и Японии. Ни моральный, ни материальный прогресс нельзя считать гарантированным.
Резня в Нанкине
Как к этому ни относись, но миром до сих пор правят чувства: он полон греха и печали, бури и натиска, безумия и гостеприимства. История этого мира, по словам Вольтера, являет собой «собрание преступлений, глупостей и злоключений» человечества. В историю вошло то, что японская императорская армия сотворила 13 декабря 1937 г. За шесть недель сверхурочных дьявол перекрыл прежние рекорды чудовищности: 377 000 убитых.
Жертвы не были солдатами вермахта или Красной Армии. Это были мужчины, женщины и дети всех возрастов, партий и сословий. Демократы. Католики. Конфуцианцы. Каменщики… Все они сделали одинаковую ошибку - они оказались не в то время и не в том месте. Эти люди погибли не иод бомбами не разбирающих жертв воздушных налетов, как 60 000 погибших в Дрездене и 200 000 в Хиросиме и Нагасаки. Они не стали жертвами методической машины уничтожения, созданной нацистами и большевиками. Нет, их убивали поодиночке или небольшими группами, после пыток и унижений, заставив пройти через все страдания, которые смогли измыслить убийцы.
Бойня. Варварство. Зверство. Это трудно описать словами.
Когда римские легионы разрушили Карфаген, они отняли жизни примерно 150 000 человек. Тамерлан в 1398 г. убил в Дели 100 000 человек. В 1400 г. он строил в Сирин башни из черепов. Но происходившее тогда не было запечатлено на фото и кинопленке. Фотографии в книге Айрис Чань «Резня в Нанкине»
Японское общество принадлежит к числу наиболее законопослушных и учтивых. Но и здесь время от времени случаются вспышки злодейства. Ни одна нация, ни один народ не защищены от этого.
Слезы папаши Траппа
Тот, кто верит в способность человека к совершенствованию, должен объяснить многое. Потому что никогда в прошлом люди не проявляли такой ущербности, как на памяти тех, кто читает эту книгу. Во время Второй мировой войны людей уничтожали в ходе систематически организованных широкомасштабных операций, требовавших тщательной организации и планирования, с участием огромного числа людей, каждый из которых в отдельности не должен был бы оказаться таким негодяем.
Ничто из этого не станет новостью и не удивит читателя. Поражает лишь то, что средний человек, когда ему задают этот вопрос, говорит о своей вере в нравственный и материальный прогресс. Возможно, средний человек прав. Сегодня на свете живет намного больше людей, чем тысячу лет назад. И вполне возможно, что подобно тому, как люди в среднем стали более чистоплотными и выше ростом, уровень общественной нравственности слегка повысился. Но не приходится сомневаться, что прогресс, подвержен стихийным потрясениям и что нужно быть всегда настороже.
«Польский город Билгорай, раннее утро 13 июля 1942 г.» Так начинается книга Кристофера Браунинга «Люди как люди»
Солдаты 101-го батальона не были ни безмозглыми юнцами, ни нацистскими фанатиками; это были уже немолодые семейные мужчины. Полицейские батальоны не подлежали отправке на фронт. Их комплектовали из взрослых мужчин и поручали охрану общественного порядка недалеко от родных мест.
Отдавая распоряжения, папаша Трапп сделал своим людям невероятное предложение: если кто-то из пожилых солдат не чувствует в себе сил, они могут не участвовать в этом задании. После чего Трапп прибегнул к помощи разума. Он напомнил себе и своим подчиненным о логике их миссии. Евреи представляют собой угрозу для немецкой армии. Они мародерствуют. Они поддерживают террористов!
Гитлер обещал создать на завоеванных восточных землях «рай земной». Он объяснил, что очень рад тому, что Сталин развязал террористическую войну против немецкой армии, что он использует партизан для враждебных действий в тылу. «Это оправдывает уничтожение всех, кто нам враждебен, - заявил фюрер. - Естественно, что нужно как можно быстрее усмирить эту огромную страну, и именно этого мы добиваемся, расстреливая каждого, кто посмел хотя бы косо посмотреть на нас».
Война ведется против большевизма, объясняли нацисты. Евреев следовало ликвидировать, потому что они были не только евреями, но и большевиками. Все это должно было служить оправданием для обычных людей, которые и занимались систематическими убийствами. Но не все шли на это. По крайней мере один человек отказался. Хайнц Бахманн, лейтенант из Гамбурга, заявил, что не намерен участвовать в убийстве женщин и детей. Его перевели в другую часть.
А Трапп сделал то, что считал своим долгом. Но он был потрясен и старался не присутствовать при казнях. Свидетели сообщают, что он рыдал как ребенок. Кто-то слышал, как он спрашивал сам себя, почему ему досталось это грязное задание. Другой слышал, как он сказал: «Если мы не искупим этого на земле… Господи, смилуйся над нами, немцами».
Успех чреват катастрофой
Читатели, привыкшие к экономической и финансовой литературе, могут счесть паши рассуждения о военной истории неуместными. Они не правы. Именно война с особой ясностью показывает нам, каких бед могут наделать люди. Даже самые «разумные» люди время от времени теряют рассудок - в делах любви и войны, на рынках и в хозяйственной жизни. Если им повезет, то они потерпят поражение и отступят еще до того, как успевают сильно навредить. Но истинный гений, ведущий за собой толпу, может в случае удачи дойти до настоящей катастрофы.
Мы, люди, склонны льстить себе. Одаренные разумом, мы склонны ставить себя выше животных. Но любая собака, лошадь, крыса и корова, видевшие, как идут на Москву Великая армия Наполеона и вермахт Гитлера, обладала, должно быть, большим здравым смыслом. Можно сказать, что даже полевая мышь была лучше запрограммирована, чем командующий полевой армией. Предвидели ли эти боязливые пушистые зверьки, стремглав прятавшиеся в норки при прохождении армий, что вскоре будут грызть обмороженные пальцы спящих солдат или обгладывать кости павших?
Свержение Людовика XVI означало для Европы наступление новой эпохи. Спасая свои жизни, французские аристократы разбежались по всей Европе и уговаривали монархов вмешаться во французские дела и восстановить их положение и собственность. Всеобщее беспокойство достигло лихорадочного уровня после того, как революционеры отрубили головы Людовику и его жене-австриячке Марии-Антуанетте. Опасаясь за собственные шеи, европейские аристократы решили действовать.
У Франции XVIII в. были определенные преимущества, которые легко оценит современный американский читатель. Рост валового внутреннего продукта (ВВП) во Франции был, по-видимому, самым быстрым в мире. Хотя в начале столетия Франция отставала от Англии, к концу 1700-х годов она опережала ее. Что еще важнее, население Франции быстро увеличивалось. Растущее производство давало возможность прокормить большее число маленьких Жан-Люков и Мари-Элен. Страна прямо кишела ими.
Но у Франции было и одно неявное преимущество: это была первая страна Европы, которая в полной мере использовала возможности народной демократии. Кто бы захотел умирать за монарха? Какую часть своих доходов вы отдали бы Людовику, Генриху пли Францу-Фердинанду?
У Франца II, австрийского императора (и племянника Марии-Антуанетты) была профессиональная армия. Солдаты шли на войну за деньги и из страха наказания. Таков был стиль дореволюционной эпохи. Подобно предшествовавшей ей американской революции, французская превратила подданных в граждан и в полной мере воспользовалась этим.
Всего лишь через несколько лет после революции, в 1796 г., корсиканец Наполеон Бонапарт, 26-летний артиллерист, был назначен командующим армии, вторгшейся в Италию. За несколько месяцев упорных боев он доказал, что является военным гением, и стал самым популярным человеком во Франции. В то время не составляли рейтингов популярности, но если бы кто-нибудь это сделал, то в последующие 19 лет Наполеон занимал бы в них самые высокие позиции.
Благодаря череде войн и сражений, равных и неравных брачных союзов «большие батальоны» Наполеона постепенно подмяли иод себя почти всю Европу. К 1812 г. весь континент, за исключением России и Великобритании, был у его ног. Франция наслаждалась процветанием. Она была самой большой страной Европы, гордившейся самой мощной армией на континенте, а ее новая форма правления была намного эффективнее в деле высасывания жизненных соков из оболваненного населения. В начале XIX в. Франция была единственной европейской сверхдержавой.
В этот момент ничто не могло остановить Наполеона. Он делал все, что хотел. Он назначил своего брата королем Испании. Но испанцы воспротивились и начали партизанскую войну против французских войск. Потом Наполеон напал на Россию. Только гениальный полководец способен совершить такой идиотский поступок. Амбиции заурядного человека были бы обузданы задолго до этого.
Барон де Марбо в своих мемуарах о наполеоновских войнах воспроизводит примечательную сцену:
Император хотел расспросить нескольких французских офицеров, бывавших в России и знавших ее географию и ресурсы. Среди них обнаружился подполковник де Понтон - один из офицеров, отправленных Наполеоном после Тильзитского мира на несколько лет в распоряжение русского царя Александра 1. Де Понтон был очень способным и скромным.
Приписанный к топографической службе Наполеона, он не отваживался по собственной инициативе заговорить о трудностях, с которыми столкнется армия в ходе войны в России. Но когда император задал ему вопрос, де Понтон, будучи человеком чести, преданным своей стране, решил, что должен сообщить главе государства всю правду, и, не опасаясь вызвать его неудовольствие, он описал все препятствия, которые возникнут на пути Наполеона. Главным были следующие: ненадежность Литвы [где должны были разместиться тыловые службы армии]; фанатичная стойкость защитников Москвы; недостаток припасов для солдат и фуража для лошадей; пустынность территорий, которые придется пересечь французским войскам; дороги, которые делаются непроходимыми для артиллерии после нескольких часов дождя. Он особенно подчеркнул суровость русской зимы и физическую невозможность вести военные действия после того, как выпадет снег, что нередко происходит в первые дни октября. Наконец, рискуя навлечь па себя гнев императора и погубить свое будущее, отважный подполковник де Понтон встал на колени и умолял Наполена - во имя благоденствия Франции и его собственной славы - не начинать этой опасной кампании, катастрофический исход которой он предвидел.
Император спокойно выслушал и, никак не отреагировав, отпустил подполковника де Понтон.
Через несколько недель Наполеон во главе более чем 300-тысячной армии начал поход на Москву, постепенно испытывая на собственной шкуре все трудности, о которых ему поведал де Понтон. Для Франции было бы громадной удачей, если бы русские в самом начале кампании сумели одержать решительную победу. Тогда армия смогла бы, смирив свою гордость, уйти за Неман, чтобы в безопасности зализывать раны. Но французы воевали настолько хорошо, что истребили сами себя практически полностью. Добравшись до Москвы, войска Наполеона сделали неприятное открытие: русская армия перешла к партизанской войне. Город горел. Французским солдатам негде было зимовать, и у них не было еды.
Великая армия Французской республики бежала, изнуряемая на каждом шагу погодой (морозы наступили неожиданно быстро и оказались слишком сильны) и русскими партизанами. Лишь малая часть французских солдат сумела выбраться из России живыми.
Вскоре многочисленные враги напали на Францию со всех сторон. Наполеон, герой итальянской кампании, потерпел поражение, а Франция была оккупирована иностранными войсками.
Война 1870 г. с Германией
Франция начала войну с Германией в августе 1870 г. Можно прочитать историю этой войны, но так и не узнать, чего ради ее затеяли. Но штандарты были расчехлены, на призывных пунктах толпился народ, а вскоре войска уже маршировали к Рейну.
Как написал об этой войне Алистер Хорн, во всей истории трудно найти «более драматичный пример того, что греки называли перипетия или поворот судьбы»32.
Луи Наполеон был так уверен в своих силах, что войскам раздали карты только Германии, но не Франции. Увы, французской уверенности в успехе вскоре предстояло пережить рынок «медведей».
Франция должна была с вершин грандиозной гордости низвергнуться в пучину столь же грандиозного отчаяния.
После ряда незначительных сражений французы отступили, оставляя на поле боя тела убитых солдат. Армию оттеснили к Седану и окружили. По словам французского генерала Мак-Магона, французская армия попалась в «ночной горшок» и «скоро окажется в дерьме».
Потерпевший поражение император попал в плен, а Париж был осажден. К рождеству горожане уже страдали от голода. «Мы съели кота тети Рейнбур, - записала Берта Кавай 29 декабря. Мне стыдно, потому что это было такое милое животное!… У меня есть кусок собачатины, и я намерена сто замариновать и зажарить»33.
Леон Гамбетта, один из лидеров Франции, улетел из города на воздушном шаре. И в конце концов французы пришли в чувство, махнули рукой и выбросили белый флаг.
Поражение - путь к успеху
Военный разгром принес ничуть не худшие результаты, чем возможная победа. Первые четыре десятилетия после поражения оказались лучшими в истории Франции. Страна процветала. Парод богател. Цены па недвижимость росли, а люди соперничали в строительстве экстравагантных и красивых домов. Рестораны и бистро были переполнены. Художники и актеры слетались в город, как навозные мухи на помойку. Париж обновлялся и перестраивался: была возведена Эйфелева башня, проложено метро, a
Однако после поражения Франции в 1871 г. ее военачальники изучали уроки войны и планировали восстановление утраченной славы. Франция проиграла войну, но от безумия исцелилась не полностью. Что было сделано не так? - задавали они вопрос. Пришли к выводу, что действовали слишком осторожно, что следовало наступать и атаковать со всей решительностью. Идею поддержал полковник де Гранмезон: «Во время наступления лучшая гарантия безрассудство, - бредил де Гранмезон. - Нужна чрезмерность, и даже этого может оказаться недостаточно…» Вскоре превосходную тактику возвели в ранг плохой стратегии.
Поделиться книгой: